Инкогнито

Три недели до конца. Радиостудия.

Аластор сидит перед микрофоном в лёгкой рубашке молочного цвета. Лён — практичный и, что немаловажно, дышащий материал. Денёк сегодня выдался особенно жарким. Пёстрые листочки на деревьях отлично разбавляют атмосферу, ветви деревьев упираются в приоткрытое окно радиостудии. Осень всегда несёт за собой увядание, а сентябрьский зной — заставляет работников изнывать от головокружения. Аластор, в отличии от коллег, не унывает и не жалуется. Сегодня его не сломает никакая погода. Он с радостью выполняет свою повседневную работу: выбирает музыку, пишет сценарий, говорит в микрофон, и даже голос его звучит так же язвительно, как и всегда: – ...и ещё, леди и джентльмены, хочу обратиться к одному нашему общему знакомому. Тому, кто считает, что деньги могут купить всё, включая хороший вкус. Мистер Уиттман, если Вы слушаете этот эфир, передаю Вам пламенный привет! Ваша последняя благотворительная акция была настолько щедрой, что бедные теперь молятся, чтобы Вы больше никогда не занимались благотворительностью. Браво, маэстро! Так держать! Он выключает микрофон и откидывается на спинку стула. Звукорежиссёр смеётся за стеклом, показывая большой палец. Аластор ухмыляется в ответ своей широкой, ослепительной улыбкой. А потом, когда звукорежиссёр отворачивается, он зажимает рот рукой и заходится в глухом кашле, который рвётся из самой груди. Тогда радиоведущий достаёт платок, прижимает к губам, и когда убирает, на белой ткани остаётся красное пятно. Капельки крови впитываются, мерно растекаются по белому полотну, оставляя разводы винного цвета. Он смотрит на собственные руки меньше минуты, потом быстро комкает платок и прячет в карман. После окончания работы Аластор не спеша выходит из студии, улыбаясь охраннику: – Душновато сегодня.

***

Особняк Винсента. Два часа ночи. Аластор входит тихо, в столь поздний час даже дворецкий не сидит на своём привычном месте. Наверняка он уже видит десятый сон, а значит, можно не беспокоиться о вероятности быть пойманным с намерением совершить ночной визит. Тем временем Винсент ждёт его у себя в кабинете. Сидит в кресле с книгой в руках, но не читает, просто держит, периодически поглядывая на дверь. – Явился. – говорит он с напускным равнодушием. – Радиозвезда сегодня какая-то вялая. Нелёгкая ночка выдалась? Каждое слово даётся Винсенту с трудом, он фыркает и даже не смотрит в сторону Аластора. – Остроумно. – с дрожащей улыбкой процедил радиоведущий и повесил пиджак на спинку стула. – Весь вечер репетировал? Винсент наконец отрывает взгляд от книги. – Всю ночь. Не спал и придумывал, как испортить тебе настроение с утра пораньше. – У тебя получилось. Я в ужасе, прямо дрожу. Особенно пугает тот факт, что ты всю ночь просидел в кресле в ожидании моего прихода с... перевёрнутой книгой? Он наклоняется и цинично выдёргивает чтиво из рук магната. – А ну-ка... Что тут у нас? Уиттман тут же вскакивает с места и пытается выхватить книгу. – Отдай! Аластор цокает языком и обворожительно улыбается, параллельно уворачиваясь от своего возлюбленного. – «Портрет Дориана Грея». Как банально. Он замирает слишком внезапно, Винсент не успевает остановиться и, в очередной попытке выхватить книгу, хватает Аластора за плечо. Вследствие чего оба падают на пол. – Боже правый, с тобой ни дня без синяков и ссадин. – Ты сам виноват! – кричит Винсент и отнимает роман у неугомонного наглеца. – А хорошая книга хуже не станет, сколько не читай. Они продолжают обмениваться колкостями. Это их привычный ритуал. Но в глазах у обоих теплится что-то неописуемо нежное. Винсент встаёт, подходит ближе, берёт Аластора за руку. – Я слушал твой ночной эфир. – говорит он серьёзно. – Про благотворительность вышло забавно. – Я старался.– лучезарно улыбается Аластор. – Ты сегодня снова кашлял? Вопрос, после которого в воздухе повисло затянутое молчание. – Нет. – уверенно отвечает Аластор, но замечает на лице Уиттмана недоверие. – Просто в студии пыльно. Ты бы видел, что там творится! У них уборки не было со времён Гражданской войны... – Аластор? Он тут же замолкает и смотрит на выражение лица Винсента. Ещё никогда он не был так разочарован услышанным. – Что? Уиттман притягивает его к себе, обнимает крепко, зарывается носом в кудрявые волосы. – Не обманывай меня. – шепчет он. – Кто угодно, только не ты... Кого угодно, но не меня. Аластор замирает, потом медленно поднимает руки и обнимает в ответ. – Я не буду. – шепчет он. –Обещаю. Они стоят так долго. В камине потрескивают дрова, за окном просыпается Новый Орлеан.

