Инкогнито

Кабинет Уиттмана, поздняя ночь. Винсент расстёгивает ворот рубашки и гордо восседает на кресле со стаканом виски в руках. Аластор сидит на подлокотнике, привалившись к его плечу. – Устал? – спрашивает Винсент. – Немного. Играть роль врага, оказывается, трудно. – он театрально накрывает лоб тыльной стороной ладони и запрокидывает голову назад, вот только улыбка остаётся такой же игриво-лукавой. – Ты неплохо справляешься. – замечает Уиттман и начинает играться с его кудряшками. Медленно гладит Аластора по волосам, деликатно наматывая пряди на палец. Тот охотно поддаётся и улыбается, словно мартовский кот. – Ты тоже. Винсент изображает удивление и вскидывает брови. – Я не играю. Я тебя на самом деле ненавижу. – Правда? – очередной риторический вопрос. – Нет. – улыбается Винсент. – Я тебя обожаю. Но все думают, что ненавижу. Аластор усмехается и толкает его в плечо. – Не будь таким легкомысленным. Только недоумок поверит в твою ненависть по отношению ко мне. – Да ну? – Помнишь того журналиста, который подошёл ко мне в зале? Аластор замечает неприкрытый интерес на лице магната. – Я рассказал тебе не всю историю. В этот момент в памяти всплывают обрывки вчерашнего разговора:

« – Надеюсь, это того стоит. – О да. – говорит Аластор, глядя на Винсента, который жестом подзывает официанта. – Это стоит всего. Журналист кивает, но не уходит. Он переминается с ноги на ногу, а потом вдруг шепчет: – Слушайте... а Вы в курсе, что у Вас тут... это... – он проводит пальцем по собственной шее, указывая на воротник. Аластор машинально хватается за шею. И только тогда он осознаёт, что под самым воротником красуется едва заметное алое пятнышко. – Вас... – журналист оглядывается, повисшее в воздухе тягучее молчание заставляет Аластора нервничать. – Комар укусил, да? У нас тут, знаете ли, сыро. Так что комары... обычное дело. Аластор, не дыша, кивает. – Комар. – подтверждает он. – Нахальный паразит. – Ну, я так и понял. – мужчина подмигивает и уходит, явно гордый своей проницательностью. Аластор, стараясь не делать резких движений, поднимает воротник пиджака.» Винсент ухахатывается с этого рассказа. Глядя на выражение его лица, уголки губ Аластора дрожат, в безнадёжных попытках сдержать смех. – Знаешь, что самое смешное? – слишком серьёзно начинает он, но после осознания неуместности такого тона, прочищает горло и говорит уже мягче: – Мы могли бы быть вместе с самого начала. Если бы не наша глупая гордость. Это правда. Столько времени потрачено зря, столько дней томительного ожидания встречи, которая могла бы случиться гораздо раньше. – И не было бы писем. – напоминает Винсент. – Письма? Они были бы в любом случае, просто мы бы их не отправляли. Могли бы лежать с тобой в одном кабинете и писать друг другу записки. Винсент представил эту картину: Он просыпается рано утром в холодной постели, на второй половине кровати пусто, только маленькая записка на подушке: «Под правой стопой.» Тогда он потирает глаза, поднимается с кровати и в правой тапочке находит новую записку: «Самый полезный предмет в твоём доме.» Магнат закатывает глаза и направляется к радиоприёмнику, под которым лежит следующая записка. «Там прятался твой любимый цветок.» Шкатулка матери, очередное послание. «На кухонном столе тебя ожидает сюрприз.» Винсент в предвкушении направляется в указанное место. На столе его встречает букет свежих гардений, а возле вазы лежит последняя записка: «Убежал на работу, завтрак на плите. Буду вечером, не забудь купить шоколад. С любовью, Vespera.» – Романтично. – заключает Винсент, отставляет стакан в сторону и