Инкогнито

Аластор только что вернулся из библиотеки. Письмо анонима лежит перед ним, распечатанное, прочитанное, перечитанное. Он смеётся вслух, дойдя до строчки про чёрных собак. – "Кто бы мог подумать. Взрослый человек, который явно умеет постоять за себя, боится чёрных собак. И открывает окно на три минуты каждый вечер, чтобы дышать с городом одним воздухом. Боже, какой же ты... какой же ты..." Он не может подобрать слово. Поэтому берёт в руку перо и пишет долго, почти час. Иногда останавливается, задумывается, зачёркивает, берёт новый лист и пишет снова. Кофе стынет в чашке. Сигарета тлеет в пепельнице. «illustrior, Я только что вернулся из библиотеки. Шёл под дождём без зонта, и Ваше письмо грело меня изнутри... там, где внутренний карман. Представляю, как я выглядел со стороны: промокший до нитки человек с идиотской улыбкой, прижимающий руку к груди. Прохожие шарахались. Наверное, думали, что я прячу пистолет. А я прятал вас. Собаки. Чёрные собаки. Это не глупо. Это тайна. Спасибо, что поделились. Знаете, у меня тоже есть маленькая глупость: Я ненавижу вальсы. Всю эту венскую сладость, эти кружения. Когда я слышу вальс, мне хочется разбить проигрыватель. А люблю я джаз. За рваный ритм, за то, что он не обещает сладкой жизни, за то, что в нём можно спрятать боль. А вальс... это притворство, что всё хорошо. А всё не хорошо. Никогда не хорошо. Вы спрашиваете про шрам. Он есть. И это весьма постыдная история, которую знала исключительно моя покойная матушка. Потому что она лично присутствовала в тот злополучный день. Длинный, белый шрам, от гвоздя. Ох, вспоминать даже больно. Мне было одиннадцать, мы играли в мяч на пляже... и я просто упал на песок. Глупость да и только, ведь в этом несчастном песке был острый гвоздь. Хорошо хоть не умер от заражения крови. Представьте себе такую глупую причину смерти? И не смейтесь. Я знаю, что вы сейчас смеётесь! А шрам ведь остался... Теперь я тоже хочу спросить. Вы пишете, что открываете окно на три минуты каждый вечер. А что вы чувствуете в эти три минуты? Страх? Свободу? Желание выпрыгнуть? Или желание впустить кого-то внутрь? Не отвечайте, если слишком лично. Но мне правда интересно. Потому что я тоже каждую ночь, перед сном, смотрю в окно. Только я не открываю его. Я смотрю сквозь стекло,безопасно и отстранённо. А Вы... впускаете ночь. Вы смелее меня. Сегодня днём я встретил одного человека. Врага. Мы обменялись любезностями на улице, и я поймал себя на том, что рассматриваю его. Как он одет, как пахнет, какой у него голос. И думал: а что бы я написал о нём Вам? Как бы описал эту встречу? А потом понял: я всё время думаю о Вас. Даже когда не пишу. Даже когда сплю. Вы снитесь мне иногда... не лицом, а почерком. Ваши буквы плывут перед глазами. Это странно. Это страшно. Это... приятно. Пишите скорее. Я уже скучаю. Vespera, который сегодня будет открывать окно ровно на три минуты.»

***

Два окна в разных концах города. Оба открыты. Двое смотрят в ночь в одно и то же время. Прохладный воздух врывается в комнату, шевелит занавески. Винсент улыбается, считает про себя: одна минута, две, три. Ровно три. Закрывает. – Интересно, открыл ли он сегодня? Или это просто красивые слова...? Аластор стоит у окна. Впервые за долгое время рама распахнута настежь. В комнату влетают звуки ночного города: далёкий смех, визг тормозов, обрывки мелодии с пластинки из соседнего дома. – Три минуты. Я считаю. Для анонима... Боже, во что же я превращаюсь...? В эту секунду, в разных концах города, они оба смотрят на луну. Им кажется, что воздух, которым они дышат, один на двоих.

