Тайна двух миров

Полгода — срок, достаточный для того, чтобы боль утраты перестала быть острой, превратившись в тупую, ноющую пульсацию, которая напоминает о себе в тихие моменты, когда Илья остаётся один и смотрит на фотографию матери, которую Шейн подарил ему на первую годовщину её смерти. Фотография была старой, потрёпанной по краям, но улыбка на лице женщины, которая никогда не улыбалась при муже, была такой светлой, что Илья иногда ловил себя на том, что улыбается в ответ, глядя на неё. Они больше не прятались. Не так, как раньше, когда каждый выход в свет был испытанием, каждое прикосновение — риском, каждая улыбка — вызовом обществу. Теперь они жили — открыто, насколько это было возможно для наследника престола и сына президента, которого собственная страна объявила иностранным агентом. Интервью, которые они давали в первые месяцы после скандала, сделали своё дело: общественность раскололась, но те, кто остался на их стороне, стали не просто зрителями, а союзниками. Письма поддержки приходили до сих пор — иногда десятками в день, иногда по одному в неделю, но они всегда находили отклик в сердцах обоих. Илья нашёл себя в благотворительности, которой занимался с тем же упорством, с каким когда-то выходил на лёд. Детские дома, хоккейные секции, центры поддержки для ЛГБТК+ подростков, которых выгнали из дома, — всё это стало его жизнью, его способом дышать, его способом доказывать самому себе, что он не зря остался на этой земле. Шейн был рядом — иногда молча, иногда с советами, иногда просто держа за руку, когда Илья возвращался домой после особенно тяжёлого дня и не мог говорить. Королевская семья приняла его окончательно и бесповоротно. Юна называла его «сыном» всё чаще, и Илья уже не вздрагивал при этом слове, а Дэвид, который поначалу держался сдержанно, теперь мог запросто похлопать его по плечу и спросить, не хочет ли он сыграть партию в шахматы. Илья соглашался, хотя знал, что Дэвид играет лучше, и каждый раз проигрывал, но это не имело значения — значение имел сам ритуал, то, что они сидели вдвоём, передвигали фигуры и говорили о том, о чём мужчины редко говорят вслух: о прошлом, о потерях, о том, что нельзя исправить, и о том, что можно. Шейн за эти два года тоже изменился. Он стал увереннее — не в том смысле, что его паранойя исчезла окончательно, нет, он всё ещё проверял карманы перед тем, как отдать вещи в стирку, и всё ещё вздрагивал, когда незнакомые люди подходили слишком близко. Но теперь он научился справляться с этим, и Илья был рядом, чтобы напомнить, что они вместе, что он не один, что мир не рухнет, если кто-то увидит их счастливыми. Идея поехать в Майами родилась спонтанно, в один из тех вечеров, когда канадская зима особенно давила на психику — снег за окнами шёл уже третью неделю, небо было серым, а температура опустилась до таких значений, что даже дворцовые собаки отказывались выходить на улицу. — Я больше не могу, — сказал Илья, сидя на подоконнике и глядя на сугробы. — Если я не увижу солнце в ближайшие две недели, я превращусь в сосульку. — Ты драматизируешь, — ответил Шейн, не отрываясь от книги. — Я не драматизирую, я констатирую факт. Моя родина — холодная страна, но даже там зимы были теплее. А здесь... — Что «здесь»? — Здесь я мёрзну, принц. Мёрзну в прямом и переносном смысле. Шейн отложил книгу и посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались любовь и насмешка. — И что ты предлагаешь? Переехать в экваториальную Африку? — Нет, — Илья спрыгнул с подоконника и подошёл к нему. — Я предлагаю взять отпуск. Неделю. Где-нибудь, где есть солнце, море и нет снега. — Например? — Майами. Флорида. Там сейчас двадцать пять градусов. Шейн задумался. Отпуск — это было то, чего они оба заслужили, то, чего они не позволяли себе уже больше года, потому что работа, благотворительность, интервью и бесконечные встречи съедали всё время. Идея провести неделю на пляже, не думая о протоколах и журналистах, казалась почти неприличной в своей роскоши. — Хорошо, — сказал он. — Давай. Так и родился план — без помпы, без долгих обсуждений, просто как способ выжить в канадскую зиму.

