Тайна двух миров

Сергей позвонил в шесть утра, и Илья, который не спал уже вторые сутки, схватил трубку после первого же гудка, будто только и ждал этого сигнала, чтобы сорваться с места. Голос охранника был спокойным — тем особенным спокойствием, которое появляется у людей, привыкших работать на грани и знающих, что паника только мешает. — Он вышел. Направляется к интернет-кафе на Профсоюзной. Тому самому, где мы установили камеры. Михаил уже на месте, я подъезжаю. Если вы хотите присутствовать при задержании, вам нужно выезжать сейчас. Илья не стал задавать лишних вопросов. Он уже был одет — свитер, джинсы, кепка, надвинутая на глаза, — и ждал этого звонка в прихожей, сидя на стуле и глядя на дверь. Ключи от машины лежали в кармане, и, когда он вышел на улицу, холодный утренний воздух ударил в лицо, разгоняя остатки сна, которого и не было. Он ехал сам — не хотел, чтобы кто-то знал, куда он направляется, кроме Сергея и Михаила. Машина скользила по пустым московским улицам, и Илья смотрел на проплывающие мимо дома, на светофоры, которые горели зелёным, будто сама судьба ускоряла его движение, и думал только об одном: этот человек, этот псих, который преследовал его годами, который нанёс ему удар в живот на хоккейной арене, который шантажировал его фотографиями, — сегодня он ответит за всё. Интернет-кафе находилось в подвальном помещении старого жилого дома, и вывеска над входом, подсвеченная неоновым светом, горела тускло, будто лампы работали на последнем издыхании. Илья припарковался через дорогу, за углом, чтобы его машину не было видно из окон, и вышел, оглядываясь по сторонам с той осторожностью, которая стала его второй натурой за последние месяцы. Сергей ждал его у входа, прислонившись к стене и делая вид, что курит. На самом деле сигарета тлела в его пальцах, не подносясь ко рту, и он следил за дверью кафе с той же сосредоточенностью, с какой снайпер следит за целью. — Он внутри, — сказал Сергей, когда Илья подошёл. — Занял дальний угол, за колонной. Оттуда видно вход и выход. Умно, но недостаточно. Михаил уже зашёл и сидит за соседним столом. Я остаюсь снаружи на случай, если попытается сбежать через чёрный ход. — Мы берём его сейчас? — спросил Илья, чувствуя, как внутри поднимается холодная, выверенная ярость, которую он привык выплёскивать на льду. — Нет, — покачал головой Сергей. — Сначала нужно убедиться, что он делает то, за чем мы пришли. Пусть начнёт сеанс. Когда он войдёт в систему, когда будет сосредоточен на экране, мы войдём. Втроём — вы, я и Миша. Он не сможет сбежать. Илья кивнул, не задавая вопросов. Он доверял Сергею — за месяцы совместной работы тот доказал свою преданность не только деньгами, но и действиями. Они ждали. Двадцать минут, которые показались Илье вечностью, растянулись в бесконечную череду тикающих секунд, и он считал их, глядя на свою ладонь, где пульсировала жилка, отбивая ритм, который совпадал с биением сердца. Потом Сергей выпрямился, бросил сигарету в урну и сказал: — Пора. Они вошли в кафе — двое мужчин в тёмной одежде, которые не выглядели как обычные посетители, и несколько голов повернулись в их сторону, когда дверь звякнула колокольчиком. Илья шёл первым, и его взгляд сразу нашёл нужный угол: за колонной, за монитором, склонившись над клавиатурой, сидел человек в чёрной толстовке с капюшоном, надвинутым на лицо. Тот самый, с камер наблюдения. Тот самый, который оставлял конверты. Тот самый, который ударил его ножом. — Дмитрий Ковалёв, — сказал Илья, останавливаясь в двух шагах от стола, и его голос прозвучал в тишине кафе как выстрел. — Игра окончена. Человек поднял голову, и Илья наконец увидел его лицо — бледное, с глубоко посаженными глазами, с тонкими губами, искривлёнными в странной улыбке, которая не была ни насмешливой, ни испуганной. Это была улыбка человека, который давно живёт в своём собственном мире и не боится вторжения извне. — Илья Григорьевич, — сказал Ковалёв, и его голос был тихим, почти ласковым. — А я думал, вы придёте раньше. Присаживайтесь. Он не пытался бежать. Не пытался ударить. Он просто сидел, сложив руки на клавиатуре, и смотрел на Илью с выражением, которое трудно было прочитать. Михаил уже стоял за спиной Ковалёва, блокируя возможные пути отхода. Сергей остался у двери, на случай, если кто-то из посетителей решит вмешаться или вызвать полицию. — Вы арестованы, — сказал Илья, чувствуя, как слова застревают в горле. — За покушение на убийство. За шантаж. За преследование. — Арестован? — Ковалёв тихо засмеялся, и в этом смехе было что-то детское, почти невинное. — Илья Григорьевич, вы не полиция. У вас нет права меня арестовывать. — У нас есть право доставить вас в место, где полиция задаст вам вопросы, — ответил Сергей, делая шаг вперёд. — Вставайте. Без глупостей. Ковалёв посмотрел на него, потом снова на Илью, и его улыбка стала шире. — Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я пойду с вами. Мне всё равно есть что сказать. Только... — он сделал паузу, и его глаза сверкнули в полумраке кафе. — Вы уверены, что хотите это слышать? Илья не ответил. Он развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как взгляд Ковалёва сверлит его спину, и в этом взгляде было что-то, от чего внутри поднималась тошнота.

