Тайна двух миров

Коридор отеля расплывался перед глазами, и Шейн не был уверен, то ли это от слёз, которые он отчаянно пытался сдержать, то ли от бешеного сердцебиения, заставлявшего кровь стучать в висках так громко, что он почти не слышал собственных шагов. Нажимая кнопку вызова лифта, он вдавил её с такой силой, будто это было единственное, что удерживало его от того, чтобы развернуться и побежать обратно в номер, к Илье, к этим его страшным и прекрасным словам, которые разорвали всё на части. В лифте он прислонился спиной к холодной металлической стене и заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Принц не имеет права являться на публику с красными глазами и трясущимися руками. Принц вообще не имеет права на слабость. Эти правила вдалбливали в него с детства, и сейчас они стали единственным якорем, удерживающим на краю пропасти. Он достал телефон и набрал Жан-Поля. Трубку взяли после первого гудка — телохранитель всегда был на связи. — Жан-Поль, — голос Шейна звучал на удивление ровно, будто он докладывал о погоде. — Я в отеле «Мэдисон». Забери меня как можно скорее. Я буду у главного входа через пять минут. — Сэр, что случилось? — в голосе телохранителя прорезалась тревога, но Шейн уже нажал отбой. Он не мог говорить. Если бы он сказал хоть слово больше, голос бы дрогнул, и тогда пришлось бы объяснять, а объяснять было нечего и некому. В холле он шёл, глядя прямо перед собой, игнорируя портье, который что-то спросил у него на прощание. Кивнул, не разбирая слов, и вышел на улицу, в холодный нью-йоркский вечер. Ночь уже опустилась на город, но огни небоскрёбов горели так ярко, что казалось, будто сейчас день. Шейн стоял у входа, вцепившись в ремень сумки, которую даже не помнил, как собрал, и ждал. Чёрный автомобиль подкатил через три минуты. Жан-Поль выскочил, открыл заднюю дверь, и Шейн нырнул внутрь, в спасительный полумрак салона. — В наш отель, — бросил он, отворачиваясь к окну. Жан-Поль кивнул и тронулся с места, не задавая вопросов. За это Шейн был ему благодарен больше, чем за все годы безупречной службы. Вопросов не было. Было только молчаливое понимание, что принцу сейчас нужно одно — чтобы его оставили в покое. Всю дорогу до отеля «Плаза», где остановилась канадская делегация, Шейн смотрел в окно на проплывающие мимо огни, не видя их. Перед глазами стояло лицо Ильи — растерянное, испуганное, с этими его серо-голубыми глазами, в которых плескалась такая боль, что Шейн физически чувствовал её где-то под рёбрами. И собственные слова: «Прости. Прости меня, Илья». Он повторял их снова и снова, беззвучно, одними губами, и от этого становилось только хуже. — Мы приехали, сэр, — голос Жан-Поля вырвал его из оцепенения. Шейн кивнул, вышел из машины и направился к лифту, даже не попрощавшись. В лифте, наконец оставшись один, он позволил себе закрыть глаза и просто стоять, чувствуя, как дрожат колени. Шестой этаж. Коридор. Дверь номера. Щелчок замка. И тогда плотину прорвало. Он сполз по двери на пол, закрыл лицо руками и разрыдался. Беззвучно, по-детски, взахлёб, размазывая слёзы по щекам и не в силах остановиться. Всё, что он сдерживал последний час, всё, что давило на него годами — страх, одиночество, отчаяние, любовь, которая оказалась слишком тяжёлой ношей, — всё выплеснулось наружу в этой тёмной прихожей чужого номера. Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту, может, полчаса. Потом поднялся, шатаясь, дошёл до спальни и рухнул на кровать, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить крик. Он кричал в подушку до хрипоты, до боли в горле, выплёскивая всю ту ярость, что копилась внутри на самого себя, на трусость, на обстоятельства, на весь чёртов мир, который устроен так, что двое людей, любящих друг друга, должны прятаться и бояться. Потом наступило затишье. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал только пустоту. Тело было ватным, голова чугунной, а в груди зияла дыра, которую ничем нельзя было заполнить. Телефон завибрировал. Шейн даже не посмотрел на экран — он знал, кто это. Вибрация повторилась ещё и ещё. Сообщения, звонки, снова сообщения. Он не отвечал. Не мог. Потому что если бы он услышал голос Ильи, то сорвался бы и побежал обратно, сломя голову, наплевав на всё. А бежать было нельзя. Он сделал единственно правильный выбор — разорвал эту связь, пока не стало слишком поздно. Пока они не увязли в этом болоте с головой. Ночь тянулась бесконечно. Шейн метался по номеру, от стены к стене, от окна к двери, не в силах найти себе места. Он садился в кресло, вскакивал, подходил к окну, смотрел на спящий город и снова возвращался в кровать, чтобы уткнуться в ту же мокрую от слёз подушку. Мысли роились в голове безумным хороводом, и ни одну из них нельзя было остановить. «Это конец. Ты сам всё разрушил. Он тебя ненавидит. Нет, он не ненавидит, он написал "прости". Какая разница, что он написал? Всё равно это конец. У вас нет будущего. Ни в этой вселенной, ни в какой другой. Ты принц, он сын президента России, вы враги по определению. Что ты себе навыдумывал? Сказку? Взрослые люди не верят в сказки.» К утру он принял решение. Твёрдое, окончательное, как приговор. Надо забыть. Вырезать эту часть жизни, как хирург вырезает раковую опухоль, — больно, кроваво, но необходимо, чтобы выжить. Он больше не будет читать сообщения, не будет отвечать на звонки, не будет искать встреч. Всё кончено. Он включил телефон, чтобы дать указания Жан-Полю о возвращении в Оттаву, и тут же экран взорвался уведомлениями. Семнадцать пропущенных от «Лили». Двадцать три сообщения. Шейн пробежал взглядом по первым строчкам, не открывая: «Шейн, пожалуйста, ответь.» «Я не знаю, что произошло, но мы должны поговорить.» «Прости, если я сказал что-то не то. Я не это имел в виду.» «Шейн, умоляю...» Он удалил всю переписку, не читая. Заблокировал контакт. Выдохнул. И почувствовал, как внутри что-то окончательно оборвалось.