***

Утро того же дня. Винсент открывает окно ровно на три минуты — старая привычка, которая теперь стала их общей. Он проводит пальцем по оконной раме, позволяя холодному воздуху проникнуть в комнату, наполняя её ночной свежестью. – Я считаю. Раз... два... – Три. – подхватывает Аластор. – Четыре... ты сбиваешься. – с улыбкой заявляет он и даёт Уиттману щелбан. – Я никогда не сбиваюсь.– отрезает Винсент, потирая висок кончиками пальцев. – Сейчас сбился. – хохочет Аластор. – Это ты меня отвлекаешь! – Я молчал, ты сам начал сбиваться. – Ты всегда меня отвлекаешь, даже когда молчишь. Аластор улыбается и тут же заходится в кашле. Резко отворачивается и прижимает ладонь ко рту. Винсент замирает, смотрит на него. – Аластор... – Всё в порядке. – голос хриплый, надорванный. – Просто воздух холодный. Ты идиот, вот зачем ты открываешь окно, если я болею? – Ты сам просил.– оправдывается Винсент. – Правильно, но я же больной. И мне можно менять решения. Аластор поворачивается, мягко улыбается. Но на губах появляется тонкая красная полоска. Винсент смотрит на неё, протягивает руку, вытирает кровь большим пальцем. – Я вызову врача, другого...самого лучшего. – Ты вызывал уже пятерых. – Вызову десятого, двадцатого. Пока кто-нибудь не скажет мне то, что я хочу услышать. – И что же ты хочешь услышать?– Винсент молчит, прижимается лбом к его лбу. – Что всё это ерунда и ты будешь жить. – шепчет он. – Ещё очень долго, чтобы мы успели... чтобы мы успели всё. – Мы успеем. Мы уже успели главное. – Нет. – Винсент качает головой. – Не главное, этого недостаточно. Мне нужно... мне нужно ещё. Ещё годы. Ещё десятилетия. Ещё каждое утро просыпаться и видеть твою дурацкую улыбку. Слышать твои идиотские шуточки. Спорить с тобой о том, кто сбился со счёта. Мне нужно всё.– – Жадный. – улыбается Аластор. – Ты всегда таким был. – К деньгам? не особо. К власти? Возможно. К тебе? да. Бесконечно жадный до тебя. Три минуты давно прошли, окно всё ещё открыто.

***

Одна неделя до конца.

Редкий день, когда Аластор чувствует себя лучше. Он даже встаёт с кровати, сам одевается, требует завтрак. – Я хочу на улицу, – заявляет он решительно. – в кафе, к мадам Грейс. За отвратительным кофе. – Ты с ума сошёл? Тебе нельзя. – Мне можно всё. Я умираю, так что имею полное право на капризы. Слово "умираю" повисло в воздухе как пощёчина, Винсент побледнел. – Не говори так. – А как мне говорить? – Аластор улыбается, подходит к нему, берёт за руку. – Винсент, перестань питать иллюзии. Сам же просил не обманывать, вот я и говорю тебе чистую правду. – А я не хочу знать эту правду, – голос Винсента срывается, губы дрожат и это заставляет Аластора замолчать и обдумать всё сказанное ранее. – я отказываюсь знать. Ты будешь жить, я придумаю что-нибудь. Я всегда придумываю. Я... Аластор закрывает ему рот поцелуем. –В кафе.– без умолку лепечет он. –Мы пойдём за отвратительным кофе, всего лишь на полчаса. И я обещаю не кашлять.

