Тайна двух миров

Прошло две недели с того утра, когда мир узнал об их тайне, и Шейн до сих пор не мог привыкнуть к тому, что каждое их появление на публике сопровождается вспышками камер, выкриками вопросов и взглядами, которые варьируются от откровенного любопытства до неприкрытой ненависти. Две недели, за которые они успели дать три интервью, подписать гору документов о предоставлении Илье временного убежища и понять, что их жизнь больше никогда не будет прежней. Сегодняшнее интервью должно было стать самым важным — национальный канал, прайм-тайм, ведущая, которую называли «совестью канадской журналистики», и вопросы, которые, как предупреждали советники, будут жёсткими. Шейн сидел в гримёрной перед выходом в студию и смотрел на своё отражение, которое казалось ему чужим — слишком бледное лицо, слишком тёмные круги под глазами, слишком напряжённые плечи под идеально сидящим пиджаком. Илья стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на огни Торонто, которые мерцали в вечерней мгле, будто тысячи маленьких звёзд, упавших на землю и застывших в ожидании чего-то. Он не оборачивался, но Шейн чувствовал его напряжение — оно витало в воздухе, плотное, почти осязаемое, как запах озона перед грозой. — Ты готов? — спросил Шейн, вставая и подходя к нему. — Готов ли я выйти на сцену и рассказать миллионам людей, как я люблю тебя, зная, что половина из них назовёт меня извращенцем, а другая половина — предателем родины? — Илья усмехнулся, но не было привычной саркастичной насмешки — только горечь, которую он не мог скрыть, как ни старался. — Да, принц, я готов. Абсолютно готов. — Илья... — Знаю, — перебил он, поворачиваясь. — Не надо меня успокаивать. Я справлюсь. Мы справимся. Просто... дай мне минуту. Шейн кивнул и отошёл, оставляя его наедине с его мыслями. Он знал, что Илья не любит, когда его жалеют, и уважал это, даже когда внутри всё кричало о том, чтобы подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но «всё будет хорошо» было бы ложью, и они оба это понимали. В студии их встретили вежливыми улыбками и прохладным рукопожатием. Ведущая, женщина лет пятидесяти с острым взглядом и идеальной укладкой, сидела за столом, разложив перед собой листы с вопросами, и, когда Шейн и Илья заняли места напротив, посмотрела на них так, будто оценивала, насколько они готовы к тому, что их ждёт. — Ваше Высочество, Илья, — сказала она, и её голос был ровным, профессиональным. — Спасибо, что согласились на это интервью. Я должна предупредить: вопросы будут непростыми. Если вы захотите остановиться в любой момент, просто скажите. — Мы не остановимся, — ответил Шейн, и его голос прозвучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Мы здесь, чтобы говорить. Честно. — Хорошо, — кивнула ведущая. — Тогда начнём. Камеры включились, и красный огонёк записи загорелся, как глаз хищника, следящего за каждым движением. Шейн почувствовал, как сердце пропустило удар, и тут же одёрнул себя — он принц, он привык к камерам, он умеет говорить. Но сегодня было не так, как обычно. Сегодня он говорил не о политике, не о благотворительности. Он говорил о себе. О них. — Ваше Высочество, — начала ведущая, глядя прямо в камеру, а потом переведя взгляд на Шейна. — Когда вы впервые поняли, что ваши чувства к Илье выходят за рамки дружбы? Шейн почувствовал, как Илья рядом с ним едва заметно напрягся, но не посмотрел на него — боялся, что если встретится с ним взглядом, то не сможет говорить. — Я не могу назвать точную дату или момент, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это происходило постепенно. Мы встречались на разных мероприятиях, спорили о хоккее, обменивались колкостями. А потом я понял, что жду этих