***

Я не знаю, сколько просидел на кровати после того, как за ним захлопнулась дверь. Минуту? Час? Время перестало существовать. Я смотрел на дверь и ждал, что он вернётся. Что это была какая-то дурацкая шутка, приступ паники, который сейчас пройдёт, и он войдёт обратно, извинится, и мы будем лежать в обнимку и смеяться над тем, как глупо всё вышло. Но дверь не открывалась. Я поднял телефон и написал ему: «Прости. Я всё испортил.» Потом набрал его номер. Сброс. Ещё раз. Сброс. Ещё и ещё. Абонент недоступен. Я писал сообщения, одно за другим, умоляя ответить, объяснить, просто дать знак, что он жив, что с ним всё в порядке. Тишина. И тогда меня накрыло. Сначала пришло отчаяние — липкое, тягучее, как патока. Оно заполнило лёгкие, не давая дышать. Я любил его. Я сказал ему об этом. А он сбежал. Значит, я ошибся. Значит, все эти месяцы, все эти взгляды, прикосновения, слова — всё было не тем, чем мне казалось. Для него это была просто игра. Просто секс. Просто способ убить время. А я... я повёл себя как влюблённый дурак. Потом пришла ненависть. К себе. К своей дурацкой импульсивности, к этому языку без костей, который вечно лезет поперёк батьки в пекло. Зачем я сказал это? Зачем? Мы же договорились. Без чувств, без обязательств, без драмы. Я сам предложил эти правила, я же их и нарушил. Идиот. Я вскочил и заметался по номеру, натыкаясь на мебель, пиная разбросанную одежду. Хотелось разбить что-нибудь, заорать, догнать его, схватить за плечи и трясти до тех пор, пока он не объяснит, в чём дело. Но бежать было поздно. Он ушёл. И заблокировал меня. Я упал на колени посреди комнаты и засмеялся. Истерически, надрывно, сам над собой. Красивая история. Сын президента России влюбляется в принца Канады. Они трахаются по отелям, пишут нежные письма, а потом принц сбегает при первых серьёзных словах. Классика. Можно снимать кинокино или писать фанфики. Смех перешёл в рыдания. Я не плакал с тех пор, как сломал колено и понял, что хоккея больше не будет. Но тогда была физическая боль, а это... это было хуже. Это выворачивало наизнанку, высасывало все силы, оставляло после себя только пустоту и горький привкус на губах. Утром я улетел в Москву. Сидел в самолёте, уставившись в иллюминатор, и прокручивал в голове каждую секунду нашей последней встречи. Может, я не так выразился? Может, надо было сказать не «люблю», а «ты мне очень дорог»? Может, он просто испугался громких слов, а если бы я нашёл другие... Но какие? Я не знал. Я ничего не знал. Я знал только, что потерял его.