***

Загородный дом, который Сергей выбрал для допроса, находился в двух часах езды от Москвы, в глубине лесного массива, куда не доносился шум трассы и где единственными свидетелями могли стать только деревья да редкие птицы. Дом принадлежал знакомому знакомого, который сдавал его на время, не задавая лишних вопросов, и внутри пахло деревом, пылью и чем-то ещё, что Илья не мог определить — то ли старыми коврами, то ли временем, которое застыло в этих стенах. Ковалёва привезли с завязанными глазами, чтобы он не запомнил дорогу, и когда повязку сняли, он огляделся с тем же странным спокойствием, которое не покидало его с момента задержания. — Красивое место, — сказал он, садясь на стул, который ему указали. — Уютное. Вы здесь часто отдыхаете, Илья Григорьевич? — Я здесь не отдыхаю, — ответил Илья, стоя напротив него. — Я здесь для того, чтобы вы ответили на мои вопросы. — Я отвечу, — кивнул Ковалёв. — На все. Только сначала... вы не хотите предложить мне чаю? Дорога была долгой. Сергей бросил взгляд на Илью, но тот не сдвинулся с места. — Чай будет, когда вы расскажете, — сказал он. — Почему вы следили за мной? Почему вы напали на меня в туалете? Почему вы шантажируете меня фотографиями? Ковалёв вздохнул, будто разговаривал с ребёнком, который не понимает очевидных вещей. — Потому что я люблю хоккей, — сказал он просто. — Я любил его с детства. Смотрел каждую игру, знал статистику каждого игрока, ездил на матчи в другие города. А потом появились вы. Вы, с вашим талантом, с вашей скоростью, с вашими голами. Вы были для меня... всем. Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину комнаты с весом камня. — Я ходил на все ваши игры. Собирал вырезки из газет, фотографии, интервью. Я знал о вас больше, чем вы сами. А потом... — его голос дрогнул. — Потом вы упали на льду. И всё кончилось. — Я получил травму, — сказал Илья. — Это случается со спортсменами. — Травму? — Ковалёв усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Илья на секунду отступил назад. — Вы получили травму, да, но вы могли вернуться. Врачи говорили, что реабилитация прошла успешно. Но вы не захотели встать на лед снова. Вы просто взяли и ушли. Как будто хоккей для вас ничего не значил. Как будто мы — болельщики, которые верили в вас, которые любили вас — ничего не значили. — Это моя жизнь, — ответил Илья, и его голос стал жёстче. — Моё тело. Моё решение. — Ваше решение, — эхом повторил Ковалёв. — А потом вы начали встречаться с этим... с этим канадцем. С принцем. Вы променяли хоккей на него. Вы променяли Россию на него. Вы предали всё, во что я верил. — Это не предательство, — сказал Илья. — Это жизнь. — Для вас — да. — Дмитрий поднял глаза, и в них горел тот самый огонь, который Илья видел в записках. — Для меня — нет. Вы должны были остаться. Вы должны были вернуться. Вы должны были быть тем, кем я вас считал. А вы... вы просто сломались. И я решил, что если вы не можете быть героем, то будете... примером. Для других. Чтобы они знали, что предательство не остаётся безнаказанным. Илья слушал, и внутри него поднималась холодная, тяжёлая усталость. Он понял, что этот человек не в себе. Что все его слова, вся его логика — это логика больного сознания, которое не способно принять реальность такой, какая она есть. — Вы больны, — сказал он. — Вам нужна помощь. — Мне нужна справедливость, — ответил Ковалёв. — И я её получу. Вы думаете, я не предусмотрел такой вариант? Вы думаете, я не знал, что вы меня поймаете? Илья замер. — Что вы имеете в виду? Ковалёв улыбнулся — той самой странной улыбкой, которая не сходила с его лица с момента задержания. — Я подготовился, — сказал он. — На случай, если меня поймают. Все документы, все фотографии, вся переписка — они заархивированы и привязаны к таймеру. Если я не ввожу код каждые десять часов, архив отправляется на почту ведущих новостных каналов. Не только российских. Западных тоже. Все узнают о вас, принце и вашей грязной тайне. Илья почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Когда? — спросил он, и голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — С момента, как вы вошли в кафе, прошло... — Ковалёв посмотрел на настенные часы. — Девять часов сорок две минуты. У вас есть восемнадцать минут, чтобы ввести код. Я скажу вам его. Если вы меня отпустите. — Илья Григорьевич, — Сергей шагнул вперёд. — Мы можем взломать... — Не можете, — перебил Ковалёв. — Я нанял специалиста. Система надёжная. Код только у меня. Илья смотрел на него, и в голове крутилась одна мысль: «Шейн узнает. Весь мир узнает». Он думал о лице принца, о том, как он побледнеет, как начнёт задыхаться, как его мир, который они с таким трудом построили, рухнет в одно мгновение. — Назовите код, — сказал он, и его голос был холоднее льда. — И я подумаю. — Подумаете? — Ковалёв усмехнулся. — Илья Григорьевич, вы не в том положении, чтобы думать. — Назовите код, — повторил Илья. — Или я обещаю, что вы не увидите солнечного света до конца своих дней. Ковалёв посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул и назвал последовательность цифр. Сергей тут же вышел в другую комнату, чтобы проверить, и через минуту вернулся. — Таймер сброшен, — сказал он. — Архивы удаляются. — Удаляются, — эхом повторил Ковалёв. — Но копии уже могли уйти. Я не знаю. Система сложная. Может, успели, может, нет. Илья шагнул к нему и схватил за воротник толстовки, приподнимая со стула. — Что значит «могли»? — прошипел он. — Это значит, что я не контролирую всё, — ответил Ковалёв, и в его глазах не было страха. — Я не Бог. Я просто человек, который хотел справедливости. Илья оттолкнул его, и Ковалёв упал обратно на стул. — Сергей, — сказал Илья, не оборачиваясь. — Передайте его полиции. Пусть забирают. И пусть он никогда больше не выйдет на свободу. Сергей кивнул, и он с Михаилом подхватили Ковалёва под руки, выводя из комнаты. Тот не сопротивлялся — только обернулся в дверях и посмотрел на Илью с той же странной улыбкой. — Удачи, Илья Григорьевич, — сказал он. — Она вам понадобится.