встреч. Что его голос — единственный, который я хочу слышать в конце дня. Что без него всё становится серым. — Вы сказали «спорили о хоккее». Это правда, что ваше знакомство началось с конфликта? — С конфликта? — Шейн улыбнулся, вспоминая тот вечер в Монреале. — Скорее с взаимного раздражения. Он назвал меня «мудаком», а я назвал его «кленовым листком, который притворяется хоккейным экспертом». В студии повисла тишина, а потом ведущая, не сдержавшись, улыбнулась. — А сейчас вы продолжаете спорить? — Постоянно, — вступил в разговор Илья, и его голос был тем самым — саркастичным, с лёгкой хрипотцой, той самой, от которой у Шейна внутри всё переворачивалось. — Только теперь споры заканчиваются не оскорблениями, а поцелуями. Прогресс, как говорится, налицо. Ведущая приподняла бровь, но не прокомментировала. — Илья, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Ваш отец публично отрёкся от вас. Ваша страна объявила вас иностранным агентом. Вы потеряли всё. Не жалеете? Илья помолчал несколько секунд, и Шейн почувствовал, как его рука под столом сжалась в кулак. — Жалею, — сказал он наконец. — Не о том, что полюбил. О том, что моя страна, которую я любил, в которую я верил, оказалась способна на такую ненависть. Но о Шейне я не жалею ни секунды. Никогда. — А если бы вы знали, чем всё кончится? Если бы кто-то сказал вам тогда, на хоккейной арене, что ваша любовь разрушит вашу жизнь? — Я бы сказал, что моя жизнь началась только тогда, когда я его встретил, — ответил Илья, и в его голосе не было пафоса, только чистая, незащищённая правда. — Всё остальное было существованием. Ведущая смотрела на них долгим взглядом, и Шейн не мог понять, что она думает — осуждает, сочувствует или просто делает свою работу. — У вас есть что сказать тем, кто осуждает ваши отношения? Тем, кто называет их грехом, извращением, угрозой для общества? Шейн взял Илью за руку — открыто, при камерах, при миллионах зрителей, — и почувствовал, как его пальцы сжались в ответ. — Я скажу только одно, — ответил он. — Любовь не бывает грехом. Ненависть — да. Жестокость — да. Равнодушие к страданиям других — да. Но любовь... любовь — это единственное, что спасает этот мир. И я отказываюсь стыдиться того, что нашёл её. — Даже если это стоит вам короны? Шейн усмехнулся — горько, но твёрдо. — Корона — это титул. Его можно носить, а можно снять. А любовь... она внутри. И я скорее сниму корону, чем вырву из себя то, что делает меня живым. Интервью длилось ещё сорок минут. Они говорили о планах, о будущем, о том, как собираются жить дальше. Илья отвечал на вопросы с той же саркастичной прямотой, которая бесила Шейна в начале их знакомства, но теперь казалась такой родной, такой необходимой. Шейн говорил спокойно, взвешенно, но в его словах чувствовалась сталь, которую он сам в себе не подозревал. Когда камеры выключили, ведущая подошла к ним и, протянув руку, сказала: — Я не знаю, что будет дальше. Но я желаю вам удачи. Вы оба заслуживаете быть счастливыми. — Спасибо, — ответил Шейн, пожимая её руку. — Даже если половина зрителей сейчас пишут гневные комментарии, — добавил Илья с кривой усмешкой. — Но мы привыкли. Они вышли из студии, и Шейн почувствовал, как внутри него разливается усталость, смешанная с облегчением. Интервью позади. Впереди были другие. Но сейчас — сейчас они могли просто дышать. В машине Илья взял его за руку и, не глядя, сказал: — Ты был великолепен. Особенно когда сказал про корону. Я чуть не прослезился. — Ты? — Шейн усмехнулся. — Ты, который назвал себя иностранным агентом? — А что? Это правда. Я теперь официально агент. Только работаю на Канаду. И на тебя. Шейн рассмеялся, и в этом смехе впервые за долгое время не было горечи.