***

Неделя первая. Шейн. Оттава встретила его промозглым ветром и серым небом. Шейн вернулся во дворец, закрылся в своих покоях и сказал всем, что болен. Мать приносила ему суп и смотрела с тревогой, но вопросов не задавала. Отец заходил, садился в кресло у окна, молчал и уходил. Он не мог есть. Не мог спать. Лежал на кровати и смотрел в потолок, или сидел у окна и смотрел на дождь, или бродил по комнате кругами, как зверь в клетке. Каждая мелочь напоминала об Илье. Свитер, в котором он был в Чикаго, всё ещё хранил его запах — Шейн зарывался в него лицом и задыхался от боли. Хоккей по телевизору — он переключал канал, но всё равно слышал знакомые крики болельщиков. Кленовый сироп за завтраком — он смотрел на бутылочку и видел перед собой почерк Ильи: «Ты слаще». Он запретил себе думать о нём. Приказал мозгу: не смей. Но мозг не слушался. Каждую свободную секунду, каждую минуту, когда не нужно было улыбаться на официальных мероприятиях, мысли возвращались к Илье. Как он там? Что делает? Тоже мучается или уже забыл? Наверное, злится. Имеет полное право. Родители пытались вытащить его из этого состояния. — Шейн, — мать присела на край кровати вечером на пятый день. — Ты должен сказать мне, что случилось. Я схожу с ума от беспокойства. — Ничего не случилось, мам. — Он лежал, отвернувшись к стене, чтобы она не видела его лица. — Просто устал. Работа. — Ты врёшь. И врёшь плохо. — Её голос дрогнул. — Это из-за того человека, да? Из-за твоего друга? Шейн молчал. Он не мог сказать правду. Не мог признаться, что влюбился в сына президента страны, которую в Канаде привыкли считать врагом. Не мог сказать, что этот человек признался ему в любви, а он сбежал как трус. — Мы больше не общаемся, — выдавил он наконец. — Всё кончено. — Ты поэтому так убиваешься? — Я не убиваюсь. Я просто... переживаю. Мать вздохнула и погладила его по голове. — Если хочешь поговорить — я рядом. Всегда. Когда она ушла, Шейн снова уткнулся лицом в подушку. Разговор не помог. Ничто не помогало.

***

Неделя первая. Илья. Москва встретила его снегом и холодом, которые, казалось, проникли внутрь и заморозили всё живое. Он вернулся в свою квартиру, забрался под одеяло и не вылезал три дня. Телефон лежал рядом, немой и тёмный. Он проверял его каждые пять минут, надеясь на чудо, но чудес не случалось. Отец звонил, требовал явиться на какой-то приём. Илья послал его куда подальше через помощника. Впервые в жизни он позволил себе такую роскошь — плюнуть на обязанности и просто лежать, глядя в стену. На четвёртый день он заставил себя встать, принять душ, побриться. Посмотрел в зеркало и увидел там чужого человека — осунувшегося, с тёмными кругами под глазами, с затравленным взглядом. — Красавец, — сказал он своему отражению. — Влюбился, называется. Он попытался вернуться к работе. Поехал в фонд, поиграл с детьми, но мысли были далеко. Коля спросил: — Дядя Илья, ты сегодня какой-то грустный. Тот друг, про которого ты рассказывал, он обидел тебя? Илья улыбнулся через силу. — Нет, Коль. Это я его обидел. Сам не знаю как. Дома он снова садился за стол и смотрел на чистый лист бумаги. Хотелось написать ему письмо. Объяснить. Попросить прощения. Но что писать, если он заблокирован? И потом — сколько можно унижаться? Он сделал первый шаг, сказал то, что чувствовал, и его отшили. Значит, не судьба. Но легче от этого не становилось.

***

Илья пытался достучаться до Шейна всеми возможными способами. Он создал новый аккаунт в мессенджере и написал с него: «Шейн, это я. Пожалуйста, ответь. Нам надо поговорить. Я не требую ничего, просто объясни, почему ты ушёл. Я имел в виду не то, что ты подумал. Ну, не совсем то. Я не знаю, что я имел в виду. Просто дай мне шанс всё исправить.» Прочитано. Молчание. Он нашёл адрес электронной почты, который Шейн использовал для рабочих контактов, и отправил письмо. То же самое. Тишина. Он звонил с разных номеров — его сбрасывали сразу, как только он произносил «алло». Через две недели он сдался. Понял, что бесполезно. Что Шейн принял решение и не собирается его менять. Что остаётся только жить дальше, делать вид, что ничего не было, и надеяться, что когда-нибудь эта боль притупится. Но она не притуплялась.