***

Илья остался в доме один. Сергей и остальные уехали сдавать Ковалёва в полицию, и он стоял посреди пустой комнаты, глядя в окно на лес, который темнел с каждой минутой, и чувствовал, как внутри разрастается паника, которую он сдерживал последние часы. «Что значит «могли уйти»? — думал он. — Что значит «не контролирую всё»?» Он достал телефон и открыл новостные ленты. Ничего. Пока ничего. Может, пронесло. Может, таймер сработал раньше, чем архив отправился. Может... Телефон завибрировал. Сергей. — Илья Григорьевич, — голос охранника был напряжённым. — Мы только что получили информацию. Архив ушёл. За десять минут до того, как вы ввели код. Ковалёв перевёл таймер вперёд, когда понял, что его берут с поличным в кафе. Он не собирался давать вам шанса. Илья замер. Мир вокруг перестал существовать. — На какие каналы? — спросил он, и голос прозвучал чужим. — На все, которые он указал. Российские, европейские, американские. Жёлтая пресса, серьёзные издания... всё. Через час новости будут повсюду. Илья опустил телефон и сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. В голове билась одна мысль, пульсирующая, как открытая рана: «Шейн узнает не от меня. Он увидит это в новостях. Он прочитает это в жёлтой прессе. Он...» Он представил лицо принца — спокойное, улыбающееся, каким оно было прошлым вечером, когда они говорили по телефону и Шейн рассказывал, как его мать снова подкалывает его по поводу Ильи, называя «тем самым другом». Он представил, как это лицо меняется, как глаза расширяются, как губы бледнеют. И его стошнило. Он сидел на полу, уронив голову на колени, и чувствовал, как мир рушится вокруг него, как стены этого пустого дома сжимаются, готовые раздавить его. Он думал о том, что всё, что они строили — их встречи, их разговоры, их любовь, — всё это теперь станет достоянием общественности. И он ничего не может с этим сделать. Он поднял телефон и набрал номер Шейна. Абонент недоступен. Он набрал снова. Снова недоступен. Илья понял, что это значит: Шейн уже знает. Или сейчас узнает. И он не может до него дозвониться. Он встал, шатаясь, вышел из дома, сел в машину и поехал в Москву, даже не помня дороги. В голове пульсировало: «Шейн. Шейн. Шейн».

***

Шейн проснулся в отличном настроении. Это было то редкое утро, когда он выспался, когда за окном светило солнце, пробиваясь сквозь шторы золотистыми полосами, и когда в голове не было ни одной тревожной мысли. Он потянулся, улыбнулся своим мыслям — вчерашний разговор с Ильёй был особенно тёплым, полным тех самых слов, которые они редко произносили вслух, но которые чувствовали каждую секунду, — и встал с кровати, чувствуя лёгкость во всём теле. Он принял душ, оделся и спустился вниз, рассчитывая на спокойный завтрак с родителями, на привычные шутки отца о том, что «принц должен вставать раньше короля, если хочет править страной», и на тёплый взгляд матери, который всегда делал его день лучше. Но когда он вошёл в гостиную, он замер. Там было не так, как обычно. Вместо привычной утренней тишины, когда дворец