***

Жизнь во дворце оказалась для Ильи странной смесью уюта и неловкости. Он привык к московской квартире, где мог ходить в чём хотел, есть когда хотел и делать что хотел, не оглядываясь на прислугу, которая вечно маячила за спиной. Здесь же каждое его движение — от спуска к завтраку до выбора книги в библиотеке — могло стать предметом обсуждения. Но королева Юна делала всё, чтобы он чувствовал себя как дома. Она встречала его по утрам улыбкой, которая не была дежурной, и спрашивала, как он спал, с таким искренним интересом, что Илья каждый раз ловил себя на мысли: «Неужели так бывает?» — Илья, ты сегодня бледный, — сказала она однажды за завтраком, внимательно вглядываясь в его лицо. — Ты плохо спал? — Спал нормально, — ответил он, отводя взгляд. — Просто... привыкаю. — К чему? — К тому, что кто-то беспокоится, — честно признался он. — У нас в семье было не принято. Юна посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались боль и нежность. — У нас принято, — сказала она. — Так что привыкай. Король Дэвид, который по утрам обычно читал газету и делал вид, что не слушает их разговоры, отложил её и сказал: — Илья, я слышал, ты играешь в шахматы. Не хочешь партию сегодня вечером? — Хочу, — ответил Илья, удивлённый не столько предложением, сколько тем, что король вообще знает о его увлечениях. — Тогда после ужина. Я покажу тебе свою коллекцию. У меня есть комплект девятнадцатого века, очень интересный. Шейн, сидевший напротив, закатил глаза. — Папа, только не начинай про свою коллекцию. Илья, если он начнёт рассказывать историю каждой фигуры, мы не выберемся из библиотеки до утра. — А ты и не нужен, — парировал король. — Мы с Ильёй отлично проведём время без тебя. — Я чувствую себя преданным, — пожаловался Шейн, но в его голосе не было обиды — только тепло, которое он не умел выражать иначе. Илья смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается то самое чувство, которого он был лишён всю жизнь. Оно было похоже на тепло от камина в холодную ночь — мягкое, уютное, не требующее ничего взамен.

***

Интервью вызвало бурю эмоций. Социальные сети взорвались комментариями — от «они такие милые, я плачу» до «позор Канаде, как вы можете поддерживать это?». Шейн старался не читать их, но иногда не выдерживал и заходил в ленту, чтобы смотреть на то, как мир реагирует на их любовь. И каждый раз после этого у него болела голова и хотелось спрятаться в своей комнате, задернуть шторы и никого не видеть. Но были и те, кто писал слова поддержки. Длинные письма от людей, которые говорили, что история Шейна и Ильи дала им смелость признаться в своих чувствах родителям. Короткие сообщения от подростков, которые писали: «Я тоже такой, и я больше не боюсь». И в этих словах, в этих маленьких лучах света, пробивающихся сквозь тьму ненависти, было что-то, что помогало держаться. — Посмотри, — сказал Илья однажды, протягивая Шейну телефон. — Это прислала девушка из Монреаля. Она пишет, что после нашего интервью её мама впервые сказала, что любит её. Что она больше не хочет, чтобы дочь боялась. Шейн прочитал письмо, и на его глазах выступили слёзы. — Значит, не зря, — сказал он. — Всё это не зря. — Не зря, — согласился Илья. — Но легче от этого не становится. — Становится, — возразил Шейн. — Когда знаешь, что твоя боль кому-то помогла. Илья посмотрел на него долгим взглядом, потом наклонился и поцеловал — нежно, почти благоговейно. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаешь? — Знаю, — ответил Шейн. — Я тоже.