***

Он ждал. Чего — сам не знал. Каждое утро, просыпаясь, он первым делом смотрел на телефон, хотя точно знал, что сообщений не будет. Он заблокировал Илью, отрезал все пути, но где-то в глубине души теплилась дурацкая надежда, что тот найдёт способ, пробьётся, заставит его передумать. Илья не пробивался. После нескольких дней атак наступила тишина, и от этой тишины становилось только хуже. Значит, он сдался. Значит, ему всё равно. Значит, те слова ничего не значили. Шейн злился на себя за эти мысли. Он сам во всём виноват. Сам убежал, сам заблокировал, сам оборвал все связи. Чего он ждёт? Что Илья будет вечно обивать его пороги? Унижаться? Имеет право на гордость. Но сердце упрямо твердило: позвони. Напиши. Скажи, что ты был неправ. Что ты любишь его. Что просто испугался. Он не звонил. Не писал. Молчал и медленно сходил с ума.

***

Он тоже ждал. Надеялся, что однажды телефон завибрирует и на экране высветится «Джейн». Что Шейн одумается, переборет свой страх и даст им шанс. Телефон молчал. Илья пытался убедить себя, что это к лучшему. Что их отношения всё равно были обречены. Что рано или поздно это случилось бы. Что он справится. Он всегда справлялся. Но по ночам, когда город засыпал и нечем было отвлечься, он снова и снова прокручивал в голове их последнюю встречу. Её начало — как Шейн влетел в номер, как они набросились друг на друга, как хорошо им было вместе. И её конец — дверь, захлопнувшаяся перед носом, и тишина. Отец заметил его состояние и, вместо того чтобы посочувствовать, злорадствовал. — Что, сынок, жизнь налаживается? — спросил он как-то за ужином, глядя на Илью с довольной усмешкой. — Вижу, ходишь сам не свой. Проблемы с личной жизнью? — Нет у меня личной жизни, папа, — огрызнулся Илья. — И никогда не было. — Вот и славно. — Отец отпил вина. — Нечего тебе с этой ерундой время терять. Займись делом. Илья промолчал. Ему нечего было ему ответить.

***

Прошёл месяц. Два. Три. Шейн научился жить с этой болью, задвинув её в самый дальний угол сознания. Он снова улыбался на публике, выполнял обязанности, даже шутил иногда. Родители перестали смотреть на него с тревогой. Жизнь вошла в привычную колею. Но по ночам, когда никто не видел, он всё ещё доставал из тайника письма Ильи и перечитывал их, водя пальцем по строчкам, будто пытаясь вернуться в то время, когда всё было просто и сложно одновременно. Накануне его двадцать пятого дня рождения мать зашла к нему в комнату. — Шейн, завтра большой приём. Мы пригласили много гостей, в том числе международную делегацию. Ты должен быть в форме. — Я всегда в форме, мам. — Знаю. — Она помолчала. — Там будут... из России. Президент Розанов с сыновьями. Ты как, справишься? У Шейна ёкнуло сердце, но лицо осталось невозмутимым. — Конечно, мам. Это же просто работа. Она кивнула и вышла. А Шейн закрыл глаза и выдохнул. Илья будет там. Через столько месяцев он снова его увидит. И не имеет права даже подойти.

***

Приём проходил в главном бальном зале дворца. Тысяча свечей, оркестр, цветы, сверкающие люстры. Шейн стоял у входа, принимая поздравления, пожимая руки, улыбаясь. Всё как обычно. Всё как всегда. Когда объявили делегацию Российской Федерации, у него перехватило дыхание. Президент Розанов вошёл первым — важный, надменный, с тяжёлым взглядом. За ним следовал старший сын, Алексей, — точная копия отца, только моложе. А потом... Илья. Он был в идеально сидящем чёрном костюме, волосы уложены, лицо спокойно и непроницаемо. Но когда их взгляды встретились, Шейн увидел в его глазах всё ту же боль, что чувствовал сам. Всего на секунду. А потом Илья отвернулся и уставился куда-то в сторону. — Ваше Высочество, — президент Розанов протянул руку, и Шейн пожал её, чувствуя, как дрожат пальцы. — Поздравляю с двадцатипятилетием. Отличный возраст. В моей стране в этом возрасте уже министрами становятся. — Благодарю, Ваше превосходительство, — Шейн выдавил дежурную улыбку. — Мы все развиваемся в своём темпе. Президент хмыкнул и прошёл дальше, увлекая за собой старшего сына. Илья задержался на секунду, посмотрел на Шейна — долгим, странным взглядом, в котором смешались горечь, обида и что-то ещё, неразборчивое, — и пошёл следом. Весь вечер Шейн чувствовал на себе этот взгляд. Где бы он ни был, с кем бы ни разговаривал, он знал, что Илья смотрит на него. Это жгло, раздражало, выбивало из колеи, но подойти и сказать «хватит» он не мог. В какой-то момент он не выдержал и выскользнул на балкон, подышать воздухом. Ночь была тёплой, звёздной, и Шейн опёрся на перила, глядя в сад и пытаясь успокоиться. — С днём рождения, — раздалось за спиной. Он обернулся. Илья стоял в дверях, заложив руки в карманы, и смотрел на него. Без насмешки, без злости — просто смотрел. — Спасибо, — ответил Шейн, чувствуя, как пересыхает в горле. — Как ты? — спросил Илья, делая шаг вперёд. — Нормально. А ты? — Тоже нормально. Пауза. Тяжёлая, неловкая, наполненная всем тем, что осталось невысказанным. — Илья, я... — Не надо. — Илья поднял руку. — Я не за этим пришёл. Просто... хотел убедиться, что ты в порядке. И всё. — Я в порядке. — Вижу. — Илья усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Ладно, пойду. Отец хватится. Он развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. А Шейн остался стоять на балконе, чувствуя, как внутри разливается знакомая боль. Всё правильно. Так и должно быть. Они чужие люди.