***

За неделю до отъезда Шейн зашёл к матери в библиотеку. Юна сидела в своём любимом кресле с вязанием — занятие, которое она освоила на пенсии и которым занималась с той же педантичностью, с какой когда-то управляла королевским двором. — Мам, — сказал он, садясь напротив. — Мне нужно с тобой поговорить. Юна отложила спицы и посмотрела на него с лёгким любопытством. — Ты выглядишь так, будто собираешься признаться в убийстве, — заметила она. — Что случилось? — Я хочу сделать Илье предложение. Юна замерла на секунду, а потом её лицо расплылось в улыбке, которая, казалось, осветила всю комнату. — Наконец-то, — сказала она, откладывая вязание. — А я уж думала, ты будешь тянуть до сорока лет. — Ты знала? — опешил Шейн. — Шейн, я твоя мать. Я знаю, когда ты смотришь на него, что ты думаешь. Ты смотришь на него так, будто он — единственное, что имеет значение в этом мире. Это не взгляд парня, который просто встречается. Это взгляд человека, который готов провести остаток жизни с кем-то. Шейн почувствовал, как щёки заливает краской. — Я хочу, чтобы это был сюрприз, — сказал он. — Я не хочу, чтобы он знал заранее. — Тогда тебе нужно быть очень осторожным, — заметила Юна. — Илья не дурак. Он заметит, если ты начнёшь вести себя странно. — Поэтому я и пришёл к тебе, — сказал Шейн. — Мне нужен совет. Как сделать это правильно? Где? Когда? Юна задумалась, постукивая пальцем по подлокотнику кресла. — Вы едете в Майами, — сказала она. — Это хорошее место. Море, солнце, романтика. Но не надо ничего грандиозного. Не надо ресторанов при свечах и живых оркестров. Он сразу поймёт, что ты задумал. — А что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе быть естественным, — ответила Юна. — Выбери момент, когда вы оба будете счастливы. И спроси. — А если я испорчу? — Не испортишь, — улыбнулась она. — Потому что он любит тебя. И ему всё равно, как ты спросишь. Ему важно, что ты спросишь. Шейн кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. — И ещё, — сказала Юна, когда он уже вставал. — Держи это в тайне от отца. Он не умеет хранить секреты, особенно такие. Шейн усмехнулся и вышел из библиотеки.

***

В тот же вечер, когда Шейн говорил с матерью, Илья сидел в кабинете короля Дэвида, наблюдая, как тот раскладывает шахматные фигуры на доске. Дэвид любил играть по вечерам, и Илья, который никогда не был сильным игроком, соглашался скорее из вежливости, чем из интереса. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметил Дэвид, делая первый ход пешкой. — Проигрываешь раньше, чем начал. — Я думаю, — ответил Илья, двигая коня. — О чём? — О жизни, — буркнул Илья, и Дэвид фыркнул. — О жизни? Ты, который два года назад устроил международный скандал, теперь думаешь о жизни? — Люди взрослеют. — Некоторые, — согласился Дэвид, забирая коня. — Но не ты. Илья промолчал, делая следующий ход, и Дэвид, который умел читать людей лучше, чем кто-либо из его знакомых, откинулся на спинку кресла. — Ладно, выкладывай, — сказал он. — Что у тебя стряслось? — Ничего не стряслось, — ответил Илья. — Просто... я хочу попросить у вас кое-что. — У меня? — Дэвид приподнял бровь. — Интригующе. Илья помолчал, собираясь с мыслями. Он не привык просить — ни в детстве, ни в юности, ни тем более сейчас, когда его собственная семья отвернулась от него. Но Дэвид был не его отцом, и это меняло всё. — Я хочу сделать Шейну предложение и мне нужен ваш совет, — сказал он, и слова прозвучали твёрже, чем он ожидал. Дэвид замер, не донеся руку до доски, и посмотрел на Илью долгим, изучающим взглядом — не тёплым, как Юна, а скорее оценивающим, будто он проверял, насколько тот готов к тому, что собирается сделать. — Вот оно что, — сказал Дэвид, откидываясь на спинку кресла. — А я думал, ты просто хочешь попросить у меня денег. — Деньги у меня свои, — усмехнулся Илья. — Это хорошо. — Дэвид помолчал. — И когда ты планируешь это сделать? — В Майами. На следующей неделе. Я подумал, что на пляже, вечером, когда стемнеет... устроить пикник. Свечи, звёзды, океан. Дэвид слушал, не перебивая, и его лицо оставалось непроницаемым — ни одобрения, ни недовольства, только лёгкое любопытство. — И ты думаешь, он не поймёт, что ты задумал? — спросил Дэвид. — Если ты устроишь романтический пикник при свечах, он сразу заподозрит неладное. — А что вы предлагаете? — спросил Илья, чувствуя лёгкое раздражение оттого, что его план разбирают по косточкам. — Я предлагаю тебе не париться, — ответил Дэвид. — Просто сделай это. Не надо этих соплей и свечек. Выбери момент, когда вы оба будете в хорошем настроении. И спроси. — А если я не смогу подобрать нужные слова и испорчу момент? — Не испортишь, — сказал Дэвид, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на тепло. — Потому что он любит тебя, а ты его. Илья кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение. — И ещё, — сказал Дэвид, когда Илья уже вставал. — Держи это в тайне от Юны. Она не умеет хранить секреты. Она будет смотреть на тебя такими глазами, что Шейн сразу всё поймёт.