***

Той ночью, когда дворец затих и даже прислуга разошлась по своим комнатам, они лежали в постели Шейна, прижавшись друг к другу, и слушали, как за окном шумит ветер, разнося по небу редкие облака. Шторы были задернуты, но лунный свет пробивался сквозь щель, оставляя на полу тонкую серебряную полосу, которая казалась дорожкой к чему-то новому, неизведанному. Илья гладил Шейна по спине, водя пальцами по позвонкам, и чувствовал, как он расслабляется под его прикосновениями, как уходит напряжение, которое копилось днями, как тает лёд, сковавший его плечи. — Шейн, — прошептал он. — Ты сегодня был сильным. Очень. — Я просто говорил правду, — ответил Шейн, уткнувшись носом в его шею. — Это не требует силы. — Требует, — возразил Илья. — Когда ты говоришь правду тем, кто хочет её не слышать, это требует силы. Шейн поднял голову и посмотрел на него. В полумраке лицо Ильи казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, подбородок с ямкой, глаза, в которых плескалась такая глубина, что Шейн мог тонуть в ней бесконечно. — А ты? — спросил он. — Ты был сегодня саркастичным. Как всегда. — Это моя защита, — признался Илья. — Если я не буду саркастичным, я разрыдаюсь. А я не хочу плакать на камеру. — Почему? — Потому что тогда они подумают, что я слабый, а я не слабый. — Ты не слабый, — согласился Шейн. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Илья усмехнулся, но в его усмешке не было горечи. — Ты просто не знаешь других, — сказал он. — Знаю, — ответил Шейн. — И всё равно. Он потянулся к Илье и поцеловал его — медленно, осторожно, будто пробуя на вкус, будто боясь, что это может исчезнуть, если сделать слишком быстро. Илья ответил, и в этом поцелуе не было той жадной страсти, которая была в их первых встречах, — была только нежность, такая глубокая, что у них обоих перехватывало дыхание. Руки Ильи скользнули под ткань пижамы, и Шейн почувствовал, как его кожа покрывается мурашками от этих прикосновений — не от холода, от того тепла, которое разливалось по телу, заставляя сердце биться чаще. — Илья, — прошептал он. — Я хочу тебя. — Я знаю, — ответил Илья, и его голос был низким, хриплым, таким, от которого у Шейна подкашивались колени. — Я тоже хочу тебя. Они раздевали друг друга медленно, будто снимали слои защиты, которую носили весь день. Каждый предмет одежды падал на пол, и с каждым разом они становились ближе, пока между ними не осталось ничего, кроме голой кожи и того жара, который не могли погасить ни стены дворца, ни ненависть всего мира. Илья перевернул Шейна на спину и навис над ним, глядя в его глаза, которые в темноте казались двумя звёздами, упавшими с неба. — Ты красивый, — сказал он. — Ты всегда был красивым, но сейчас... сейчас ты самый красивый, потому что ты мой. — Твой, — согласился Шейн. — Весь твой. После долгой и размеренной подготовки, Илья вошёл в него медленно, осторожно, будто боялся причинить боль, и Шейн выдохнул, чувствуя, как тело принимает его, как они становятся единым целым, как исчезают границы между «я» и «ты», оставляя только «мы». Они двигались в унисон — медленно, почти лениво, наслаждаясь каждым мгновением, каждой секундой близости, которая была так необходима, чтобы напомнить себе, что они есть, что они живы, что они вместе. — Я люблю тебя, — шептал Шейн. — Я люблю тебя, я люблю тебя. — И я тебя, — отвечал Илья. — Всегда. Навсегда. Они кончили почти одновременно, и долго лежали, не в силах пошевелиться, сплетённые в мокром от пота коконе. Шейн чувствовал, как сердце Ильи бьётся в унисон с его собственным, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье — не когда всё хорошо, а когда ты не один. Илья поцеловал его в лоб, в нос, в губы — коротко, быстро, будто ставил метки. — Спи, — сказал он. — Завтра новый день. — А что, если завтра будет хуже? — Тогда мы справимся. Вместе. Шейн закрыл глаза и провалился в сон, чувствуя, как Илья обнимает его крепче, и зная, что он никуда не уйдёт.