***

Прошло ещё два с половиной месяца. Я научился жить с этой пустотой внутри, заполняя её работой до изнеможения, спортом, бесконечными поездками по благотворительным фондам. Коля из детского дома, тот самый мальчик, с которым я подружился, теперь называл меня «дядя Илья, который всегда грустный, но добрый». Я смеялся, когда слышал это, и думал: «Если бы ты знал, Коль, из-за кого я грустный». Но вслух, конечно, ничего не говорил. В тот день я должен был сопровождать группу юных хоккеистов из моего фонда на товарищеский матч в пригороде Торонто. Обычная поездка, каких у меня было уже множество. Сборы, перелёт, автобус до ледового дворца. Всё как всегда. Всё как всегда, кроме одного: я знал, что нахожусь в одной стране с Шейном. Знал, что он где-то там, в Оттаве, возможно, занимается своими королевскими делами, и, скорее всего, даже не вспоминает обо мне. Или вспоминает? Я запретил себе об этом думать. Ледовый дворец был небольшим, провинциальным, с потемневшими от времени трибунами и запахом старого льда, который я так любил с детства. Ребята из моей команды разминались, тренер давал последние указания, а я сидел на трибуне и просто смотрел, как они катаются, как ловят шайбу, как радуются каждой удачной передаче. В этом было что-то очищающее. Хоккей никогда не врал. В хоккее всё было честно: шайба либо в воротах, либо нет. Игра началась. Я кричал, подбадривал, свистел, когда судья принимал спорное решение. Наши проигрывали, но боролись до последнего, и это было главное. В перерыве я спустился в раздевалку, чтобы поговорить с тренером и ребятами. Мы обсудили тактику, я сказал пару ободряющих фраз, и когда второй период начался, я снова поднялся на трибуну. И тут я увидел его. Шейн сидел в самом дальнем углу, почти скрытый тенью от колонны. На нём была простая тёмная куртка, никаких признаков охраны или свиты. Он смотрел на лёд, но я видел, что мысли его далеко. Я замер, боясь дышать. Что он здесь делает? Следит за мной? Случайно приехал? Или... Второй период пролетел как в тумане. Я не видел игры. Я видел только его профиль, освещённый тусклым светом арены. Видел, как он хмурится, как кусает губы, как проводит рукой по волосам — этот жест я помнил так хорошо, что у меня защемило сердце. Когда прозвучала сирена, я вскочил и бросился вниз, к раздевалкам, сам не зная зачем. Мне нужно было... что? Поговорить? Убедиться, что он настоящий? Просто быть рядом? Я забежал в коридор, ведущий к служебным помещениям, и вдруг понял, что не знаю, куда идти. Толпа вокруг схлынула, остались только работники арены да редкие зрители. Я прислонился к стене, пытаясь отдышаться, и решил зайти в туалет, чтобы умыться и привести мысли в порядок. Туалет был обычным для таких мест: кафельная плитка, тусклый свет, запах хлорки и сырости. Я подошёл к раковине, пустил холодную воду и наклонился, чтобы ополоснуть лицо. Вода обжигала кожу, но это помогало сосредоточиться. Я поднял голову, посмотрел в зеркало — и увидел за спиной чужое отражение. Мужчина в чёрной толстовке с капюшоном, надвинутым на глаза. В руке у него что-то блеснуло. Я даже не успел разглядеть, что именно, как почувствовал резкую, обжигающую боль в животе. Я отшатнулся, ударившись спиной о раковину, и только тогда увидел нож. Лезвие вошло в меня по самую рукоятку, и в следующую секунду мужчина выдернул его и ударил снова. И снова. Я не кричал. Не мог. Воздух вышел из лёгких, и вместо крика получился только хриплый выдох. Я сползал по стене, оставляя на кафеле кровавый след, и видел, как нападавший разворачивается и выбегает в дверь. «Вот и всё», — мелькнула мысль. — «Доигрался, Розанов. С кем ты связался?» Я попытался зажать раны руками, но пальцы скользили по мокрой, горячей крови. Её было так много. Слишком много. Я закрыл глаза и вдруг услышал крик. Не свой — чужой. Знакомый до боли, родной, от которого сердце пропустило удар. — Илья! Я открыл глаза. Шейн стоял в дверях, бледный как смерть, и смотрел на меня. На мои руки, залитые кровью. На лужу, которая растекалась по кафельному полу. — Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет... Он бросился ко мне, упал на колени, прижал руки к моему животу, пытаясь остановить кровь. Его пальцы дрожали так сильно, что он с трудом удерживал их на месте. — Шейн... — прохрипел я. — Ты... — Молчи! — рявкнул он, и в его голосе было столько ужаса, что я послушался. — Не смей разговаривать, слышишь? Скорая! — закричал он куда-то в сторону. — Кто-нибудь, вызовите скорую! Он снова повернулся ко мне, и я увидел, что по его щекам текут слёзы. Он плакал. Мой сдержанный, вечно контролирующий себя принц плакал навзрыд, прижимая руки к моим ранам и трясясь всем телом. — Держись, — повторял он. — Держись, пожалуйста. Ты не можешь умереть, слышишь? Ты не имеешь права. Илья, пожалуйста... Я хотел сказать ему, что всё будет хорошо. Что я не умру. Но язык не слушался. В глазах темнело, и последнее, что я видел перед тем, как провалиться в беспамятство, — его лицо, залитое слезами, и его губы, шепчущие моё имя.