берёт Аластора за руку. – Пойдём. – Куда? – не сопротивляясь, интересуется радиоведущий. – Откроем окно. Аластор смотрит на него. На секунду ему становится не по себе. – На три минуты? – спрашивает он. – Как всегда. Они подходят к окну, Винсент открывает его настежь, ночной воздух врывается в комнату: свежий, холодный, с запахом прошедшего дождя и цветущего жасмина. – Раз. – начинает Винсент. – Два. – подхватывает Аластор. Они стоят, обнявшись, глядя на спящий ночной город. Огни вдалеке, редкие автомобили, чья-то тень под фонарём. Где-то играет музыка, труба плачет о чём-то грустном. Таким Новый Орлеан бывает лишь в определённое время суток и при особых обстоятельствах. Например, когда двое влюблённых слушают его и думают, что весь этот мир принадлежит лишь им двоим. – Я раньше открывал окно один. – вспоминает Винсент. – Стоял здесь и думал: интересно, а ты тоже сейчас дышишь ночным воздухом? – Да, я открывал. – кивает Аластор. – И постоянно думал о тебе. О том, кто ты? Какой ты? Что ты чувствуешь? В голове Винсента сразу всплывают собственные воспоминания: как он сидел в этом кабинете, а на столе лежал разорванный конверт и стояли три пустые чашки из под кофе. Этой ночью ему было не до сна. Были и другие такие ночи. Беспокойные, тревожные, когда он просто не мог найти себе места в ожидании хотя бы нескольких слов от своего анонима. Это были ночи после встречи в кафе, тогда Винсент попросту сходил с ума. Целыми днями анализировал всё сказанное и услышанное в тот вечер, караулил вход в библиотеку, слушал радиоэфиры, думал о собственных чувствах. Но что же ощущал в это время Аластор? Зародившийся в голове вопрос магнат так и не произносит вслух. – А теперь? – спрашивает он после нескольких секунд размышлений. – Теперь я знаю. – без промедления отвечает радиоведущий. – И что же чувствуешь ты? – вопрос слетает с языка с лёгкостью, как будто Винсент не боялся задавать его всё это время. Аластор поворачивается к нему. Смотрит в глаза — в эти разноцветные глаза, которые когда-то вызывали исключительно злость и отвращение, а теперь завораживают всё больше и больше с каждой секундой. Действительно, поцелуй природы, отразившийся на лице обычного человека. – Я чувствую, что всё было не зря. – говорит он уверенно. Аластор замолкает на время, потом напоминает: – Три минуты прошло. – Ещё одну. Вздумал обыграть время. До жути ненасытный Винсент. Всегда и во всём. – Вот как? Нарушать традиции нельзя. – ехидная улыбка расцветает на лице. Это означает только одно — Аластор придумал новую игру. Он запрыгивает на широкий подоконник, болтает ногами и поднимает руки вверх. –Вперёд! Push or pull , выбор за тобой. А что тут думать? – Традиции меняются. – Уиттман притягивает его к себе. – Сегодня ты рядом, так что мы нарушим одну традицию и заведём новую. – он подхватывает Аластора и ставит на пол, прижимая к себе. – Какую? – хмурится Аластор и сцепляет руки в замок на талии Винсента. – Открывать окно не на три минуты, а на всю ночь, чтобы мы дышали одним воздухом. Пока спим, пока видим сны, пока... – Пока я не захраплю и не разбужу тебя. – перебивает Аластор, улавливая ход его мыслей. – Ты храпишь? – наигранно удивляется Винсент и специально отстраняется от Аластора, как будто этот факт смог его испугать. – Иногда. И очень громко. Все мои соседи съехали из-за этого ночного кошмара. А ты против? – Я готов терпеть любые недостатки. – героически заявляет Винсент и демонстрирует свои безупречно белые зубы. Мужчины стоят у окна ещё долго, ветер колышет шторы. Они считают звёзды, слушают город, дышат ночным воздухом. – Слушай, а