***

Вечер, который должен был быть спокойным, превратился в испытание, когда они вчетвером — Шейн, Илья, король Дэвид и королева Юна — сидели в малой гостиной, пили чай и обсуждали планы на предстоящую неделю. Телевизор работал на низкой громкости, показывая новости, и никто не обращал на него внимания, пока знакомое лицо не заполнило экран. — ...президент России Григорий Розанов даёт эксклюзивное интервью нашему каналу, — сказал диктор, и Илья замер, сжимая чашку так, что побелели костяшки. — Выключи, — попросил он, но Шейн не успел — голос отца уже звучал в гостиной, заполняя пространство той самой тяжестью, которую Илья знал с детства. — Илья больше не мой сын, — говорил президент Розанов, глядя прямо в камеру, и его глаза были холодны, как лёд. — Он предал свою страну, свою семью, свои ценности. Он выбрал путь разврата и позора. Для меня он мёртв. Для России он — иностранный агент, которому запрещён въезд на территорию нашей страны. Илья поставил чашку на стол, и Шейн увидел, как дрожат его руки. — Я не жалею о своём решении, — продолжал отец. — Если бы я знал раньше, я бы сам вышвырнул его из дома. Но теперь он сам себя наказал. Пусть живёт со своим... — он сделал паузу, и его губы искривились в усмешке, — со своим принцем. Посмотрим, как долго эта сказка продлится. Король Дэвид взял пульт и выключил телевизор. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов на стене. — Илья, — сказала Юна, вставая и подходя к нему. — Ты не один, помни об этом. — Я знаю, — ответил Илья, и его голос был ровным, но Шейн чувствовал, как он напряжён, как каждая мышца его тела готова взорваться от той боли, которую он не мог выплеснуть. — Я знаю. Просто... дайте мне минуту. Он вышел из гостиной, и Шейн хотел пойти за ним, но Юна остановила его, коснувшись руки. — Оставь его, — сказала она. — Ему нужно побыть одному, потом он вернётся. Шейн кивнул, но внутри всё кипело. Он хотел найти этого человека — Григория Розанова, который сидел в своём кремлёвском кабинете и поливал грязью собственного сына, — и сказать ему всё, что он о нём думает. Но он знал, что это бесполезно. Люди, подобные президенту России, не слышат никого, кроме себя. Илья вернулся через полчаса, и Шейн увидел, что он плакал — не скрывая, не вытирая слёзы, просто позволив им течь по щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. — Мне всё равно на его слова, честно, — сказал он, садясь рядом и утыкаясь лицом в плечо Шейна. — Но каждый раз это слышать, как соль на рану. — Знаю, — ответил Шейн, обнимая его. — Это нормально. Чувствовать боль — это нормально. — Я хочу забыть, что он существует. Но я не могу. — прошептал Илья. — Не надо забывать, — сказала Юна, садясь напротив. — Надо принять, и жить дальше. Илья поднял голову и посмотрел на неё. — Вы когда-нибудь ненавидели кого-то? — спросил он. — Ненавидела, — ответила она. — Но ненависть — это как яд. Ты думаешь, что травишь другого, а на самом деле травишь себя. Илья долго молчал, а потом кивнул. — Я постараюсь, — сказал он. — Не ненавидеть. — Это всё, что мы можем, — ответил король Дэвид. — Постараться.

***

Прошло несколько месяцев. Скандал постепенно утих — не потому, что люди перестали обсуждать, а потому, что новости сменились другими, более свежими, и интерес публики переключился на что-то ещё. Шейн и Илья научились жить в новой реальности, где их лица появлялись на обложках таблоидов, но уже не так часто, где они могли выйти в магазин без толпы журналистов, хотя камеры всё ещё щёлкали за углом. Благотворительность вернулась в их жизнь, и это было то, что помогало им обоим не сойти с ума. Они снова ездили в детские дома, открывали спортивные секции, помогали тем, кто нуждался в помощи. Дети, которые раньше смотрели на Илью с обожанием, теперь смотрели с любопытством, но не с осуждением — они были слишком маленькими, чтобы понимать, что такое «гомофобия», и слишком чистыми, чтобы осуждать кого-то за любовь. — Дядя Илья, — спросил мальчик, который всегда задавал неудобные вопросы, — а правда, что вы с принцем женитесь? Илья замер, не зная, что ответить, но Шейн пришёл на помощь. — Правда, — сказал он, садясь на корточки перед мальчиком. — Мы ещё не решили когда, но да, мы поженимся. — А меня позовёте? — спросил ребёнок. — Обязательно, — ответил Шейн. — Ты будешь самым главным гостем. Мальчик улыбнулся, и Илья почувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое он так часто искал и так редко находил. — Ты не боишься? — спросил он Шейна, когда они шли к машине. — Чего? — Что кто-то из родителей заберёт детей из этой секции, потому что мы... потому что мы геи. — Боюсь, — честно ответил Шейн. — Но боюсь не так сильно, как раньше. Потому что теперь я знаю: мы делаем правильное дело. И если кто-то не хочет, чтобы его ребёнок был рядом с нами — это его выбор. Мы не можем заставить людей любить нас. — Но мы можем продолжать делать то, что делаем, — добавил Илья. — И надеяться, что однажды мир станет чуточку добрее. Они сели в машину, и Шейн взял его за руку. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тоже тебя люблю, — ответил Илья.