***

Я не помню, как вызвал скорую. Не помню, как оттаскивал его от стены, как пытался остановить кровь своим пиджаком, как кричал на людей, которые собирались вокруг. Всё превратилось в какой-то кошмарный калейдоскоп: лица, голоса, сирена, белые стены больницы. В приёмном покое его сразу увезли в операционную. Я остался в коридоре один, и время остановилось. Я сидел на жёстком пластиковом стуле, вцепившись руками в колени, и смотрел на красную лампочку над дверью. Она горела, не мигая, и казалась мне глазом какого-то чудовища, которое следит за мной и ждёт. В голове было пусто. Ни одной мысли. Только одно ощущение — липкий, холодный ужас, который заполнял всё тело, не оставляя места ни для чего другого. Я видел кровь. Видел, как она текла у него между пальцев. Видел его глаза, мутные, затухающие. Видел, как он пытался улыбнуться мне, даже в таком состоянии. «Если он умрёт...» Я запретил себе думать об этом. Запретил, но мысли лезли сами. Что я тогда буду делать? Как жить дальше? Зачем вообще жить, если его не станет? Я вспомнил тот вечер в Нью-Йорке. Как он сказал мне эти три слова, а я сбежал. Как заблокировал его, не дал шанса объясниться. Как врал себе, что так правильно, что так безопасно. Какая к чёрту безопасность, если он сейчас там, на операционном столе, и неизвестно, выйдет ли оттуда? Я ненавидел себя. За трусость, за слабость, за то, что потратил месяцы на дурацкую гордость, когда мог быть рядом с ним. За то, что последние его слова, которые я слышал, были «я люблю тебя», а я ответил молчанием и дверью, захлопнутой перед носом. Мимо проходили медсёстры, врачи, кто-то пытался со мной говорить. Я не слышал. Я смотрел на дверь и ждал. Час. Два. Три. Я не знаю, сколько времени прошло. Я потерял счёт минутам. Телефон разрывался — мать, отец, Жан-Поль, пресс-служба. Я сбрасывал всё, даже не глядя на экран. Плевать. Пусть думают что хотят. Пусть исключают из списка наследников. Пусть весь мир катится к чёрту, если он... Лампа над дверью погасла. Я вскочил, и у меня подкосились ноги. Пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Дверь открылась, и вышел хирург — уставший, с красными глазами, в окровавленной форме. — Вы родственник? — спросил он. — Я... — голос сорвался. — Друг. Очень близкий друг. Он жив? Хирург устало кивнул. — Жив. Операция прошла успешно. Три ножевых ранения, одно задело печень, но мы остановили кровотечение. Ему повезло, что вы вовремя вызвали скорую и пытались остановить кровь. Ещё бы несколько минут — и мы бы не успели. У меня подогнулись колени, и я сполз по стене на пол. Жив. Он жив. Я закрыл лицо руками и разрыдался. Второй раз за эти месяцы. В голос, не стесняясь, не думая ни о чём. Хирург, кажется, что-то сказал и ушёл. А я сидел на холодном полу больничного коридора и плакал от облегчения.