просыпается медленно и нехотя, в гостиной царила суета, которую Шейн видел только в кризисные моменты — люди в костюмах носились из угла в угол, кто-то говорил по телефону с кем-то на повышенных тонах, кто-то перекладывал бумаги с места на место, не зная, куда их деть. А в центре этого хаоса стояли его родители — король Дэвид, бледный, сжавший челюсть так, что желваки заходили ходуном, и королева Юна, которая, казалось, не двигалась вовсе, только её глаза бегали по лицам приближённых, собирая информацию быстрее, чем кто-либо успевал её произносить. Когда Шейн вошёл, все головы повернулись к нему. На секунду суета замерла, будто кто-то нажал на паузу, и в этой тишине Шейн почувствовал, что происходит что-то очень плохое. Что-то, что имеет отношение к нему. — Мам? — спросил он, и голос прозвучал неуверенно, как в детстве, когда он боялся темноты. — Пап? Что случилось? Королева Юна шагнула к нему, взяла за руку и повела в малую гостиную, туда, где не было посторонних глаз. Король Дэвид последовал за ними, закрыв дверь перед носом у советников, которые что-то хотели сказать, но передумали, увидев его лицо. — Садись, Шейн, — сказала Юна, усаживая его на диван. — Нам нужно поговорить. — О чём? — Шейн переводил взгляд с матери на отца и обратно, и внутри него нарастала тревога, которую он не мог объяснить. — Что-то случилось? Что-то со страной? — С Королевством все в порядке, — ответил король Дэвид, и его голос был тяжелее обычного. — Но... новости. Сегодня утром вышли новости. О Илье. О вас двоих. Шейн почувствовал, как кровь отливает от лица. — Какие новости? Юна взяла планшет со стола и протянула ему. — Прочитай, — сказала она. — Но помни: мы здесь. Мы с тобой. Что бы ни случилось. Шейн взял планшет дрожащими руками и начал читать. Заголовки кричали на разных языках: «Сын президента России и наследный принц Канады: тайная любовь, раскрытая миру», «Илья Розанов и Шейн Холландер: фотографии, которые потрясли светскую хронику», «Роман года: как русский красавчик покорил сердце канадского принца». Фотографии — те самые, которые они делали друг для друга в минуты нежности, те самые, которые никогда не должны были увидеть посторонние глаза, — были разбросаны по страницам, сопровождаемые комментариями, которые варьировались от скандальных до откровенно грязных. Шейн читал, и мир вокруг него рушился. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как стены комнаты начинают двигаться, как воздух становится слишком плотным, чтобы дышать. Он отложил планшет и закрыл лицо руками. — Как? — прошептал он. — Как это произошло? — Мы выясняем, — ответил отец. — Но сейчас не это важно. Важно, что нам делать дальше. — Мне нужно позвонить Илье, — сказал Шейн, вставая. — Мне нужно услышать его голос. Убедиться, что с ним всё в порядке. — Шейн, — Юна попыталась остановить его, но он уже шёл к двери. — Я позвоню, — сказал он, не оборачиваясь. — А потом мы поговорим. Обещаю. Он вышел из гостиной и почти побежал к лестнице, ведущей в его покои. В голове билось: «Илья, Илья, Илья».