***

Звонок от Сергея застал Илью врасплох. Они не общались с тех пор, как Ковалёва передали полиции, и Илья уже начал думать, что охранник просто забыл о нём, занятый своими делами, но когда он увидел знакомое имя на экране, внутри что-то кольнуло — нехорошее предчувствие, которое не обманывало его никогда. — Илья Григорьевич, — голос Сергея был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, которое невозможно было скрыть. — У меня плохие новости. — Говори, — сказал Илья, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Ваша мать... — Сергей помолчал, собираясь с мыслями. — Она покончила с собой. Вчера ночью. Мир перестал существовать. Илья слышал слова, но не мог их осознать, не мог поверить, что они относятся к его матери, к той самой женщине, которая всегда была такой тихой, такой незаметной, такой... сломленной. — Как? — спросил он, и голос прозвучал чужим. — Передозировка снотворного. Нашли утром. Ваш отец... он запретил сообщать в прессу. Сказал, что это был несчастный случай. Но я узнал правду. Илья закрыл глаза. Перед глазами встало лицо матери — бледное, с вечно испуганным взглядом, с руками, которые никогда не знали, куда деться, когда отец входил в комнату. — Она не выдержала, — продолжал Сергей. — После того, как вы уехали, отец усилил контроль. Запретил выходить из дома, кричал на неё каждый день. Говорил, что это она виновата, что вы выросли таким... что она сделала из вас «мямлю», как он выражался. — Он всегда так говорил, — прошептал Илья. — Он запрещал ей со мной общаться. Говорил, что она испортит меня своей мягкостью. — Она пыталась связаться с вами. Через соседку, через знакомых. Но каждый раз отец узнавал. И каждый раз... — Сергей замолчал, не договорив. — Каждый раз что? — Каждый раз он её бил. Я не знал, как вам сказать, Илья Григорьевич. Я не знал. Илья опустил телефон и сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. В голове билось: «Мама. Мама. Мама». Он вспомнил её улыбку — ту редкую улыбку, которая появлялась на её лице, когда отец выходил из комнаты, и исчезала, как только дверь закрывалась. Он вспомнил её руки — тонкие, с длинными пальцами, которые никогда не знали покоя. Он вспомнил, как она гладила его по голове, когда он был маленьким, и шептала: «Ты мой хороший, ты мой свет, не бойся». — Мама, — прошептал он в пустоту. — Мамочка, прости меня. Прости, что я не смог тебя защитить.