***

Меня пустили к нему только через час. Сказали, что он ещё слаб. Я вошёл в палату и замер у двери. Он лежал на больничной койке, весь перемотанный бинтами, с капельницами в обеих руках, с трубками, ведущими куда-то под одеяло. Лицо было бледным, почти серым, под глазами залегли тени. Но он дышал. Грудь поднималась и опускалась ровно, спокойно. Я подошёл и сел на стул рядом. Взял его руку — тёплую, живую — и прижался к ней губами. И снова слёзы потекли по щекам. — Илья, — прошептал я. — Илья, прости меня. Прости за всё. Он не отвечал. Он спал. Я сидел так, держа его за руку, и смотрел на него. На каждую чёрточку лица, которую так хорошо знал. На светлые волосы, разбросанные по подушке. На шрам над бровью — откуда он у него? Я раньше не замечал. На родинку на щеке. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Что, если бы я не пошёл в тот туалет? Если бы решил уехать сразу после игры? Если бы не увидел того мужчину, выбегающего из двери? Стоп. Мужчина. Я вспомнил, как столкнулся с ним в дверях. Высокий, в чёрной толстовке, капюшон надвинут на глаза. Он чуть не сбил меня с ног и побежал к выходу. Я тогда не придал значения — мало ли кто спешит. А потом увидел кровь на полу. Это был он. Тот, кто напал на Илью. Я сжал его руку крепче и поклялся себе, что найду этого ублюдка. Но сначала — Илья.

***

Он открыл глаза через четыре часа. Сначала просто смотрел в потолок, не понимая, где находится. Потом повернул голову, увидел меня, и в его глазах мелькнуло удивление. — Шейн? — голос был хриплым, слабым. — Ты... ты здесь? — Здесь, — я сжал его пальцы. — Никуда не уйду. Он попытался улыбнуться, но поморщился от боли. — Не улыбайся, — сказал я. — Тебе нельзя. — Тебе виднее, — прошептал он. — Что случилось? Я помню только... нож. И ты. — Тебя ударили. Три раза. — Мой голос дрогнул. — Ты потерял много крови. Тебя прооперировали. Сказали, что ты будешь жить. — Повезло, — выдохнул он. — Повезло? — я не выдержал. — Илья, я думал, что ты умрёшь. Я сидел в этом коридоре четыре часа и думал, что ты умрёшь, а я даже не успел... не успел сказать тебе... Я замолчал, потому что голос сорвался окончательно. Слёзы снова потекли по щекам, и я не мог их остановить. Я прятал лицо, но он видел. Он всё видел. — Шейн, — позвал он тихо. — Посмотри на меня. Я поднял голову. Он смотрел на меня своими серо-голубыми глазами, и в них было столько тепла, что у меня защемило сердце. — Не плачь, — сказал он. — Я жив. Я здесь. — Знаю, — я вытер слёзы рукавом. — Знаю. Но я так испугался, Илья. Ты не представляешь. — Представляю. — Он слабо сжал мою руку. — Я тоже испугался. Когда понял, что могу умереть, я подумал... я подумал, что больше никогда тебя не увижу. Что не услышу твой голос. Не увижу твои веснушки. Не скажу тебе... Он замолчал, закашлялся. Я приподнял его, помог сделать глоток воды из поильника. — Не говори ничего, — попросил я. — Тебе нельзя. — Мне можно, — возразил он. — Мне нужно. Я вздохнул и откинулся на спинку стула, не выпуская его руки. — Слушай, — начал я. — Я должен тебе кое-что сказать. То, что случилось в Нью-Йорке... я вёл себя как последний трус. Ты сказал мне эти слова, а я сбежал. Я заблокировал тебя, не отвечал на звонки, делал вид, что ничего не было. Я врал себе, что так правильно, что у нас нет будущего. Что я спасаю нас обоих. — Шейн... — Дай мне договорить. — Я глубоко вздохнул. — Эти месяцы без тебя были адом. Я думал, что схожу с ума. Каждая мелочь напоминала о тебе. Я не мог спать, не мог есть, не мог работать. Я просто существовал, и это существование ничего не стоило. Я замолчал, собираясь с мыслями. В палате было тихо, только пищал аппарат, следящий за его пульсом. — А сегодня, когда я увидел тебя на полу, в крови... — мой голос дрогнул. — Я понял, что все мои страхи — ничто по сравнению со страхом тебя потерять. Я сидел в коридоре и думал: если он умрёт, я не прощу себе никогда. Я не прощу себе, что не был рядом. Что не сказал тебе... — Что? — спросил он тихо. Я посмотрел ему в глаза. — Что я чувствую. Что ты для меня значишь. Что я... — Я замолчал. Слова застревали в горле. — Я не знаю, готов ли я к чему-то большему. Я всё ещё боюсь, Илья. Боюсь до дрожи. Но я больше не хочу притворяться, что мне всё равно. Не хочу врать себе, что могу без тебя. Он смотрел на меня, не отрываясь. В его глазах блестели слёзы. — Ты правда это говоришь? — спросил он. — Правда. — Я поднёс его руку к губам и поцеловал. — Я не знаю, что мы будем делать дальше. Не знаю, как выживем в этом мире. Но я хочу попробовать. Если ты ещё готов рискнуть. Он улыбнулся. Сквозь боль, сквозь слабость, сквозь все эти трубки и капельницы — он улыбнулся так, как улыбался только мне. — Я готов, — прошептал он. — Я всегда был готов. Я наклонился и поцеловал его в лоб. Осторожно, боясь причинить боль. — Спи, — сказал я. — Я буду здесь. — Обещаешь? — Обещаю. Он закрыл глаза и почти сразу провалился в сон. А я остался сидеть рядом, держа его за руку, и впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо.