***

В комнате он схватил телефон, лежащий на тумбочке, и увидел, что экран кипит уведомлениями. Сорок три пропущенных от «Лили». Сотни сообщений. Он не стал их читать — просто нажал на вызов, и после первого же гудка трубку взяли. — Шейн? — голос Ильи был хриплым, будто он не спал всю ночь, и в нём слышалась паника, которую тот пытался подавить, но не мог. — Ты в порядке? — Я в порядке, — ответил Шейн, чувствуя, как голос дрожит. — Илья, что происходит? Я проснулся, а там... там везде эти фотографии. Наши фотографии. Кто это сделал? — Я знаю кто, — ответил Илья. — И я расскажу. Всё расскажу. Но сначала... как там у тебя? Что говорят родители? Тебя не выгнали? Не отреклись? — Илья, — Шейн сел на кровать, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Мои родители — не твой отец. Они не выгонят. Они... они поддерживают нас. Но я ничего не понимаю. Кто это сделал? Как он достал наши фотографии? — Это долгая история, — Илья помолчал, и Шейн услышал, как он вздохнул. — Я должен был рассказать тебе раньше. Прости. Я боялся, что ты... что ты не выдержишь, что начнётся твоя паранойя, что всё рухнет. — Илья, — Шейн сжал телефон так, что побелели костяшки. — Рассказывай сейчас. Всё. С самого начала. Илья рассказал. О Ковалёве, о фанате, который не смог простить ему уход из хоккея. О взломанном телефоне, о фотографиях, которые тот собирал годами. О конвертах, о шантаже, о том, как он пытался справиться сам, не посвящая Шейна в это, чтобы не пугать его. О том, как они поймали Дмитрия, как тот признался, и о том, что архив всё равно ушёл в прессу. — Я думал, что успею, — сказал Илья, и в его голосе впервые за всё время разговора прозвучало что-то похожее на слёзы. — Я думал, что смогу защитить тебя. А теперь... теперь весь мир знает. И я не знаю, что будет дальше. — Илья, — Шейн говорил тихо, но в его голосе была сталь, которой он сам от себя не ожидал. — Слушай меня. Ты не виноват. Ты пытался защитить меня, и я это ценю. Но больше никогда не делай так. Никогда не скрывай от меня ничего. Мы — команда. Мы справляемся вместе. — Шейн... — Послушай, что я тебе скажу. — Шейн перебил его, чувствуя, как внутри поднимается решимость, которую он не знал, что в себе носит. — Ты должен приехать ко мне. Как можно скорее. Здесь, в Канаду. Мы будем разбираться вместе. — Я не знаю, смогу ли, — ответил Илья. — Мой отец... он пришёл в ярость. Он сказал... — Илья замолчал, и Шейн услышал, как он сглатывает. — Он сказал, что я больше не его сын. Что я могу убираться из страны к своему «пидорку». Так и сказал. — Илья... — Он ударил меня, Шейн. Я не стал сопротивляться, просто стоял и слушал, а потом ушёл. Собрал вещи и ушёл. Шейн закрыл глаза. Он представил это — Илью, стоящего перед отцом, который кричит на него, который бьёт его, который отрекается от него. И от этого представления внутри поднималась такая ярость, какой он никогда не чувствовал. — Приезжай, — сказал он. — Сейчас же. Я встречу тебя в аэропорту. Мы что-нибудь придумаем. — А твои родители? — Мои родители сказали, что поддержат нас. Что бы ни случилось. — Шейн помолчал. — Илья, я люблю тебя. И я не позволю, чтобы какой-то псих или твой отец разрушили то, что у нас есть. — Я люблю тебя, — ответил Илья. — Я вылетаю ближайшим рейсом. — Жди меня в аэропорту, — сказал Шейн. — Я буду. Он положил трубку и долго сидел, глядя в одну точку. Внутри всё дрожало, но где-то глубоко, под слоем страха и паники, росла уверенность: они справятся. Вместе.