***

Шейн нашёл его в спальне, сидящим на полу, с телефоном в руке и невидящим взглядом, устремлённым в одну точку. Он подошёл и сел рядом, не спрашивая, что случилось, — просто взял его за руку и ждал. — Мама умерла, — сказал Илья, и голос его был ровным, пустым, как комната, из которой вынесли всю мебель. — Она покончила с собой. Шейн почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Как? — спросил он, хотя понимал, что сейчас не время для вопросов. — Передозировка. Отец запретил ей связываться со мной, контролировал каждый шаг. Она не выдержала. Илья говорил, и слова падали в тишину комнаты, как камни, разбивая хрупкое спокойствие, которое они так долго строили. — Я даже не могу попрощаться, — сказал он. — Он не пустит меня на похороны. Он запретит. Он скажет, что я не имею права. — Илья... — Я последний раз видел её за два года до того, как уехал. Она стояла в дверях, такая маленькая, такая серая. И смотрела на меня так, будто знала, что больше не увидит. А я... я даже не обнял её, потому что отец стоял рядом и смотрел. Шейн обнял его, и Илья уткнулся лицом в его плечо, и плечи его задрожали, и из горла вырвался тот самый звук, который Шейн никогда не слышал — не плач, не крик, а что-то среднее, что-то такое, от чего сердце разрывалось на части. — Я не успел, — шептал Илья. — Я не успел сказать ей, что люблю её, что она была единственным светом в той темноте, что я... — Она знала, — сказал Шейн, гладя его по голове. — Она всегда знала. — Откуда ты можешь знать? — Потому что матери чувствуют, потому что она любила тебя, и потому что ты — это она. Твоя доброта, твоя нежность, которую ты прячешь за сарказмом, — это всё от неё. Илья поднял голову, и его глаза были красными, опухшими, но в них впервые за этот день появилось что-то, кроме пустоты. — Ты правда так думаешь? — спросил он. — Уверен, — ответил Шейн. Они сидели на полу, обнявшись, и время текло мимо них, не касаясь, не имея значения. В комнату заглянула Юна, увидела их, и, ничего не сказав, закрыла дверь.

***

Королева Юна узнала о смерти матери Ильи от Шейна и сразу же пришла к ним в комнату, не спрашивая разрешения, не стучась. Она обняла Илью так, как обнимают родного сына, и сказала: — Ты не один. У тебя есть мы. — Спасибо, — ответил Илья, чувствуя, как горло сжимается от спазмов. — Я не знаю, что бы я делал без вас. — Ты бы справился, — сказал король Дэвид, который стоял в дверях, не решаясь войти, но потом шагнул вперёд. — Ты сильный, Илья. Сильнее, чем думаешь. — Я не чувствую себя сильным, — признался Илья. — Это нормально, — ответила Юна. — Сильные люди тоже иногда чувствуют слабость. Главное — не оставаться с ней наедине. Они проговорили весь вечер — о матери, о детстве, о том, что было и что могло бы быть. Илья рассказывал, как мать учила его читать, как она шептала ему сказки на ночь, когда отец был в командировке, как она улыбалась, когда он забивал гол, и как её улыбка гасла, когда отец входил в комнату. — Она была единственным светом в той темноте, — сказал он. — А я даже не смог её спасти. — Ты не мог её спасти, — сказал Дэвид. — Потому что она не хотела, чтобы её спасали. Она хотела, чтобы ты был счастлив. И ты счастлив. Это главное. Илья посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Я постараюсь, — сказал он. — Быть счастливым. Ради неё.

***

Новость о смерти матери Ильи не попала в новости — Григорий Розанов сделал всё, чтобы сохранить это в тайне, объявив, что его жена скончалась от сердечного приступа. Но слухи распространялись быстро, и через несколько дней история обросла подробностями, которые невозможно было скрыть. — Вы слышали? — говорили люди. — Жена президента покончила с собой. Говорят, из-за сына. Из-за того, что он с этим канадским принцем. — Не из-за сына, — возражали другие. — Из-за мужа. Он её довёл. Говорят, он её бил. Сплетни, догадки, сочувствие — всё это смешалось в единый поток, который катился по интернету, захлёстывая комментарии, посты, статьи. Илья старался не читать, но иногда не выдерживал и заходил в ленту, чтобы увидеть, как мир реагирует на смерть его матери. И, к его удивлению, многие писали слова поддержки. Не ему — ей. Тем, кто страдал от домашнего насилия, кто жил с тиранами, кто не мог вырваться из клетки, которую называл домом. — Она была сильной, — писали люди. — Она держалась так долго, как могла. — Ей нужна была помощь, а не осуждение. — Покойся с миром. Илья читал эти комментарии и чувствовал, как внутри что-то отпускает — не боль, нет, боль оставалась, но к ней примешивалось что-то ещё, что-то похожее на облегчение. — Они её не осуждают, — сказал он Шейну. — Они понимают. — Потому что они тоже страдали, — ответил Шейн. — Или видели, как страдают другие. — Я хотел бы, чтобы она это видела, — сказал Илья. — Чтобы знала, что не одна. — Она знает, — ответил Шейн. — Где бы она ни была.