помнишь письмо про шаги в тёмных дворах? Ты писал, что слушаешь их и придумываешь истории. – внезапно спрашивает Винсент. – Припоминаю. – Ты тогда написал: «Иногда мне кажется, что в одной из этих нот, долетающих откуда-то из Французского квартала, есть Вы, Ваш смех, Ваше молчание.» – Ты запомнил? – искренне поражается Аластор. – Я запомнил всё. – Винсент поворачивается к нему и проводит пальцем по чужой щеке, плавно спускаясь к излюбленной шее. – Каждое слово, каждую запятую. Я перечитывал твои письма столько раз, что они въелись в память. Я мог бы процитировать любое. – добавляет он с гордостью. – Докажи. – незамедлительно требует Аластор. – «Город пахнет дождём и кофе... а в моём почтовом ящике... почему-то кровью и фиалками.» Это из первого твоего ответа, когда ты назвался Vespera. Вечерняя звезда. – Я тоже запомнил. Твоё: «Город пахнет дождём и крепким кофе.» Твоё: «Я рождён ослеплять.» Твоё: «Мне нужен контроль над тем, что внутри.» – Теперь я жду всегда. – напоминает Винсент. – Каждую ночь, каждое утро, каждый раз, когда открываю окно. – Я же здесь. – Аластор касается его лица. – Зачем теперь ждать? – прозвучало это так сухо, как будто он хотел сказать: "На этом наши приключения закончены. Теперь всё хорошо. И даже... чересчур скучно." – Знаю. – Винсент закрывает глаза. – Но я всё равно жду. Потому что ждать тебя это единственное, что я умею делать хорошо.

***

Кабинет Винсента, раннее утро, неделю спустя. Аластор сидит за столом Винсента. Перед ним лежит стопка писем, перевязанная бечёвкой. Та самая, которую Винсент хранил в ящике. Все их письма, от первого до последнего. – Я могу..? – спрашивает радиоведущий, проводя пальцем по стопке конвертов. – Они твои. – отвечает Винсент. Аластор кивает и он развязывает бечёвку, берёт в руки первое письмо, которое Винсент написал в ту ночь, когда разбил стакан и едва не убил дворецкого. – «Город пахнет дождём и крепким кофе...» – читает он вслух. – Ты написал это в ту ночь, когда услышал мой эфир. Тот, в котором я назвал тебя громким и вульгарным. Дай угадаю, ты был в ярости? Наверняка хотел прийти и разбить мне лицо. – с неуместной гордостью заявляет Аластор. – А вместо этого написал письмо. Он кладёт пожелтевший лист в стопку с остальными конвертами. – Я до сих пор иногда думаю, что это всё сон или плод моего больного воображения. Ведь Винсент Уиттман не может... быть тем, кто писал мне о дожде. Магнат подходит к нему, садится рядом, накрывает его ладонь своей. – Но это правда. И я сижу прямо перед тобой. Я настоящий. – говорит он. – Продемонстрируй. – требует Аластор. Неожиданно. Уиттман теряется. – Как? – Напиши мне что-нибудь. Прямо сейчас. Винсент смотрит на него секунду, а потом берёт чистый лист бумаги и ручку. Он пишет быстро, почти не задумываясь. «Vespera, Ты сидишь рядом, а я пишу тебе письмо, потому что письма стали нашим языком. Нашим способом говорить правду. Правда в том, что я люблю тебя. Твой illustrior. Навсегда.» Аластор читает, перечитывает, потом складывает лист и прячет во внутренний карман. – «Навсегда.» – цитирует он. – Это так долго. – Это самое короткое, что у меня есть. – отвечает Винсент. – Потому что я хочу быть с тобой вечно. А вечность — это не так уж и много, когда кого-то любишь. Аластор смотрит на него, потом наклоняется и невесомо целует в лоб. Столько нежности заключено в этом простом действии, столько любви, в которой оба нуждались так долго... Они сидят в кабинете, среди старых писем и новых надежд. За окном — Новый Орлеан, который никогда не узнает правду. Это их тайна. Их игра. Их любовь. Навсегда.