***

Они идут по улице. Медленно, останавливаясь каждые несколько минут, потому что Аластору тяжело дышать. Винсент держит его под руку, сжимая так, словно боится, что тот с минуты на минуту безвозвратно растворится в воздухе. Погода была довольно тёплой, Орлеан в это время года всегда наполняется буйством красок и ароматом гибискусов. Любопытные взгляды прохожих цепляются за новоиспечённую парочку, но их самих это не волнует, особенно сегодня. Винсент всегда должным образом заботился о своём публичном образе, но сейчас, у него даже в мыслях не промелькнула идея начать препираться с радиоведущим на глазах у общественности. Синяки под глазами, затяжной кашель и болезненный вид Аластора не давали ему покоя. Хотелось как-то облегчить его состояние, но магнат понимал, что этот их совместный выход в город уже делает натянутую улыбку более мягкой и тёплой. В кафе мадам Грейс всё по-прежнему: красные диваны, прокуренные стены и джазовое трио в углу. Они садятся за тот самый столик у окна, за которым Аластор когда-то ждал анонима с гарденией в петлице. – Помнишь? – спрашивает он. – Помню. – кивает Винсент. – Я стоял на той стороне улицы и смотрел, как ты ждёшь. И ненавидел себя за то, что не могу решиться подойти... Их разговор обрывается, потому что официант приносит кофе, Аластор делает глоток и сразу же морщится. – Всё такой же отвратительный. – констатирует он. – Мадам Грейс не изменяет себе. – Ты тоже не изменяешь. – улыбается Винсент. – Всё так же вянешь от каждого глотка, но продолжаешь пить. – Это принцип. – пожимает плечами Аластор и расплывается в такой нежной улыбке, будто пьёт стакан воды после недельных скитаний по пустыне, а не скверное пойло старухи. – Какой? – уточняет Винсент, отставляя наполненную до краёв чашку подальше. – Если начал пить эту бурду два года назад, надо допить до конца. Чтобы она знала: я сильнее. Последние слова звучат так жизнеутверждающе и пафосно, что Винсента едва не выворачивает. Он неестественно смеётся, потом резко замолкает и поднимает бровь. – А этот принцип распространяется только на кофе? Аластор не отвечает, за окном идёт дождь — мелкий, осенний, тёплый. Настоящее блаженство после недельной духоты. – Хороший день. Спасибо. – внезапно говорит радиоведущий и продолжает как ни в чём не бывало пить кофе. – За что? – интересуется Винсент. Аластор наклоняется ближе. – За всё. За то, что ты есть. За то, что мы успели. За этот кофе, за дождь. Мне продолжать? – шепчет он на ухо. – За то, что ты держишь меня за руку и никто не знает, кто мы друг для друга. За то, что это наша тайна. Навсегда. Винсент сжимает его руку. И пусть люди наблюдают за ними, пусть видят, как Аластор наклоняется к самому уху Винсента и шепчет нежности. Без разницы. Это их время. И его осталось слишком мало, чтобы думать о подобной ерунде. А ведь правда — репутация, слухи, чужие взгляды, какое это всё имеет значение, когда твой любимый человек умирает? Почему именно в этот момент люди начинают ценить свою жизнь, наслаждаться каждым днём, каждой секундой, каждым мгновением. Винсент и сам не заметил, как начал наблюдать за тем, как мерно вздымается аласторовская грудь, как трудно ему даётся каждый новый вдох, как он отчаянно сдерживает порыв надсадного кашля. – Навсегда. – произносит он наконец и крепче сжимает чужую руку под столом.

***

Три дня до конца.

Аластор больше не встаёт. Лежит в постели Винсента. На той самой кровати, где они просыпались вместе, где смеялись, ссорились, мирились, да просто любили друг друга. Винсент не отходит от него, кормит с ложечки, поправляет подушки, читает вслух их старые письма. Голос его звучит ровно, хотя внутри всё разрывается на части. – ...«Я хочу рассказать Вам одну тайну. – читает он одно из своих первых писем. – Маленькую. Чтобы вы знали, что я настоящий. У меня есть привычка: каждый вечер, перед тем как лечь, я открываю окно ровно на три минуты...» – Это ты придумал. – шепчет Аластор. –А я у тебя украл. – Ты украл не привычку. Ты украл моё сердце. – неожиданно констатирует Винсент. Каждое произнесённое слово выходит слишком душещипательным. Прошлый Уиттман залился бы хохотом от сентиментальности подобных речей. – Взаимно. И Аластор смеётся. Хрипло, надрывисто, но даже от этого смеха по сердцу разливается тепло. Винсент смотрит на него и считает про себя каждый вдох. Боится, что очередной будет последним. – Винсент. – зовёт Аластор, не открывая глаз. – Я здесь. – Спой мне что-нибудь. – Я не пою, ты же знаешь. – отрезает он. – Спой, пожалуйста. Никто не слышит, здесь только я. Винсент молчит долго, потом начинает тихо, почти шёпотом напевать старую джазовую песенку, которую они любили слушать в кафе у мадам Грейс. Аластор улыбается, не открывая глаз. – У тебя ужасный голос. – шепчет он. –Продолжай. И Винсент поёт, пока не срывается голос, пока Аластор не засыпает. Или же он просто теряет сознание? Винсент не знает. Он лишь сидит рядом, держит его за руку и смотрит, как вздымается чужая грудь.