***

На следующее утро Юна и Дэвид встретились за завтраком, и, едва слуги вышли из комнаты, они посмотрели друг на друга с тем самым выражением, которое они знали сорок лет: «У меня есть секрет, и я сейчас лопну, если не расскажу». — Дэвид, — сказала королева, понижая голос до шёпота. — Шейн хочет сделать Илье предложение. Король отставил чашку с кофе и посмотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать — смесь удивления, веселья и какого-то внутреннего торжества. — Вот совпадение, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Илья тоже хочет сделать предложение Шейну. Юна замерла, а потом её лицо озарилось улыбкой — такой широкой, что морщинки вокруг глаз стали глубже. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он пришёл ко мне вчера вечером. Спрашивал совета. Выглядел при этом так, будто собирался на эшафот. — И ты, конечно, пообещал молчать, — усмехнулась Юна. — Пообещал, — кивнул Дэвид. — Как и ты, я полагаю. — О, да, — Юна откинулась на спинку стула. — Мы оба дали обещания, которые не можем нарушить. — И что нам теперь делать? — спросил Дэвид. — Ничего, — ответила Юна, и в её глазах заплясали чертики. — Смотреть и наслаждаться. — Ты думаешь, они узнают? — Конечно, узнают. Вопрос только — когда. И как это будет выглядеть. Я ставлю на то, что они оба попытаются устроить что-то грандиозное, и в итоге всё пойдёт не по плану. — Илья говорил про пикник на пляже, — сказал Дэвид. — Свечи, звёзды, океан. Я сказал ему, что Шейн сразу всё поймёт. — А Шейн говорил про ресторан, — добавила Юна. — Живая музыка, цветы, ужин при свечах. Я сказала ему, что Илья не настолько глупый, чтобы не сложить два плюс два. Дэвид покачал головой, и в его глазах светилась усмешка. — Два идиота, — сказал он. — Настоящие, неисправимые идиоты. Один хочет пикник, другой — ресторан. — Наши идиоты, — поправила Юна. — И мы их любим. Она чокнулась с мужем чашкой, и они вернулись к завтраку, делая вид, что ничего не произошло.

