Инкогнито

Аластор не спит уже третью ночь подряд, крепкий кофе по утрам помогает оставаться в сознании, но не в здравом уме. Ранним утром радиоведущий сидит в своей квартире, а на столе лежит стопка писем от анонима. Всё те же бумажные листы, зачитанные до дыр. Он знает их наизусть – каждое слово, каждую запятую. От чернильного запаха уже начинает подташнивать, но он всё равно перечитывает вновь и вновь. Иногда встаёт с места, начинает ходить по комнате. В какой-то момент он останавливается у зеркала, смотрит на своё отражение: осунувшееся лицо, круги под глазами, очки на цепочке, съехавшие набок. – "А может, ты и есть тот, о ком я думаю?" Детали начинают складываться в голове, словно кусочки пазла. Письма, в которых illustrior спрашивает про Винсента. Вопросы: «Как ты смотришь на него? Что ты чувствуешь?» И тот вечер в кафе, когда Винсент пришёл вместо анонима и смотрел на гардению в чашке кофе. Аластор хватается за голову. – "Нет, это бред." Но глубоко внутри, там, где прячутся самые страшные мысли, уже зародилась уверенность. Он знает. Он давно догадался. Просто боялся сам себе в этом признаться.

***

Аукцион в опере, вечер того же дня. Аластор стоит в углу зала с блокнотом в руках. Он здесь исключительно по работе, делает заметки для вечернего эфира, подмечает детали. А ещё он в курсе, что Уиттман сегодня тоже будет здесь. Он наблюдает, как магнат движется по залу — безупречный, холодный, окружённый поклонниками и партнёрами по бизнесу. Улыбается светским дамам, пожимает руки важным господам. И ни разу! Ни-ра-зу! Не смотрит в сторону Аластора! – "Специально игнорирует." Хочется подойти, схватить за воротник, крикнуть: – "Посмотри на меня! Скажи мне правду!" Но радиоведущий стоит на месте и сжимает блокнот в руках так сильно, что белеют костяшки.

***

Вечер заканчивается, Аластор ждёт у выхода. Винсент в это же время непринуждённо проходит мимо и случайно задевает неприятеля плечом. – Хорошего вечера, Аластор. – говорит он с фирменной хищной улыбочкой. – Надеюсь, Ваш блокнот полон яда. Завтра с интересом послушаю, как Вы будете поливать грязью тех, кому сегодня льстиво улыбаетесь. И уходит, даже не оборачиваясь. Аластор стоит посреди опустевшего зала, где-то глубоко внутри зарождается хорошо скрываемая ярость.

***

Квартира Аластора, ночь. Рядом с перечитанными до дыр письмами лежит фотография Винсента из газеты. – "Я почти уверен, что это ты. Все эти месяцы именно ты писал мне про дождь, просил открывать окно, говорил, что боишься чёрных собак. И ты... говорил, что любишь меня." Аластор смотрит на свои руки, они трясутся. – "Лицемер. Кто бы мог подумать, что это ты играл со мной всё это время." Он встаёт и подходит к ящику стола, открывает его, под стопкой старых бумаг лежит охотничий нож с длинным лезвием. Аластор взял его когда-то для самообороны, а теперь молча смотрит на отражение в стали. В голове зарождается мысль, не предвещающая ничего хорошего.