***

Мне пришлось уйти только под утро. Жан-Поль звонил каждые полчаса, сообщая, что меня ищет весь двор, что мать с отцом сходят с ума, что пресс-служба не знает, как объяснить моё исчезновение. Пора было возвращаться в реальность. Я осторожно высвободил руку из ладони Ильи — он спал крепко, улыбаясь во сне, — и вышел в коридор. Врач, тот самый, что оперировал, встретил меня у двери. — Ваше Высочество, — сказал он. — Мне нужно задать вам несколько вопросов о том, что произошло. Полиция уже здесь. — Я всё расскажу, — ответил я. — Но сначала... это частная клиника, да? — Да, для высокопоставленных лиц. Здесь всё конфиденциально. — Хорошо. — Я посмотрел на него. — Доктор, прошу вас: никому ни слова о том, что я здесь был. И о том, что... мы с ним знакомы. Это может быть опасно. Врач понимающе кивнул. — Не беспокойтесь, Ваше Высочество. Здесь умеют хранить тайны. Я дал показания полиции, описал нападавшего, насколько смог. Сказал, что случайно оказался на матче и зашёл в туалет, когда услышал шум. Они записали всё, поблагодарили и ушли. Перед отъездом я зашёл к Илье попрощаться. Он проснулся и смотрел на меня сонными глазами. — Уходишь? — спросил он. — Надо. — Я сел на край кровати. — Меня уже потеряли. Но я позвоню. Обещаю. — Правда позвонишь? — в его голосе мелькнула неуверенность. — Не заблокируешь снова? Я взял его лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза. — Никогда больше. Слышишь? Никогда. Я люблю тебя, Илья. И мне плевать, кто что скажет. Он замер, а потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Иди уже. А то твои монархи устроят международный скандал. Я рассмеялся и поцеловал его. В губы. Нежно, осторожно, но по-настоящему. — Поправляйся, — сказал я, отрываясь. — Я скоро вернусь. В дверях я обернулся. Он лежал на подушке, перемотанный бинтами, бледный, уставший — и счастливый. Такой счастливый, каким я не видел его никогда. Я вышел в коридор, и на губах сама собой расплылась улыбка. Впервые за эти долгие месяцы мне хотелось петь.

***

Когда за ним закрылась дверь, я закрыл глаза и выдохнул. Впервые за несколько месяцев я почувствовал, что могу дышать полной грудью. Он вернулся. Он сказал, что любит. Он пообещал, что больше не убежит. Я не знал, что нас ждёт впереди. Не знал, как мы будем справляться со всем этим — с отцами, с политикой, с миром, который не примет нас. Но знал одно: мы будем вместе. А значит, справимся. Боль в животе пульсировала, напоминая о том, как близко я был к смерти. Но рядом с этой болью жило другое чувство — тёплое, светлое, заполняющее всю грудь. Он любит меня. Он сказал это сам. Он поцеловал меня. Я улыбнулся, повернулся на бок, насколько позволяли бинты, и провалился в глубокий, спокойный сон. Впервые за много месяцев без снов, без кошмаров, без этой грызущей тоски в груди.

***

В машине по пути во дворец Шейн поймал себя на том, что улыбается в окно. Жан-Поль косился на него в зеркало заднего вида, но молчал. Потом не выдержал: — Хорошая ночь, Ваше Высочество? Шейн посмотрел на него и улыбнулся ещё шире. — Лучшая за последние месяцы, Жан-Поль. Лучшая. Он достал телефон, набрал сообщение: «Джейн: Спокойной ночи, Лили. Спасибо, что ты есть.» Шейн убрал телефон в карман и посмотрел на проплывающие мимо огни ночного Торонто. Всё только начиналось. И впервые за долгое время он не боялся.