Инкогнито

Утро после. Квартира Аластора. Солнце только начинает подниматься над Новым Орлеаном, но в маленькой квартирке царит полумрак. Шторы задёрнуты плотно, создаётся ощущение, будто свет не должен проникать в эту комнату никогда. Мужчина лежит на кровати, глядя в потолок. Он не спал всю ночь. Глаза красные, рубашка (та самая, которую он так тщательно выбирал для встречи с анонимом) мятая. Сил переодеваться не было. На тумбочке — гардения. Аластор смотрит на неё уже час. Может, два. – Дурак. – шепчет он в потолок. Неспешно закрывает глаза, и в памяти всплывают фрагменты вчерашнего вечера: кафе, джаз, кофе, который с каждой минутой становился всё холоднее и отвратительнее. Ещё дверь, которая открывалась снова и снова – но каждый раз за ней был вовсе не тот, кого он ждал весь вечер. А потом пришёл ОН. Винсент Уиттман. С его самодовольной улыбкой, с его разными глазами, ядовитыми шутками, отвратительными манерами... (etc) Сел напротив, как будто имел право. Как будто знал... – "Знал?" – Аластор вскакивает с кровати, сердце пропускает удар. – "Вдруг он знал, что я жду анонима? Зачем же он пришёл..." Мысль впивается в мозг острой иглой, Аластор начинает ходить по комнате. – "Вдруг он в курсе, что я... Vespera..." Мужчина останавливается у зеркала и смотрит на своё отражение. Жалкое зрелище. Измученный вчерашним вечером, разбитый и помятый, Аластор всё ещё старался натягивать улыбку. – Нет. – говорит он себе. – Уиттман ничего не знает. Это просто совпадение. Он пришёл, потому что везде суёт свой нос и не может пропустить очередную возможность унизить меня. Аластор замолкает, вспоминает, как Винсент смотрел на него вчера. Не так, как обычно, не с привычной язвительностью, а как-то... странно. Будто искал что-то. – Просто глупости.

***

Кухня. Полдень. Аластор пытается заняться обычными делами. Варит кофе, достаёт вчерашнюю газету, садится за стол. Но кофе остывает нетронутым, газета лежит закрытой, а мысли возвращаются к одному и тому же. Он достаёт из ящика стола стопку писем. Перебирает их дрожащими пальцами, читает их одно за другим, и с каждой строчкой на душе становится всё тяжелее. – Где ты? – шепчет он. – Почему ты не пришёл? Я ждал. Сидел там два часа, пил эту бурду, ловил каждое движение двери. А ты... ты даже не пришёл. Он сидит так долго. После чего резко встаёт, подходит к плите, зажигает конфорку. – К чёрту. – бормочет он. – Сожгу их. И забуду. Ничего не было. Ни писем, ни ночей... Он держит письмо над огнём. Краешек бумаги начинает темнеть, вот-вот вспыхнет. В последнюю секунду Аластор отдёргивает руку и мгновенно тушит пламя пальцами. Ожог? Ерунда, он не чувствует боли. – "Не могу." Падает на стул, закрывает лицо руками. Плечи вздрагивают.

***

Две недели спустя. Радиостудия, вечер. Аластор приходит на работу за час до эфира. Обычно он весёлый, болтает со звукорежиссёром, перешучивается с техниками. Сегодня он молча проходит в студию, садится в кресло и смотрит в одну точку. Звукорежиссёр заглядывает в окошко. – Ты чего такой кислый? Случилось что? Аластор поднимает голову. На лице его застывшая улыбка — широкая, привычная, дежурная. – Кислый? Дорогой мой, да я просто сахар! Разве что... не выспался. Коты под окнами орали всю ночь. Как будто скоро март, весна, любовь. На последнем слове он замолкает. Разговор окончен, начинается эфир. Ведущий говорит в микрофон, и голос его звучит так же, как и всегда. — ...Леди и джентльмены, сегодня я хочу поговорить о предательстве. Просто задумайтесь: сколько раз в жизни вам обещали одно, а делали другое? Сколько раз вы ждали? Поезд, письмо, человека? Он замолкает на секунду. Вспоминает слова из собственного письма: «С тех пор я знаю, что во мне живёт эта штука. Способность ждать. Способность не мешать смерти, когда она приходит за теми, кто заслужил.» –...И знаете, что я вам скажу? Не ждите. Никогда не ждите. Лучше уж сразу в петлю, честное слово. Звукорежиссёр за стеклом поднимает бровь. Аластор ловит его взгляд и тут же добавляет, смеясь: – Шучу, конечно! Не слушайте меня. Сегодня слишком философское настроение. Это всё дождь. Он навевает тоску, а она порождает всякие глупости... Эфир продолжается. Аластор болтает, шутит, переключает пластинки. Обычная работа. Никто не замечает, что между шутками он замолкает на секунду дольше обычного. Никто не слышит, как в паузах, когда музыка заполняет эфир, он тяжело вздыхает. Никто не видит, как после эфира, когда гаснут лампочки, он сидит в пустой студии и смотрит на потухший микрофон.

***

Квартира Аластора, глубокая ночь. Он снова не спит, сидит у окна, слушает чужие шаги и придумывает истории. Дождь кончился, но небо всё ещё затянуто тучами. Луны не видно. Аластор смотрит на подоконник, раньше он открывал окно каждую ночь — ровно на три минуты. Привычка, которую он перенял у анонима, теперь стала их общим ритуалом. Сегодня окно закрыто. Аластор сидит, сжимая в руке увядшую гардению, белоснежные лепестки осыпаются, падают на пол. Он смотрит на часы. Полночь. Рука сама тянется к ручке окна, но замирает в сантиметре. – Нет. – говорит он твёрдо. – Не сегодня. Вот только рука не слушается. Медленно, преодолевая сопротивление, поворачивает ручку. Ставни отворяются и холодный воздух врывается в комнату. Аластор зажмуривается. Стоит. Ждёт. Ничего. – Шесть... семь... восемь. Широкая улыбка смешивается с отчаянием в глазах, создавая тем самым жуткую гримасу. Тучи вновь сгущаются над Новым Орлеаном, дождя уже нет, но щёки Аластора влажные. – Я считаю за нас двоих. – шепчет он. – "Слышишь? Я считаю. А ты где?" Ветер шевелит занавески, где-то лает собака. Потом тихо. Мужчина стоит у окна до самого утра.