Мокрый асфальт

Часть I.

«Дом — это не место, дом — это люди, которые рядом.» — Тибор Фишер.

Ядовито-красная кровь капала аккурат на асфальт школьного двора, окрашивая его в блевотно-коричневый. Воняло железом. Тощий надсадно, громко дышал. Раз — вдох. Два — выдох. Рвано и резко. Подбитая рожа зияла широким оскалом во все тридцать два. Пьяные, отчего-то косые глаза щурились, вызывая желание зарядить ещё раз — чтобы в ушах перестало звенеть. Прямой и узкий нос, что кто-то однажды назвал «греческим», сопел и дёргался вверх-вниз. Хах, если что в Тощем и было от греков, так это разве что манера смотреть свысока — как у древнего рабовладельца, которому по жизни всё сходило с рук. Его голос, по обыкновению низкий и вязкий, стал хриплым, отрывистым. — Давай, Юрец, это всё, на что ты способен? Пнув полусогнутое тело ещё раз, Юра вытер подошвы кроссовок о мерзотный асфальт и ухмыльнулся. Так ему, в край охуевшему, и надо. Зарекался ведь трогать — и не раз. Сбивал костяшки о бетонную стену, хотя мог бы — об эту невыносимую морду. Давил соперников по вольной борьбе и гопоту на своём районе, мечтая пересчитать Тощему зубы и рёбра. С тех пор без него всё шло зашибись, пока однажды Кирилл не решил почтить своим присутствием его универ — тот самый, куда Юра сам едва пробился по нижнему порогу. И, разумеется, с обязательным условием — отработать в конторе Ивана Семёныча, ибо «целевое» само себя не оплатит. В гробу он видал как Семёныча, так и своё «целевое». Но это было тогда. Теперь Тощий уже не валялся у него под ногами, а стоял напротив — с довольным хлебалом — посреди коридора, где лампы под потолком мерзко жужжали над головами перваков. — Я тебе сказал, блять, исчезни из моей жизни, мразота! — прошипел Юра, прожигая того глазами, пока вокруг плыл поток студентов и смешивались чужие голоса. Тощий вслух захрюкал, скривил свои бабские пухлые губы и уставился ядовито-чёрными зрачками на него. — Не могу, Юрка, — осклабился он. — На кого же мне ещё смотреть? О ком думать холодными зимними вечерами, когда в комнате никого нет? — сморщил нос и замер в ожидании реакции. В горле дёрнуло, в висках зашумело, но Юра сдержался. На самом деле пидором Тощий не был. А пидорасом, ездящим с цирковым оркестром по нервам, — вполне. И в какой-то русской рулетке за внимание и бесперебойные услуги по доставке ада на дом победителем неожиданно оказался Юра. Который хер пойми, как вообще туда попал. — Захлопнись, — только и процедил он, теряя всякий интерес продолжать этот тупой диалог. — А ты захлопни! Подсказать, чем лучше? Таким большим и то-о-олстым — если вдруг где-то найдёшь, — сказал Тощий, и на секунду завис, как будто сам не ожидал от себя такой хуйни. Затем осёкся, зыркнул по сторонам и расплылся в гиенистой улыбке. Юра проглотил шутку уровня пятиклассника, выдержал паузу и ясно дал ему понять, кто тут клоун. Тощий побледнел, нервно сглотнул и отвёл взгляд. А Юра поймал глухое удовлетворение — и усмехнулся. Тогда, в детдоме, до одури хотелось расквасить Тощему ебало и оставить загибаться посреди дороги — одного, в луже крови, под всратые комментарии, что сыпались из его грязного рта; вытравить его из памяти — как едкую гниль. Теперь же ярости не осталось — скорее презрение. Юра шумно выдохнул, развернулся и, не оглядываясь, рванул по коридору к выходу. Протиснулся мимо толпы у дверей, выскочил наружу и только на улице позволил себе остановиться. В кармане оставалась одна подушечка Eclipse «ментол-эвкалипт». Жевал её до неприличия долго. Потом закурил, усиленно отмахиваясь от надоедливых картинок из прошлого. Сжал губы, пнул облезлый пакет из-под чипсов и замер, глядя на сырой после дождя тротуар. Человеческого отношения Тощий явно не ценил и не умел ни в какую