***

Шейн потратил три дня, чтобы выяснить размер кольца Ильи, и это оказалось сложнее, чем он думал. Они жили вместе, спали в одной постели, делили ванную, но Шейн никогда не обращал внимания на пальцы Ильи — не так, как сейчас, когда ему нужно было знать точную цифру, чтобы заказать кольцо, которое не будет ни слишком большим, ни слишком маленьким. Он попытался спросить напрямую, но Илья посмотрел на него с таким подозрением, что Шейн тут же сменил тему на погоду, которая, к счастью, была достаточно дождливой, чтобы оправдать его сбивчивую речь. — Ты странный сегодня, — заметил Илья, когда они сидели в гостиной и смотрели какой-то фильм, который никто из них не смотрел. — Что-то случилось? — Ничего, — ответил Шейн. — Просто... задумался. — О чём? — О жизни, — ляпнул Шейн, и это прозвучало так глупо, что Илья расхохотался. — О жизни, принц? Серьёзно? — А что? Разве нельзя? — Можно, — усмехнулся Илья. — Но обычно люди, которые думают о жизни, не выглядят так, будто их вот-вот вырвет. Шейн обиженно замолчал, и Илья, не дождавшись ответа, вернулся к фильму. Шанс представился ночью, когда Илья уснул первым — что случалось редко, потому что он обычно ворочался дольше, мучимый бессонницей, которая осталась с ним после смерти матери. Шейн ждал, когда дыхание Ильи станет ровным, глубоким, когда его лицо расслабится во сне, и тогда осторожно, стараясь не разбудить, взял его руку и приложил к своей ладони, пытаясь на глаз определить, сколько сантиметров в обхвате его безымянного пальца. Это было сложно. Шейн перемерил все пальцы, перепутал левую руку с правой, потом вспомнил, что кольцо носят на левой, и начал заново. Илья пошевелился во сне, и Шейн замер, боясь дышать, но тот только перевернулся на другой бок и снова затих. В итоге Шейн сдался и решил, что купит кольцо с регулируемым размером. Это было не так романтично, как заказывать эксклюзивное украшение у ювелира, но, по крайней мере, Илья сможет его носить. Илья, в свою очередь, подошёл к вопросу с другой стороны. Он не стал мучиться с измерениями, не стал ждать, когда Шейн уснёт, чтобы приложить его пальцы к своей ладони. Он просто пошёл в ювелирный магазин и купил двадцать колец — разных размеров, от самого маленького до самого большого, в расчёте на то, что хотя бы одно подойдёт. — Вы уверены, что хотите купить двадцать колец? — спросила продавщица, глядя на него с выражением, которое трудно было прочитать. — Уверен, — ответил Илья. — У меня сложный случай. Я лучше куплю двадцать, чем буду мучиться с измерениями. Продавщица не стала спорить. Она завернула кольца в бархатные мешочки, упаковала в коробку и пожелала удачи, хотя, судя по её лицу, она не была уверена, что удача ему понадобится. Дома Илья спрятал коробку в свой чемодан, который собирался взять в Майами, и чувствовал себя гением, который обошёл систему.

***

Майами встретил их жарой, влажным воздухом и запахом соли, который смешивался с ароматами цветов, растущих вдоль набережной. Отель, который выбрал Шейн, был роскошным, но не кричащим — белые стены, пальмы, бассейн с прозрачной водой, вид на океан, который открывался из их номера на последнем этаже. Они провели первый день на пляже, и Илья, который соскучился по солнцу за долгую канадскую зиму, лежал на шезлонге, закрыв глаза, и чувствовал, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, которые вечно были напряжены в Москве и Оттаве. — Ты выглядишь счастливым, — сказал Шейн, сидя рядом и нанося солнцезащитный крем на плечи. — Я выгляжу счастливым, потому что я счастлив, — ответил Илья, не открывая глаз. — Ты, море, солнце. Чего ещё желать? — Кофе, — сказал Шейн. — Я желаю кофе. — Сам иди. — Сам иди. Они улыбнулись друг другу, и в этой улыбке было столько всего, что слова были не нужны. На второй день они решили, что будут играть в игру. Илья предложил — несерьёзно, просто чтобы развлечься, — а Шейн согласился, и теперь они стояли в разных концах пляжа, делая вид, что не знают друг друга. Шейн надел новые плавки, которые купил специально для этого случая — тёмно-синие, ладно сидящие на бёдрах, — и солнечные очки, которые скрывали глаза, но не могли скрыть лёгкую улыбку, застывшую на губах. Он медленно прошёлся по берегу, оставляя следы на мокром песке, и краем глаза следил за Ильёй, который сидел на полотенце в десяти метрах от него, делая вид, что читает книгу. — Извините, — сказал Шейн, подходя ближе. — Это место свободно? Илья поднял голову, и в его глазах заплясали знакомые чертики. — Свободно, — ответил он, откладывая книгу. — Вы здесь отдыхаете? — Да, — сказал Шейн, садясь рядом. — Прилетел из Канады. Хотел немного солнца. — А я из России, — ответил Илья, и в его голосе слышалась та самая хрипотца, от которой у Шейна внутри всё переворачивалось. — Тоже за солнцем. — Давно здесь? — Третий день. А вы? — Первый. — Шейн помолчал. — Может, покажете мне окрестности? Илья улыбнулся — той улыбкой, которую Шейн знал так хорошо, но сейчас, в этой игре, она казалась новой, будто они встретились в первый раз. — С удовольствием, — сказал он. — Только предупреждаю: я плохой гид. — Я не против, — ответил Шейн. — Мне нравится рисковать. Они гуляли по пляжу, говорили ни о чём, смеялись, и Шейн чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое он чувствовал всегда, когда был рядом с Ильёй, но сейчас, в этой игре, оно казалось острее, ярче, будто они и правда были незнакомцами, которые только что встретились и уже не могли друг без друга.