***

Король Дэвид созвал экстренное совещание через час после того, как Шейн вышел из гостиной. В малом зале для приёмов собрались советники, министры, главы служб безопасности — те, кто отвечал за имидж королевской семьи и за её безопасность. Шейн сидел в конце стола, чувствуя на себе взгляды, которые варьировались от сочувственных до откровенно враждебных, и ждал, когда отец начнёт говорить. — Джентльмены, — король Дэвид обвёл взглядом присутствующих, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь, которую Шейн слышал только в самые критические моменты. — Сегодня утром мир узнал о личной жизни моего сына. Это не было его выбором. Это было преступлением — шантажом, вторжением в частную жизнь, покушением на честь и достоинство члена королевской семьи. Виновный задержан и передан российским правоохранительным органам. Но вопрос сейчас не в этом. Он сделал паузу, давая присутствующим осознать сказанное. — Вопрос в том, как мы ответим. Как королевская семья Канады ответит на этот удар. Я хочу услышать ваше мнение. Первый советник, пожилой мужчина с седыми висками и цепким взглядом, подал голос первым: — Ваше Величество, я должен сказать, что ситуация... деликатная. Канада — страна прогрессивная, но не все наши граждане разделяют... э... современные взгляды на семейные ценности. Могут быть протесты. Может упасть рейтинг монархии. — Рейтинг монархии? — переспросила королева Юна, и её голос был холоден. — Вы говорите о рейтинге, когда речь идёт о счастье моего сына? — Ваше Величество, я говорю о реальности, — ответил советник, не отводя взгляда. — Наш долг — защищать интересы короны. — А мой долг — защищать своих детей, — отрезала Юна. — И я не позволю, чтобы какие-то рейтинги определяли, может ли мой сын любить того, кого он выбрал. В зале повисла тишина. Шейн смотрел на мать, и впервые за этот кошмарный день он почувствовал, что может дышать. — Я поддерживаю королеву, — сказал король Дэвид. — Канада — страна, которая борется за права человека. За права ЛГБТК+ сообщества. И если мы хотим быть примером для других, мы должны начать с себя. Мой сын — не преступник. Он не сделал ничего плохого. Он просто полюбил человека. И этот человек, несмотря на обстоятельства своего рождения, заслуживает уважения. Советники переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то опустил глаза. — Более того, — продолжил король, — я предлагаю предоставить Илье Розанову убежище в Канаде и канадское гражданство. Он больше не может вернуться в Россию — его отец отрёкся от него. Он потерял всё. И я не позволю, чтобы мой сын потерял любимого человека из-за чьей-то жестокости. — Ваше Величество, — подал голос министр юстиции, — это возможно. У нас есть процедуры для предоставления убежища, и в данном случае они могут быть применены ускоренно. Однако я должен спросить: готовы ли мы к последствиям? Россия — наш геополитический партнёр, несмотря на все разногласия. Предоставление убежища сыну президента Розанова может быть воспринято как враждебный акт. — Пусть воспринимают как хотят, — ответил король. — Я не собираюсь жертвовать судьбой человека, которого любит мой сын, ради дипломатического этикета. Тем более что президент Розанов сам отрёкся от Ильи. Формально у него больше нет защиты. Он беженец, как и любой другой человек, спасающийся от преследования. Министр юстиции кивнул, не возражая. — Тогда я подготовлю документы. Мы сможем объявить о решении уже сегодня вечером. — Хорошо, — король Дэвид обвёл взглядом присутствующих. — Есть ещё вопросы? Вопросов не было. Советники, один за другим, поднимались и выходили из зала. Шейн остался сидеть, глядя на родителей, которые смотрели на него с той самой теплотой, которая всегда была его опорой. — Спасибо, — сказал он тихо. — Я не знаю, что бы я делал без вас. — Ты бы справился, — ответила Юна, садясь рядом и беря его за руку. — Ты сильный, Шейн. Сильнее, чем ты думаешь. Но мы всегда будем рядом. Что бы ни случилось. — Илья прилетает сегодня, — сказал Шейн. — Я встречу его в аэропорту. — Мы отправим с тобой охрану, — сказал Дэвид. — И подготовим комнату для него. Пусть остаётся здесь, сколько понадобится. — Здесь? — Шейн удивился. — Во дворце? — А где же ещё? — усмехнулся король. — Он теперь часть семьи. По крайней мере, пока вы не решите иначе. Шейн посмотрел на отца, и на его глазах выступили слёзы. — Я люблю вас, — сказал он. — Обоих. — И мы тебя, — ответила Юна. — А теперь иди. Встречай своего Илью.