***

Ночь перед концом.

Аластор приходит в себя под утро. В комнате темно, только лампа горит на столике, Винсент сидит в кресле рядом с кроватью. Он не спит, глаза красные, опять капилляры полопались. – Ты не спал. – бормочет Аластор. Голос его слабый, едва слышный. – Не могу уснуть. – он протирает лицо мокрой тряпкой, смывая с щёк следы от слёз. Аластор шевелит кончиками пальцев. – Тогда ложись рядом. – Я боюсь тебя потревожить. – серьёзно заявляет Винсент, на что получает лишь озорную улыбку. – Тревожь. Пожалуйста. И тогда он ложится рядом, осторожно обнимает, прижимает к себе, Аластор кладёт голову ему на грудь, слушает сердцебиение. – Бешено колотится, как обычно. У тебя сильное сердце, оно будет ещё долго биться. Винсента выворачивает наизнанку от этих слов, в горле застревает ком и он с трудом выдыхает. – Не надо. Не говори так. – Надо. Ты должен знать: я не жалею. Ни о чём. О том, что пришёл к тебе с ножом... немного жалею, но в целом всё было правильно. – Правильно? – Да. И письма, и встречи, и эта ночь. Всё правильно. И я бы выбрал тебя снова. В любой из жизней. Винсент не отвечает, он не может. Ком в горле душит. Никогда ещё Аластор не был столь откровенным, столь искренним и уязвимым. Он по-прежнему улыбается так ярко, будто ему не поставили диагноз, будто они говорят сейчас об обыденных вещах. – Открой окно. – просит Аластор. – Холодно же. – Открой, пожалуйста. Винсент встаёт, идёт к окну, открывает его настежь. В комнату врывается зябкий, влажный воздух с запахом дождя. Аластор глубоко вдыхает. – Пахнет... как тогда. – грудь Аластора медленно вздымается вверх и опускается вниз, снова вверх, потом кашель и опять вниз. – Винсент? Он не отвечает, думает о чём-то своём, возможно о красоте этого момента, а может о сияющих карих глазах и ободряющей улыбке. – Подойди ко мне. Винсент возвращается, ложится рядом. Аластор снова прижимается к нему. – Я считаю. Раз... два... три... – Четыре, — подхватывает Винсент. — пять... шесть... – Сбился. – Аластор вздыхает. – Это я тебя отвлекаю, даже когда молчу. – Не молчи. Говори со мной. – О чём? – изумляется Аластор. – О чём хочешь, просто говори. Я хочу слышать твой голос, хочу запомнить его. И он говорит. О дожде, о письмах, о том, как впервые увидел Винсента в опере и подумал: "Какой же напыщенный индюк". О том, как потом, ночами, перечитывая его письма, понимал, что этот индюк пишет строки, от которых замирает сердце. Винсент слушает, гладит его по голове, по спине, по руке, сжимает пальцы. – Я люблю тебя. – говорит Аластор в какой-то момент. Просто так, между прочим, как говорят «кофе остыл» или «дождь идёт». – Я раньше не говорил этого вслух. Думал, незачем, ты и так знаешь. – Да, я знаю. – голос Винсента срывается. – Я тоже люблю тебя. Больше всего, больше... – Тише, я знаю. – Аластор касается его губ пальцем. Они замолкают, лежат, прижавшись друг к другу, слушая дождь. И всё вокруг перестаёт иметь значение, становится таким неважным. Винсент готов отдать всё, лишь бы остаться в этом дне навсегда. – Три минуты прошло, закрой окно. – Аластор выдохнул полной грудью и, откинув голову на подушку, прикрыл глаза. – Ещё одну минуту. – Нельзя. Простудишься. – с невесёлой улыбкой пробормотал Аластор. – Пусть. – Винсент. – Аластор и посмотрел на него долгим, проницательным взглядом. Ясно. Сопротивление бесполезно. Уиттман встаёт, закрывает окно, ноги не слушаются, по инерции вяло плетутся в сторону кровати. Вот только Аластор уже не смотрит на него, его глаза прикрыты, дыхание размеренное, непривычно спокойное. Винсент ложится рядом, крепко обнимает истощённое тёплое тело, прижимает к себе. И тогда Аластор улыбается во сне. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Больше он не просыпается.