***

Поздний вечер. Переулок недалеко от особняка Уиттмана. Аластор ждёт, прижавшись к холодной кирпичной стене. Дождь моросит, затекает за воротник, но он этого не замечает. Всё тело сейчас напряжено, словно натянутая струна. Слышны твёрдые и уверенные шаги поблизости. Уиттман идёт один, (редкий случай) видимо, отпустил охрану. Аластор выходит из тени, встаёт на пути, Винсент тут же останавливается, а на его лице появляется привычная усмешка. – Аластор? Какими судьбами? Решили взять интервью в тёмном переулке? Оригинально, ничего не ска... Он замолкает, увидев нож в руке Аластора и выражение его лица. Маска, выстроенная Уиттманом годами притворства, с дребезгом треснула, а высокомерная ухмылка бесследно исчезла. – Ты с ума сошёл? Убери это. Винсент застыл на месте, только глаза загорелись холодным огнём. Он не отступает, не боится. И это бесит Аластора ещё больше. – Аластор, опусти нож. Мы можем поговорить. – Поговорить? – смеётся Аластор, и в смехе этом нет веселья. – Ты хочешь поболтать? После того, как ты надо мной издевался? После того, как... – После чего? – Винсент делает шаг вперёд. – Не подходи! – Аластор замахивается. Винсент не останавливается, он идёт прямо на нож, и это изумляет Аластора больше всего. – Ты не убьёшь меня, ты не для этого пришёл. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. И это заявление становится последней каплей, радиоведущий бросается вперёд. Винсент тут же уворачивается, но лезвие всё-таки задевает его. Совсем неглубоко, по касательной, на шее тут же вспыхивает красная полоса. Аластор пустил первую кровь, вот теперь-то начинается веселье. Уиттман хватает его за запястье, между ними завязывается борьба, они тяжело дышат, скользят по мокрой брусчатке. Аластор сопротивляется, яростно вырывается, пытается снова задеть врага ножом. – Так боишься за свою жалкую жизнь, Уиттман? Не волнуйся, я сделаю это быстро. В этот момент он толкает Винсента сильнее, они падают в лужу, брызги разлетаются в разные стороны. Дождь продолжает лить, мужчины промокли до нитки, волосы прилипли к лицу, но мысли заняты совсем не этим. Рука Аластора не дрожит, но что-то мешает ему сделать это резко... Он нажимает сильнее и алая кровь Винсента снова течёт по шее, пачкая белоснежный воротничок. – "Одно только движение. И всё кончится. мне станет гораздо легче, когда ты перестанешь смотреть на меня такими глазами." И Аластор уже почти смог убедить себя в этом, мысленно приготовился к любому исходу. Кроме одного. Кроме того, что случилось дальше. Винсент больше ничего не сказал. В момент, когда Аластор в очередной раз надавил сильнее, а по шее разлилась острая боль, он в каком-то полубреде схватил его за ягодицы. Блять. Вот этого потенциальный убийца предвидеть никак не мог... Аластор многозначительно смотрит, в его глазах застывает смятение. – А тебе не кажется... что это... не совсем уместно в данной ситуации...? Теперь рука слегка дрожит, нож всё ещё у горла, но нажим слабеет. Они смотрят друг на друга в упор, и в глазах обоих застывает немой вопрос. Винсент решается первым нарушить молчание, медленно переводит взгляд на свою ладонь, потом на лицо напротив, потом на нож в руке Аластора. – Это... – говорит он хрипло. – Это случайность. – Случайность? – голос Аластора поднимается на пол-октавы. – Абсолютная. – Ты держишь меня за... – Я знаю... Они замирают, дождь льёт как из ведра. Нож всё ещё в руке Аластора, но теперь он как-то... растерял свою угрозу. – Убери руку. – Сначала ты убери нож. – Убери руку! – Убери нож! Улыбка Аластора превращается в ледяной оскал: – Я сейчас зарежу тебя к чёртовой матери! И оторву твою грязную руку! Миг молчания, после которого, несмотря на боль, Винсент подаётся навстречу лезвию, ближе к Аластору, только чтобы прошептать одно единственное слово: – Убей.