***

Шейн ждал в аэропорту, спрятавшись за колонной в зоне прилёта, чтобы не привлекать внимание журналистов, которые, конечно же, уже дежурили здесь, надеясь поймать его или Илью. Капюшон толстовки был натянут на голову, тёмные очки скрывали глаза, и он чувствовал себя так, будто участвовал в шпионском фильме, только вместо вымысла была реальность, от которой у него всё ещё кружилась голова. Рейс из Москвы задерживался на двадцать минут, и Шейн считал секунды, глядя на табло и молясь, чтобы с Ильёй ничего не случилось в последний момент. Он знал, что российские власти могли не выпустить его — отец, несмотря на отречение, всё ещё имел влияние, и если бы захотел, мог бы заблокировать вылет. Но Илья позвонил, когда уже прошёл паспортный контроль, и сказал, что всё в порядке — билет куплен, самолёт готов к вылету. — Я лечу, — сказал он, и в его голосе впервые за день послышалось что-то похожее на надежду. — Через девять часов буду у тебя. — Я буду ждать, — ответил Шейн. — Всегда. И вот теперь он ждал, глядя на дверь, из которой вот-вот должны были появиться пассажиры рейса из Москвы, и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рядом с ним, на безопасном расстоянии, стояли двое охранников — Жан-Поль и ещё один, которого Шейн не знал, но которому, как заверил отец, можно было доверять. Они не вмешивались, не задавали вопросов, просто делали свою работу. Дверь открылась, и пассажиры начали выходить. Шейн вглядывался в лица, пропуская одного за другим, пока не увидел его. Илья шёл первым, хотя его место в самолёте было, наверное, в хвосте. Он был в тёмной куртке, с сумкой через плечо, и выглядел так, будто не спал несколько суток — под глазами залегли тени, лицо было бледным, на скуле виднелся синяк, который не могла скрыть никакая одежда. Но когда он увидел Шейна, его лицо изменилось — усталость никуда не делась, но в глазах загорелся тот самый огонь, который Шейн знал так хорошо. Они встретились посреди зала прилёта, и Шейн забыл обо всём — о журналистах, об охранниках, о том, что они на виду. Он просто шагнул вперёд и обнял Илью так, как обнимают человека, которого чуть не потеряли. Илья обнял в ответ, и они стояли так посреди шумного аэропорта, не обращая внимания на взгляды прохожих. — Я здесь, — прошептал Илья. — Я приехал. — Я знал, что ты приедешь, — ответил Шейн. — Я верил. — Шейн... — Илья отстранился, и Шейн увидел, что его глаза влажные. — Всё так плохо. Ты видел новости? Они... — Я видел, — перебил Шейн. — Но это не важно. Важно то, что мы вместе. А всё остальное... мы разберёмся. Он взял Илью за руку и повёл к выходу, чувствуя, как охранники замыкают движение сзади. Вокруг щёлкали камеры — кто-то из пассажиров, узнав их, уже снимал на телефон, но Шейну было всё равно. Он больше не прятался.