***

Отель встретил их прохладным кондиционированным воздухом и тишиной, которая казалась особенно плотной после шума океана и криков чаек. Они шли по коридору, сохраняя дистанцию — игра ещё не закончилась, — и Шейн чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, потому что Илья смотрел на него так, будто они и правда встретились впервые, будто он раздевал его взглядом, не зная, что скрывается под тканью лёгких шорт и льняной рубашки. — Какой у вас номер? — спросил Илья, когда они остановились у лифта, и его голос был низким, с той самой хрипотцой, от которой у Шейна подкашивались колени. — Ты всегда такой настойчивый с незнакомцами? — ответил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но уголки губ предательски ползли вверх. — Только с красивыми, — Илья шагнул в лифт, и Шейн последовал за ним, чувствуя, как пространство сужается, становится тесным, почти неприличным для двух людей, которые формально знакомы всего пару часов. Лифт поднимался медленно — слишком медленно, как показалось Шейну, — и каждый этаж отдавался в тишине глухим звуком, который, казалось, отсчитывал секунды до того момента, когда они останутся одни. Илья стоял слишком близко, и Шейн чувствовал его запах — солнце, соль, лёгкий парфюм, который он знал так хорошо, но сейчас, в этой игре, он казался чужим, новым, будоражащим. Двери лифта открылись, и они вышли в коридор, где ковровая дорожка заглушала шаги, а приглушённый свет создавал иллюзию уединения, будто весь этаж принадлежал только им. Шейн достал карточку-ключ, и его пальцы дрожали, когда он прикладывал её к считывателю. Замок щёлкнул, и дверь открылась, впуская их в прохладный полумрак номера, где шторы были задернуты, а кондиционер работал на полную мощность, создавая контраст с уличной жарой. Они вошли, и Шейн не успел сделать и шага, как дверь захлопнулась за его спиной, и Илья прижал его к ней, нависая сверху, загораживая собой весь свет, весь мир, всё, что было за пределами этой комнаты. — Я ждал этого весь день, — прошептал Илья, и его дыхание обожгло губы Шейна. — Чего именно? — спросил Шейн, хотя знал ответ. — Этого, — сказал Илья и поцеловал его — жадно, нетерпеливо, с той первобытной страстью, которая была в их первых встречах, когда они ещё не знали, что будет дальше, когда каждый поцелуй мог стать последним. Шейн ответил, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя, как тело откликается на каждое движение, как кровь быстрее бежит по венам, как внутри разгорается пожар, который могли погасить только прикосновения, только кожа к коже, только этот человек, который сейчас прижимал его к двери так, будто боялся, что он исчезнет. Илья отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и в его взгляде было то самое — голод, желание, что-то первобытное, что не поддавалось контролю. — Раздевайся, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, от которого у Шейна внутри всё перевернулось. — А ты? — спросил Шейн, и его голос дрожал. — Я первый. Илья опустился на колени, и Шейн замер, не веря, что это происходит, не веря, что этот человек — его человек — сейчас смотрит на него снизу вверх с таким выражением, от которого кровь приливает к щекам и не только к ним. Илья расстегнул шорты Шейна медленно, почти лениво, будто наслаждаясь каждым движением, и Шейн прижался затылком к двери, закрыл глаза, чувствуя, как прохладный воздух кондиционера касается разгорячённой кожи. — Смотри на меня, — сказал Илья, и Шейн открыл глаза, послушно, как в первые дни их знакомства, когда он ещё не научился говорить «нет» этому голосу, этому взгляду, этому человеку. Илья взял его в рот — глубоко, сразу, без той осторожности, которая была в их первые разы, когда они боялись сделать больно, боялись перейти границу, боялись друг друга. Теперь он знал, что Шейн выдержит, знал, что Шейн хочет этого, так же сильно, как и он сам, и Шейн выгнулся дугой, вцепившись пальцами в светлые волосы, и застонал — громко, не сдерживаясь, потому что за тонкими стенами отеля никого не было, или ему было всё равно. Илья двигался ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, дразня языком, посасывая, и Шейн чувствовал, как внутри закипает то самое напряжение, которое вот-вот готово было выплеснуться наружу. — Илья, — выдохнул он. — Я сейчас... Илья не остановился. Наоборот, он ускорился, принимая его глубже, и Шейн закричал, кончая ему в рот, выгибаясь, теряя связь с реальностью, чувствуя, как ноги подкашиваются, и только дверь за спиной удерживает его от того, чтобы сползти на пол. Илья проглотил, поднялся на ноги и поцеловал его — влажно, грязно, так, что Шейн почувствовал вкус себя на его губах, и это было так интимно, так по-свойски, что у него перехватило дыхание. — А теперь твоя очередь, — прошептал Илья. Шейн развернул их, прижимая Илью к двери, и опустился на колени, чувствуя, как ковёр впивается в кожу, но ему было всё равно. Он расстегнул шорты Ильи, и тот выдохнул, когда прохладный воздух коснулся его возбуждённой плоти. Шейн посмотрел на него снизу вверх — так же, как минуту назад Илья смотрел на него, — и в его глазах было обещание, от которого Илья замер, боясь дышать. — Не останавливайся, — прошептал Илья, и Шейн не остановился. Он взял в рот, медленно, пробуя на вкус, чувствуя, как Илья дрожит под его прикосновениями, как его пальцы вцепляются в волосы, как его дыхание сбивается, становится прерывистым, как стон. — Шейн, — выдохнул Илья. — Шейн, я... Шейн ускорился, и Илья кончил с хриплым криком, прижимая его голову к себе, замирая, вздрагивая, а потом обмяк, прислонившись спиной к двери и тяжело дыша. Они сидели на полу посреди прихожей, обнажённые, сплетённые в объятиях, и смеялись — тихо, устало, счастливо. — Это было... — начал Шейн. — Невероятно, — закончил Илья. — Как в первый раз. — Лучше, чем в первый раз. — Потому что теперь мы знаем, что делаем. Шейн усмехнулся и поцеловал его в плечо. — Хочешь продолжить в кровати? — А ты сомневаешься? Они поднялись, и Илья, не отпуская его руки, повёл его в спальню, где их ждала большая кровать с белыми простынями и вид на океан, который открывался, стоило отдёрнуть шторы. Но они не стали отдёргивать шторы. Им не нужен был вид. Им нужны были только тела друг друга.