***

Особняк Винсента, раннее утро следующего дня. Солнце только встаёт, окрашивая небо в розовый. Магнат не спал всю ночь. После трёх минут у окна он сел писать и не мог остановиться. Перед ним лежит... уже три исписанных листа. «Vespera, Я открывал окно вчера и думал о Вас. О том, что Вы, может быть, делаете то же самое. Это было странное чувство. Будто мы дышим одним воздухом, хотя разделены кирпичом, улицами, чужими жизнями. Но воздух... он общий. И ночь общая. Вы спросили, что я чувствую в эти три минуты. Я долго думал, как ответить честно. И понял: страх. Не тот, от которого хочется бежать. А тот, от которого хочется замереть. Страх, что за этим окном — что-то настоящее. А настоящее всегда воспринимается болезненно, потому что требует выбора. А я не умею выбирать. Я умею только ждать. До Ваших писем я ждал просто так. В никуда. А теперь я жду Вас. Каждую ночь. Каждое утро. Вы написали про вальсы. Я тоже их ненавижу. За ту же причину. За то, что они кружатся и кружатся, а в конце — ничего. Пустота. Джаз, действительно, совсем другое. Джаз — это когда музыкант играет свою боль, а труба плачет за него. Я люблю, когда плачет труба, это честно. А ещё я люблю слушать шаги под окнами. Теперь, после вашего письма, я слушаю их иначе. Думаю: может быть, один из этих шагов... к кому-то, кто ждёт. Может быть, даже ко мне. Хотя это глупо. Ко мне никто не приходит. Кроме Вас. На бумаге. Вам интересно узнать про шрам? У меня их много. Но я расскажу про один. На левой лопатке. Круглый, как от монеты. Это ожог. Мне было семь лет, я играл со свечой и уронил её на рубашку. Никто этого даже не заметил, а я просто терпел. Я всегда молчал и терпел. Только с Вами почему-то не хочется. С Вами хочется говорить начистоту. Вчера я тоже встретил одного человека. Я смотрел на его руки и размышлял: интересно, у него есть шрамы? А потом я опомнился: почему я вообще об этом думаю? Почему я ищу Вас в каждом прохожем? Даже в самом ненавистном человеке. Это безумие. Но мне это нравится. Ваш illustrior, который сегодня будет открывать окно и считать минуты до Вашего письма».

***

Библиотека, полдень. Винсент оставляет письмо в "Портрете Дориана Грея". Отходит на несколько шагов, потом возвращается, поправляет книгу, чтобы стояла ровнее. Улыбается своим мыслям и уходит. Через час приходит Аластор. Он не сразу находит письмо. Кто-то переставил книги на полке, но со временем его пальцы сами находят нужный корешок. Он забирает конверт и, не удержавшись, целует его – быстро, украдкой, оглядываясь, не видит ли кто. Выходит на улицу. Солнце слепит глаза. В кармане письмо. На губах улыбка.

***

Радиостудия, вечер. Аластор сидит перед микрофоном. Напротив него – звукорежиссёр. Ведущий болтает в микрофон, обычным язвительным тоном: –...и ещё, леди и джентльмены, хочу сказать тем из вас, кто боится чёрных собак. Не бойтесь. Собаки — ерунда. Бояться нужно людей. Люди страшнее. Особенно те, которые улыбаются вам в лицо, а по ночам пишут странные письма.... Он выключает микрофон. Звукорежиссёр поднимает бровь. – Чёрные собаки? Серьёзно? О чём это ты? Аластор пожимает плечами, с загадочной улыбкой на лице. – Просто мысли, дорогой мой. Просто мысли. Он выходит из студии. В кармане лежит свежее письмо от анонима. Сегодняшняя ночь обещает быть долгой. И тёплой.

***

Ночь. Два окна открыты. Два человека стоят у подоконников, считая минуты. Кто-то в городе играет на трубе грустную мелодию. А кто-то слушает её из открытого окна и думает, что эта труба плачет именно для него.