***

Вечером, когда Илья принял душ, переоделся в чистую одежду и немного пришёл в себя, Шейн предложил ему спуститься в малую гостиную, где их ждали король Дэвид и королева Юна. — Они хотят с тобой поговорить, — сказал Шейн, видя, как напрягся Илья. — Но не бойся. Они не будут тебя осуждать. Они... они другие. Илья кивнул, хотя Шейн чувствовал, как дрожат его пальцы, когда они спускались по лестнице. В гостиной горел камин, и приглушённый свет создавал атмосферу уюта, которую Шейн всегда ассоциировал с домом. Король Дэвид сидел в кресле, королева Юна — на диване, и оба встали, когда Илья и Шейн вошли. — Илья, — Юна шагнула вперёд и, не спрашивая разрешения, обняла его. — Ты дома. Теперь ты в безопасности. Илья замер на секунду, не зная, что делать, а потом обнял её в ответ, и Шейн увидел, как его плечи дрожат. — Спасибо, — прошептал Илья. — Спасибо вам. — Не за что, — ответила Юна, отстраняясь и глядя на него с той теплотой, которую Шейн знал с детства. — Ты теперь часть нашей семьи. И мы будем защищать тебя, как защищаем своих детей. — Ваше Величество... — начал Илья. — Юна, — перебила она. — Просто Юна. Король Дэвид подошёл и протянул Илье руку. Тот пожал её, и в этом рукопожатии было что-то большее, чем просто формальность. — Я не буду говорить, что всё будет легко, — сказал Дэвид. — Потому что это не так. Скандал, пресса, реакция общественности — это будет тяжело. Но мы пройдём через это вместе. Как семья. — Я... — Илья запнулся. — Я не знаю, как благодарить вас. Вы дали мне то, чего у меня никогда не было. Настоящий дом. Настоящую семью. — Тогда не благодари, — улыбнулась Юна. — Просто будь счастлив. Это всё, что нам нужно. Они сели у камина и говорили долго — о том, что произошло, о том, что будет дальше, о том, как они будут справляться с последствиями скандала. Шейн сидел рядом с Ильёй, и чувствовал, как напряжение постепенно отпускает его, уступая место чему-то новому — надежде. — Мы объявим о предоставлении тебе убежища и гражданства завтра утром, — сказал Дэвид. — Это будет наш ответ. И ответ всей Канады. — А что скажет общественность? — спросил Илья. — Кто-то поддержит, — ответила Юна. — Кто-то будет против. Но мы не можем угодить всем. Главное — оставаться верными себе. Илья кивнул, и Шейн увидел, как его глаза снова увлажнились. — Я люблю вашего сына, — сказал он. — Больше всего на свете. И я сделаю всё, чтобы он был счастлив. — Мы знаем, — ответила Юна. — Поэтому мы и приняли тебя.

***

Поздно ночью, когда родители ушли спать, Шейн и Илья сидели в комнате принца, глядя в окно на огни Оттавы. За стеклом падал снег, такой же, как в тот день, когда они впервые встретились на хоккейной арене, и Шейн чувствовал, как время сворачивается в кольцо, возвращаясь к началу, только теперь всё было иначе. — Я так боялся, что ты не захочешь меня видеть, — сказал Илья, не глядя на него. — Что ты подумаешь, что я всё это специально... что я... — Илья, — Шейн взял его за руку. — Я никогда не думал ничего подобного. Ты пытался защитить меня. И я понимаю почему. Я бы, наверное, сделал то же самое на твоём месте. — Но я должен был рассказать тебе. Сразу. Когда получил первый конверт. — Должен был, — согласился Шейн. — Но ты не рассказал. И это обидно. Но я не злюсь. Я просто... хочу, чтобы впредь мы были честны друг с другом. Что бы ни случилось. Илья повернулся к нему, и в его глазах блестели слёзы. — Обещаю, — сказал он. — Больше никаких тайн. — Обещаю, — ответил Шейн. Они поцеловались, и в этом поцелуе было всё — страх, боль, облегчение и надежда на то, что завтра будет лучше, чем сегодня. За окном падал снег, и где-то там, в большом мире, бушевали страсти, обсуждая их имена, их лица, их любовь. Но здесь, в этой комнате, в этом маленьком убежище, было тихо. И они знали, что пока они вместе, они справятся со всем.