Инкогнито

Квартира Аластора, три часа ночи, луна озаряет комнату холодным белым светом. Радиоведущий не спит, он лежит на кровати в тонкой рубашке и глядит в потолок. Рядом на тумбочке покоится стопка писем от анонима, перевязанная бечёвкой. Он уже знает некоторые наизусть, но всё равно перечитывает каждую ночь. – "Сколько мы уже пишем? Месяц? Два? Я потерял счёт времени. Знаю только, что без этих писем... мои ночи стали бы пустыми." Он садится, зажигает лампу. Берёт ручку и чистый лист. Но сегодня что-то не пишется. Сегодня внутри что-то тяжёлое, тёмное, то, что обычно он прячет за иронией и остротами. – "Я устал притворяться. Даже в письмах. Даже с ним. Я хочу, чтобы он знал. Ох, illustrior, sapere aude " И он начинает писать. Медленно, тяжело, останавливаясь после каждой фразы. «illustrior, Сегодня я не могу уснуть. Луна слишком яркая, мысли слишком громкие. Лежу и думаю о том, сколько всего мы друг другу ещё не сказали, о том, что прячем за красивыми словами про дождь и окна. Я хочу рассказать тебе одну историю. Не знаю, как ты её примешь. Может быть, испугаешься. Может быть, перестанешь писать. Но если это случится — значит, так и должно быть. Значит, я ошибся в тебе. Когда мне было двенадцать, я жил у тётки. Мать моя умерла, а отца... неважно. Тётка эта была набожной женщиной. Каждый вечер читала Библию, каждое воскресенье ходила в церковь, по ночам приходила в мою комнату. Не спрашивай, зачем. Я не хочу об этом говорить. Хочу сказать о другом. Через год я убил её. Не руками. Я просто перестал давать ей лекарство. У неё были приступы, и она держала таблетки на тумбочке. Каждую ночь я слышал, как она стонет, как ей трудно дышать. И знаешь, что я делал? Включал погромче радио, дабы заглушить её крики, чтобы соседи ничего не поняли. А потом ложился в кровать, смотрел в потолок и ждал, пока однажды утром она не перестала дышать. Врачи сказали... сердце. Похороны были тихие. Я надел чёрный костюм и тихо смеялся. Все думали, что это истерика, но я попросту смеялся от облегчения. С тех пор я знаю, что во мне живёт эта штука. Способность ждать. Способность не мешать смерти, когда она приходит за теми, кто заслужил. Я часто думаю о людях, которые мешают мне дышать. О тех, кто делает этот город грязным. Я представлял, как бы я их убрал. Какая была бы погода. Что бы я чувствовал после. И знаешь что? Я ничего не чувствовал в этих фантазиях. Пустота. Тишина. Как тогда, двенадцатилетним мальчишкой. Я боюсь этой пустоты. И я хочу, чтобы ты знал: ты пишешь человеку, который способен на это. Который уже это делал. Если захочешь уйти — уходи. Я пойму. Если захочешь ответить — ответь. Я буду ждать в любом случае. Vespera»

***

Особняк Уиттмана, раннее утро. Солнце только встаёт, но Винсент уже не спит, он вообще не ложился. Дворецкий приносит почту. Среди счетов и деловых писем — знакомый конверт без обратного адреса. Почерк анонима. Винсент вскрывает его прямо при дворецком, не в силах ждать. – Что-то срочное, месье? Винсент даже не поднимает на него глаза. – Выйди. Дворецкий исчезает. Винсент читает. С каждой строчкой его лицо меняется. Сначала — удивление. Потом — напряжение. Потом — что-то странное. – "Боже. Он понимает. Он знает, каково это... Он уже делал это. Как и я много раз..." Винсент дочитывает до конца, долго сидит неподвижно. Потом встаёт, подходит к окну, смотрит на просыпающийся город. – Боишься, что я уйду? Боишься, что я испугаюсь? Дурак. Мой милый дурак. Ты не знаешь, кому пишешь. Он резко разворачивается, садится за стол и начинает писать. Без черновиков, без пауз. Слова рвутся наружу, как будто ждали этого момента всю жизнь. «Vespera, Я только что прочитал твоё письмо. Сижу с ним в руках, и у меня дрожат пальцы. Не от страха. От того, как сильно я тебя понимаю. Слушай меня внимательно, Vespera. Я не испугался. Я вообще ничего не боюсь после того, что прочитал. Потому что я такой же. Когда мне было семнадцать, я убил отца. Не спрашивай, зачем. Скажу сам: он бил мать. Каждый вечер. А я сидел в углу и смотрел. В один вечер он ударил её слишком сильно, и она упала. И больше не встала. Он испугался, побежал за врачом, а я подошёл к ней, посмотрел и понял... она не дышит. И знаешь, что я почувствовал? Ничего. Пустоту, как ты. А потом он вернулся с врачом, и врач сказал — инсульт. Никто не спрашивал меня, что я видел. А я видел, как он её бил, но молчал. Через год он женился снова. Мой дорогой Vespera, тебе знакомо выражение «In vino veritas...»? Да, ещё через год я начал подсыпать ему в вино мышьяк, маленькими дозами, чтобы похоже было на болезнь. Он умирал три месяца, а я просто смотрел, как он медленно тает. Каждую ночь приносил ему воду и смотрел в глаза. Он не знал. Никто вокруг даже не догадывался. Похороны были пышные, в тот день я надел белоснежный костюм, потому что он ненавидел белый цвет. И я плакал. Все думали — от горя, а я плакал от облегчения. С тех пор я убивал ещё. Не руками, а деньгами, приказами, людьми, которые делают это за меня. Я не мараю рук, Vespera. Но я мараю душу. Каждую ночь. Каждым решением. И знаешь, что самое страшное? Мне это нравится. Не сама смерть, а власть. Возможность решать, кто будет жить, а кто — нет. Это пьянит сильнее любого вина. Я рассказываю, чтобы ты знал: мы сделаны из одного теста. Ты пишешь о пустоте. Я знаю её. Она моя постоянная гостья. Но знаешь, что странно? Когда я читаю твои письма — пустота отступает. Ненадолго. На время, пока я читаю. А потом возвращается. Но эти минуты... они стоят всего. Я хочу спросить тебя об одной вещи. Только ответь честно. Если бы ты мог убрать любого человека в этом городе... без последствий, без риска, просто щёлкнуть пальцами. Кого бы ты убрал? Отвечу первым: Я бы убрал судью Дэвиса. Ты его знаешь? Набожный старик, который приговорил к смерти мальчишку за кражу буханки хлеба. Мальчишке тому было шестнадцать, его повесили. А Дэвис каждое воскресенье ходит в церковь и подаёт милостыню. Я хочу, чтобы он сдох. Медленно. В страхе. Как тот мальчишка. Теперь ты. Всегда твой illustrior, который сегодня впервые не боится своей темноты.»