***

Они лежали в кровати, сплетённые в мокром от пота коконе, и Шейн чувствовал, как сердце Ильи бьётся в унисон с его собственным, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье — не когда всё хорошо, а когда ты не один. — Знаешь, — сказал Илья, поглаживая его по спине. — Я никогда не думал, что буду так счастлив. — А я никогда не думал, что вообще могу быть счастлив, — ответил Шейн. — До тебя. — А теперь? — А теперь иногда просыпаюсь и боюсь, что это сон. Илья приподнялся на локте и посмотрел на него. — Это не сон, — сказал он серьёзно. — Это реальность. Наша реальность. И мы будем защищать её, чего бы это ни стоило. — Обещаешь? — Обещаю. Шейн притянул его к себе и поцеловал. И в этом поцелуе было всё: и страх, и надежда, и бесконечная, всепоглощающая любовь. За окном шумел океан, и звёзды мерцали на небе, и никто в мире не знал, что эти двое, которые казались такими разными, на самом деле были одним целым.

***

Шейн заказал ресторан в отеле на последний вечер их отпуска — в ту самую пятницу, которая была отмечена красным маркером в его внутреннем календаре как «день икс». Он говорил с менеджером по телефону, когда Илья был в душе, и чувствовал себя шпионом, который передаёт секретные сведения под носом у вражеской разведки. — Столик на двоих, — шептал он, прикрывая трубку ладонью, будто это могло заглушить голос. — У окна. Нужны свечи, цветы и живая музыка. И чтобы никто не мешал. — Весь ресторан будет в вашем распоряжении, — ответил менеджер. Шейн положил трубку и выдохнул. Всё шло по плану. Ресторан, ужин, кольцо — и вопрос, который он репетировал перед зеркалом каждый вечер, когда Илья засыпал. Он ничего не сказал Илье о своих планах на пятницу. Зачем? Пусть думает, что они просто пойдут ужинать, как обычно. Сюрприз должен быть полным.