***

Секунда. Две. Три. Карие глаза бегают из стороны в сторону, внимательно изучая лицо напротив, анализируя, что творится в голове у этого придурка. Аластор обречённо выдыхает, после чего рука разжимается сама собой, нож со звоном падает на мокрую брусчатку. Он отшатывается, смотрит на свои руки так, будто видит их впервые, потом переводит взгляд на Винсента. На кровь, заливающую воротник, на его глаза — всё ещё спокойные, всё ещё полные той самой нежности из писем. Сердце предательски колотится, в ушах шумит. – Ты... – Я знаю. – Это было... – Полной случайностью. Рефлекс. – Какой рефлекс?! – Аластор почти кричит. – Какой, к чёрту, рефлекс?! Винсент открывает рот, закрывает, открывает снова. – Я не знаю. – проговаривает он наконец. – Я просто... схватил. За то, что под руку попало. – Под руку? – Аластор смотрит на него с ужасом. – Ты называешь это «под руку»?! – А что мне оставалось? Ты с ножом на меня кидался! – Я мог тебя убить! – Но не убил же! – Потому что ты схватил меня! – И это была блестящая тактическая уловка! Ты сразу растерял весь свой боевой дух! – Я тебя ненавижу. – выдыхает Аластор сквозь зубы. – Я понимаю. – бесстрастно отвечает Винсент. Напряжение спадает, оба тяжело дышат, стоя друг напротив друга под дождём. Винсент проводит рукой по шее, кровь смешивается с дождевой водой, стекает за воротник. – Ты порезал меня. – он говорит без злости, просто констатирует факт. – Аластор... – Даже слышать тебя не хочу. – Он демонстративно закрывает уши руками. – Получается на левой. – хмыкает Винсент и простодушно улыбается. Это ещё больше выводит Аластора из себя. – Ты, придурок, вот что ты, блять, несёшь...? Происходит какая-то ахинея. – У тебя шрам на левой ягодице, от гвоздя. – Я в курсе. – секунда молчания, потом приходит осознание. – Ты сам мне об этом рассказал, Vespera. Аластор замирает, опускает руки, растерянно моргает и пытается обработать услышанное. – Подожди. Как... ты сказал? – Ты сам мне рассказал, Vespera. Аластор поднимает взгляд. Смотрит на Винсента, в его яркие, разнооттеночные глаза. "Длинный, белый шрам, от гвоздя. Мне было одиннадцать, мы играли в мяч на пляже... и я просто упал на песок. Глупость да и только, ведь в этом несчастном песке был острый гвоздь." Письма про дождь, вопросы про Винсента, тот вечер в кафе, когда он ждал анонима, а пришёл Уиттман. Гардения, утонувшая в кофе. Странные взгляды на улицах. Всё, всё, всё. – Это ты. – без тени сомнений констатирует Аластор. Он сползает по стене, садится прямо на мокрую землю. – Всё это время ты знал, что я — это я. И ты продолжал... надо мной издеваться. При всех, на каждом углу. – Я не знал. – Винсент говорит тихо, но твёрдо. Он садится на корточки перед Аластором. – До нашей встречи в кафе. До того вечера, когда увидел тебя с гарденией в петлице. Вот тогда я всё понял, но не смог тебе сказать... – Не смог сказать? – Аластор вскидывает голову. В его глазах обида и ярость. – Ты не мог сказать? А устраивать спектакли перед всем городом? Ты мог? – В ином случае... ты бы возненавидел бы меня ещё сильнее. – Я и так тебя ненавижу! – подытоживает Аластор. – Неправда. – Винсент садится рядом с ним. – Ты ненавидишь не меня, а себя. За то, что тебе не всё равно. За то, что ты беспардонно разглядывал меня в опере, запомнил цвет моих глаз и теперь всегда поправляешь очки... – Заткнись. – Аластор закрывает лицо руками. Винсент замолкает, сидит рядом с ним под дождём, не обращая внимания на холод, на кровь, на всё на свете. Проходит минута. Две. Три. Аластор убирает руки от лица и смотрит на Винсента. Тот смотрит в ответ. – Зачем ты пришёл тогда в кафе? Если ты уже увидел меня издалека. – Потому что я хотел тебя увидеть с самого начала. Уиттман замолкает, дождь потихоньку стихает, плавно переходя в мелкую морось. Аластор смотрит на него, потом медленно поднимает руку и касается его щеки. Винсент вздрагивает, а потом причудливо улыбается, из-за чего получает звонкую пощёчину. – Дурак. – шепчет Аластор. – Ну какой же ты кретин! Я видел, как ты смотрел на меня сегодня в опере. И подумал... что, может быть... Он не договаривает, потому что Винсент обхватывает его руку, прижимается щекой к ладони и закрывает глаза. – Я тоже думал. Каждую ночь, когда писал тебе. Аластор смотрит на него. На мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на закрытые глаза, на губы, которые сейчас совсем не кривятся в усмешке. – Знаешь, что самое обидное? Я искренне хотел тебя убить, пришёл сюда с ножом. У меня был отличный настрой! Я был в ярости. А ты... схватил меня за задницу, и всё. Вся моя злость куда-то улетучилась. Винсент открывает глаза и внимательно смотрит. – Это была блестящая тактическая уловка. – повторяет он. – Замолчи. – Аластор пытается быть сердитым, но губы предательски кривятся. – Ты самый идиотский аноним в истории человечества. – Возможно. Аластор усмехается. – Так и есть. Винсент Уиттман — самый напыщенный индюк Нового Орлеана. – Самый напыщенный. – соглашается Винсент. – Который держал меня за задницу. – Который тебя любит. – поправляет Винсент. Аластор замолкает. – ..? – Я сказал, что люблю тебя. – Винсент говорит это просто, без пафоса, как о чём-то само собой разумеющемся. – Я люблю тебя. Наверное... с самого первого письма. С того дня, как получил твоё «Если Вы всё же решите не сжигать свои мысли, а отправите их ещё раз... кладя руку на сердце, я обещаю не смеяться» Радиоведущий сидит неподвижно. Лицо его мокрое, от дождя, конечно же. – Ты идиот. – вымолвил он наконец. – Ты это уже говорил. Винсент улыбается и обнимает его за плечо, аккуратно прижимает к себе, не обращая внимания на мокрую одежду, на холод, на порез на собственной шее. – Я тебя больше не отпущу. – говорит он. Аластор смеётся, утыкаясь носом ему в плечо. – Ты невыносим. Они сидят так, обнявшись, в мокром переулке, посреди разбитого стекла и забытых надежд. Город шумит где-то далеко, а здесь только они. И дождь.

***

Тот же переулок. Немного позже. Они всё ещё сидят на мокрой земле, прислонившись к стене. – Твоя рубашка насквозь промокла. – морщится Аластор. – Твоя тоже. – Надо перевязать шею. Аластор встаёт, подхватывает Винсента, помогает ему встать на ноги. Про нож на земле тоже не забывает, поднимает его и прокручивает в руках. – А это тебе, на память. – говорит он, протягивая Винсенту. – Первый подарок. – Нож, которым ты пытался меня убить? – Романтично же. Винсент берёт подарок в руки, смотрит на него, потом на Аластора. – Я буду хранить его рядом с письмами. Аластор замирает. – Ты сохранил все письма? – Я сохранил каждое, перевязал бечёвкой, храню в кабинете, перечитываю, когда не спится. От этих слов становится тепло на душе, карие глаза блестят впервые за вечер, но длится это совсем недолго. Мужчины продолжают идти по мокрой улице Нового Орлеана. Впереди особняк Уиттмана — тёплый камин, сухая одежда и старые письма.