***

Похороны матери прошли в закрытом месте, без прессы, без посторонних. Илья узнал о них от Сергея — через три дня после того, как получил известие о её смерти. Он стоял у окна своей комнаты во дворце, смотрел на серое небо и представлял, как где-то там, в Москве, гроб с её телом опускают в землю, как священник читает молитвы, как отец стоит с каменным лицом и не плачет. — Я хочу поставить свечку, — сказал он Шейну. — Не знаю, где здесь можно, но... — В часовне, — ответил Шейн. — Во дворце есть часовня. Мы можем пойти туда. Они пошли вдвоём, когда стемнело, чтобы никто не видел. В часовне горели свечи, и Илья подошёл к иконе, которую не узнал, и замер, не зная, что делать. — Я не верю в Бога, — сказал он. — Но мама верила. — Тогда представь, что она здесь, — ответил Шейн. — И скажи ей всё, что не успел. Илья закрыл глаза и прошептал: — Мама, прости меня. Прости, что не смог тебя защитить. Прости, что уехал. Прости, что оставил тебя с ним. Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. И я буду помнить тебя. Всегда. Он открыл глаза и поставил свечу. Огонёк дрожал, отбрасывая тени на стены, и Илья смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. — Она слышит, — сказал Шейн. — Я уверен. — Откуда ты знаешь? — Потому что любовь не умирает. Она остаётся. Илья повернулся к нему и обнял. — Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть. — Я всегда буду, — ответил Шейн. — Обещаю.

***

Прошло ещё несколько недель. Боль не ушла — она осталась, поселившись где-то под рёбрами, напоминая о себе в тихие моменты, когда Илья оставался один. Но он научился жить с ней, как живут с хронической болезнью — не забывая, но и не позволяя ей управлять собой. Шейн был рядом. Каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Он не говорил громких слов, не пытался утешить банальными фразами, он просто был — тихим, надёжным, как скала, о которую разбиваются волны. Однажды вечером они сидели на подоконнике в комнате Шейна, глядя на звёзды, которые мерцали в холодном небе, и Илья сказал: — Знаешь, я думал о том, что будет дальше. — И что? — спросил Шейн. — Я хочу жить. По-настоящему. Не просто существовать, не просто бороться, а жить. С тобой. — Мы и так живём, — возразил Шейн. — Нет, — покачал головой Илья. — Мы выживаем. А я хочу жить. Хочу путешествовать, хочу видеть мир, хочу делать то, что мы делаем, но без этого постоянного страха. — Без страха не получится, — сказал Шейн. — Но мы можем сделать так, чтобы он не управлял нами. Илья повернулся к нему и поцеловал — долго, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю надежду, которая ещё оставалась в его сердце. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаешь? — Знаю, — ответил Шейн. — Я тоже. За окном светили звезды, и Илья подумал о том, что жизнь — это не только боль и потери. Это ещё и любовь. Такая, которая не боится ни ненависти, ни расстояний, ни времени. — Давай построим дом, — сказал он вдруг. — Не здесь, не во дворце. Где-нибудь на природе, чтобы никто не мешал. — Давай, — согласился Шейн. — Когда всё утихнет. — А когда утихнет? — Не знаю. Но я буду ждать. — Я тоже, — сказал Илья. — Буду ждать. Они смотрели на звёзды, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Впереди была долгая жизнь, полная испытаний, но они знали, что справятся. Потому что они вместе.