***

Илья, в свою очередь, заказал пикник на пляже на тот же самый вечер. Он выкроил время, пока Шейн загорал у бассейна, и говорил с администратором отеля вполголоса, стоя в тени пальмы и косясь на лифт, откуда в любой момент мог появиться принц. — Плед, корзина с едой, шампанское, свечи, — перечислял он, загибая пальцы. — И чтобы никто не мешал. Вообще никто. Чтобы пляж был пустым. — Будет сделано, — ответил администратор. Илья пошёл обратно к принцу и улыбнулся своим мыслям. Пикник, закат, океан — и кольцо, которое он привёз в чемодане, спрятанное между носками, чтобы Шейн случайно не наткнулся. Он тоже ничего не говорил Шейну о своих планах на пятницу. Пусть думает, что это просто очередной вечер на пляже.

***

В четверг вечером они сидели на балконе, пили вино и смотрели, как солнце медленно погружается в океан, окрашивая небо в такие оттенки розового и золотого, которые не передашь ни на одной фотографии. Настроение было расслабленным, почти невесомым, и Шейн подумал, что сейчас — идеальный момент. — Завтра, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, — я хочу пригласить тебя в ресторан. В тот самый, на первом этаже. Илья, который как раз отпивал вино, замер с бокалом у губ. — В ресторан? — переспросил он, и в его голосе послышалось что-то странное. — Завтра? — Да. Я уже всё организовал. Ужин, музыка... ну, ты понимаешь. — Понимаю, — медленно сказал Илья, ставя бокал на стол. — Только вот... я тоже кое-что организовал на завтра. — Что именно? — спросил Шейн, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. — Пикник, — ответил Илья. — На пляже. Вечером. Я уже всё устроил. Шейн уставился на него. — Пикник? Ты организовал пикник на завтра, не сказав мне ни слова? — А ты организовал ужин в ресторане, не сказав мне ни слова, — парировал Илья. — Потому что это сюрприз! — И у меня сюрприз! Они замолчали, сверля друг друга взглядами. В воздухе повисло напряжение, такое плотное, что, казалось, его можно было резать ножом. — Перенеси свой пикник, — сказал Шейн. — Сам переноси свой ужин, — ответил Илья. — Не могу. — Я тоже не могу. — Илья, — Шейн почувствовал, как раздражение начинает закипать внутри, — я планировал это неделями. У меня там... всё продумано. — А я планировал это месяцами, — огрызнулся Илья. — И у меня там всё продумано. Даже больше, чем у тебя. — Что значит «больше»? — То и значит. Мой сюрприз круче. — Ты даже не знаешь, какой у меня сюрприз! — А ты не знаешь, какой у меня! Они замолчали снова, и Шейн чувствовал, как внутри борются два желания: наорать на этого упрямого русского и одновременно рассмеяться от абсурдности ситуации. — Я не перенесу, — сказал он твёрдо. — Я тоже, — ответил Илья. — Тогда не знаю, что мы будем делать. — Я тоже не знаю. Они отвернулись друг от друга, и каждый уставился в свою сторону балкона, обиженный, злой и совершенно не понимающий, почему второй не хочет уступить.

***

Они не разговаривали весь вечер. Ужинали в гробовой тишине, перекидываясь только односложными фразами: «соль передай», «спасибо», «я в душ». Илья демонстративно уткнулся в телефон, Шейн демонстративно смотрел телевизор, хотя ни тот ни другой не видели ни экрана, ни сообщений. В кровати они легли на противоположные края, оставив между собой пространство, которого никогда не было раньше. Шейн лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри всё кипит от обиды. Илья, кажется, тоже не спал — его дыхание было слишком неспокойным, чтобы быть дыханием спящего человека. — Ты чего молчишь? — спросил Шейн в темноту. — А ты чего молчишь? — ответил Илья. — Я первый спросил. — А я первый ответил вопросом на вопрос. Шейн повернулся на бок и посмотрел на Илью. Тот лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок с таким видом, будто тот был в чём-то виноват. — Объясни мне, — сказал Шейн, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело, — почему для тебя так важен этот пикник? — А почему для тебя так важен этот ужин? — парировал Илья, не поворачивая головы. — Потому что я его организовал. Потому что я хочу, чтобы этот вечер был особенным. — И я хочу, чтобы этот вечер был особенным, — сказал Илья, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, кроме раздражения. — Поэтому я и не хочу переносить. — Илья, — Шейн сел на кровати, чувствуя, как терпение лопается, — ты ведёшь себя как ребёнок. — Это я веду себя как ребёнок? — Илья тоже сел, и его глаза сверкнули в темноте. — Это ты ведёшь себя как ребёнок, который не может уступить! — Я не могу уступить, потому что... — Потому что что? Шейн замер. Слова застряли в горле, потому что сказать «потому что я хочу сделать тебе предложение» означало разрушить сюрприз. А не сказать — означало продолжать этот дурацкий спор. — Потому что это важно, — сказал он наконец. — И для меня это важно, — ответил Илья. — Очень важно. Они смотрели друг на друга в темноте, и в этом взгляде было столько всего — и обида, и злость, и какое-то отчаяние от того, что они не могут объяснить, почему так упрямятся, не раскрывая главного. — Знаешь что? — сказал Илья, отворачиваясь. — Иди в свой ресторан. А я пойду на свой пляж. И мы посмотрим, кто из нас останется в дураках. — И посмотрим! — ответил Шейн, тоже отворачиваясь. Они легли спиной друг к другу, и между ними снова образовалась та самая пропасть, которой никогда не было раньше.