***

Рассвет. Винсент пробуждается от того, что в комнате слишком тихо. Нет этого тяжёлого, хриплого дыхания, к которому он привык за последние недели. Тогда он открывает глаза. Аластор лежит рядом, его голова покоится на груди, как и ночью. Рука всё ещё сжимает пальцы, лицо спокойное, умиротворённое. Улыбка застыла на губах. – Аластор? – зовёт Винсент тихо. – Аластор, просыпайся. Утро уже. Тишина. – Хватит притворяться. Я знаю, ты любишь драматизировать, но это уже слишком, давай просыпайся. Тишина. Винсент садится резко, сбрасывая одеяло, трясёт Аластора за плечи. – Ну же! Хватит! Просыпайся, слышишь? Ты обещал! Ты обещал не врать! Ты обещал... Голос срывается, он прижимает ухо к чужой груди. Там тишина. Винсент вскакивает с кровати, едва понимая, что случилось. Он снова трясёт Аластора за плечи, потом начинает делать искусственное дыхание, давит на грудь, вдыхает воздух в его лёгкие, снова давит. Снова и снова. Слёзы текут по лицу, падают на лицо Аластора, но тот не просыпается. – Вставай. Слышишь? Вставай, я сказал! Тело безвольно падает обратно на подушки. – Не смей! – кричит Винсент. – Не смей! –вопит он в пустоту. – Не смей оставлять меня! Ты не имеешь права! Ты единственный, кого я... единственный, кто... Аластор! – Он бьёт кулаком по кровати, по стене, по чему попало. Костяшки разбиты, но он не чувствует боли. Он мечется по комнате, опрокидывает стул, сбрасывает вазу с гардениями. Белые лепестки разлетаются по полу и падают на лицо Аластора. Винсент замирает. Смотрит на цветок, который коснулся мёртвых губ. Опускается на колени у кровати, хватает себя за волосы и начинает раскачиваться вперёд-назад, потом падает на пол и сжимается в комок. Ничего. – Нет...нет... – шепчет Винсент. У него нет сил, чтобы кричать. Он просто лежит на полу. Час или два, счёт времени давно потерян. Ведь это было так очевидно. Смерть подкрадывалась всё ближе и ближе, а они просто закрывали на это глаза. И что теперь?

Его больше нет.

***

Через несколько часов Винсент сидит на полу у кровати. Бездыханное тело лежит рядом... Магнат сам его переодел, сам причесал кудрявые волосы, в которых когда-то, наверняка, путались ангелы. Винсент сидит и смотрит на безмятежный лик, держа стопку конвертов в руках. Он перебирает письма одно за другим, читает вслух, тихо, почти шёпотом. – Нужно было сразу прийти, сразу сказать тебе. Может тогда мы бы смогли всё успеть? – он сминает бумажный лист в руках. – Хотя кого я обманываю? Я бы никогда не смог насытиться тобой, будь у нас хоть целая вечность. Он замолкает, гладит его руку. – Я открыл окно. На три минуты, как ты просил. Тут сейчас холодно, но мне всё равно, ты бы сказал: «простудишься, идиот» А мне плевать. Пусть простужусь, пусть что угодно, только вернись ко мне. Тишина. – Ты обещал не врать. – шепчет Винсент. – Я не прощу. Слышишь? Я никогда тебя не прощу. Он замолкает. Потом наклоняется, целует его в лоб. Долго, не отрываясь. – Я всё прощу. Только вернись ко мне, не оставляй меня одного... пожалуйста. Я всё отдам. Деньги, власть, статус, всё. Только вернись. Я буду открывать окно каждую ночь, буду ждать, буду писать письма... Только ответь. Никто не отвечает. Винсент закрывает глаза, прижимается щекой к его остывшей руке. – Я буду ждать. – шепчет он. – Мы обязательно встретимся. Я умею ждать, ты же знаешь. За окном светает, город медленно просыпается, где-то играет джаз, кричат газетчики, какая-то женщина зовёт ребёнка домой. А в этой комнате осталась только мёртвая тишина, которую больше ничем не заполнить.