***

Шейн не спал всю ночь. Он лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове их ссору, каждое слово, каждый взгляд. И чем больше он думал, тем глупее это всё казалось. Они ссорятся из-за ресторана и пляжа. Они, которые пережили покушение, шантаж, всемирный скандал и отречение от семьи. Они, которые два года строили свою любовь вопреки всему. И теперь они не могут договориться, куда пойти ужинать? «Идиот, — подумал он про себя. — Настоящий идиот». Он повернулся на бок и посмотрел на Илью. Тот, кажется, тоже не спал — его плечи были напряжены, дыхание неровным. — Илья, — позвал он тихо. — Что? — буркнул тот, не поворачиваясь. — Я хотел сделать тебе предложение. Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было потрогать руками. — Что? — Илья резко повернулся, и в темноте его глаза блестели. — Я хотел сделать тебе предложение, — повторил Шейн. — В ресторане. При свечах, с музыкой, с цветами. Поэтому я не хотел переносить. Илья смотрел на него, и его лицо менялось — от удивления к недоверию, от недоверия к изумлению, от изумления к чему-то, что было похоже на облегчение, смешанное со смехом. — Ты... — сказал он, и голос его дрожал. — Ты хочешь сделать мне предложение? — Да, — ответил Шейн. — А ты что хотел делать на пляже? — Я хотел сделать предложение тебе, — сказал Илья, и его губы расплылись в улыбке. — На пикнике. При закате, с шампанским, под звёздами. Шейн уставился на него, а потом расхохотался — громко, открыто, запрокинув голову, так, как смеялся только в самые счастливые моменты. — Мы идиоты, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Полные идиоты, — согласился Илья. — Два года вместе, а додуматься не могли поговорить друг с другом. — Зато теперь у нас есть два плана, — сказал Шейн. — Ресторан и пляж. — И два комплекта колец. — Двадцать одно кольцо вообще-то, — поправил Илья. — Я купил двадцать. — Двадцать? — Шейн опешил. — Зачем? — Чтобы не ошибиться с размером. Шейн закрыл лицо руками, и плечи его тряслись от смеха. — А я купил одно, но с регулируемым размером, — сказал он. — Потому что ночью пытался измерить твой палец, пока ты спал, и перепутал левую руку с правой. — Ты мой палец мерил? — Илья посмотрел на него с притворным ужасом. — А ты двадцать колец купил! — парировал Шейн. Они смотрели друг на друга и смеялись, и в этом смехе была вся их история — с первой встречи на хоккейной арене до этого момента, когда они сидели в темноте отеля в Майами и не могли решить, кто из них больший идиот. Илья протянул руку и взял Шейна за руку. — Значит, ты хочешь на мне жениться? — спросил он. — Похоже, что да. — ответил Шейн. — А ты на мне? — Похоже, что да. — повторил за ним Илья. Они помолчали, и Шейн почувствовал, как напряжение, которое копилось весь вечер, наконец-то отпускает. — Ну что, — сказал Илья. — Ты спросишь меня, или мне самому? — Давай вместе, — ответил Шейн. Они взялись за руки, и Шейн сказал: — Илья Розанов, ты будешь моим мужем? А Илья сказал: — Шейн Холландер, ты будешь моим мужем? — Да, — ответили они хором и снова рассмеялись.