дипломатию вообще. Донести до этого придурка свои мысли оказалось сложнее, чем склеить первую красотку их университета. А та как назло именно в этот момент позвонила. Говорить ни с кем не хотелось, но с Каринкой у них и так всё на честном слове держалось. Совсем уж мудаком Юра не был, и трубку взял, заранее настраиваясь на её монолог. — Юр, привет! Слушай, мы тут с девчонками хотим на выходных поехать в соседний город, пошопиться, сходить в кафешку… — где-то на этом месте Юра отключился: в голове всплыла морда Тощего, а затем — почему-то — виноватый Данькин взгляд. Тощий был красивым. Спортивным, высоким, мускулистым блондином — с окологолливудской улыбкой, лёгким птичьим гнездом на голове и с вечно блестящими глазами. С таким по дефолту восторженным рылом, будто раз за разом выигрывал три тыщи в деревенской лотерее. В первые годы Кирилл был реально тощим, плаксивым и хлюпеньким настолько, что походил на девчонку. Которую пиздила примерно треть детдомовских парней. Это прозвище к нему прилипло намертво. Хотя будь воля Юры, он бы назвал того как минимум «мудозвоном». Опомнился, только когда в трубке повисла неловкая пауза. — Юр, ну так что? — послышался на другом конце провода тонкий детский голосок. Он всегда удивлялся, почему у девчонок бывают настолько писклявые голоса. Порой хотелось оглядеться вокруг и сразу всех предупредить: ей уже давно не восемнадцать. — Что? — слишком уж резко уточнил он, но потом выровнял голос: — Повтори, пожалуйста, тебя плохо слышно. Один, один грёбаный раз он оступился и пошёл на поводу у своих эмоций. Один чёртов раз он положил на логику и холодный разум хер. Такой же толстый и большой, какой так вожделеет Тощий. «Доволен, мудила?» — мысленно бросил Юра в пустоту и стряхнул пепел на кроссовок. — Я говорю, мы там с ночёвкой у Таньки останемся, а потом её парень нас привезёт. Ах да. Танька — это надёжно, как швейцарские часы. У Таньки синдром отличницы ходит рука об руку с синдромом самозванца, а потому сделает она всё по высшему классу, оставшись при этом страшно собой недовольной. И тратить энергию на беспокойство о Каринке не было даже смысла. — Понял. Ладно. — Но ещё мы с тобой идём в кино, да? — тут Юре потребовалось напрячь все извилины, чтобы вспомнить, когда и на какой фильм он её вообще позвал. Просто парень года. — Да, — абсолютно уверенно и спокойно ответил он, затушил сигарету и швырнул бычок под ноги. Расплачиваться за своё разовое помутнение Юре, видимо, придётся всю жизнь. С надеждой лишь на то, что она окажется очень короткой. Ну или просто грохнуть этого уёбка втихую, заранее попрощавшись с тем счастливым будущим, которое ему пророчит Иван Семёныч. Чуть ли не единственный из «родственников», кто не положил на «поехавшего детдомовца», не прошедшего на бюджет, болт. Каринка что-то ещё говорила, но Юра воспринимал её исключительно как белый шум. Когда удалось, попрощался, выкурил вторую сигарету — и только тогда вернулся в общагу. В ту тесную, не видавшую ремонта конуру, что осталась у него от понятия «дом». В комнате пахло дошираком и грязным бельём. Сосед Серый валялся на своей кровати и пялился на очередной сериал. Юра, на самом деле, даже имени его не запомнил, а Серым прозвал лишь из-за однотипных свитшотов, в которых тот гонял. Приходилось отдавать себе отчёт, что летом, как только потеплеет, кличку Серый придётся менять на нечто иное. Одному Богу известно, что там этот любитель западного кинематографа начнёт носить. — Чёкаво? — пронеслось над ухом, пока Юра залезал на свою верхнюю койку. С нижней на него вопросительно поглядывал ещё один «сожитель» — Бритоголовый, который с какого-то перепугу записал Юру в «подружки». А потому активно трепался о своих делах по вечерам, как во второсортной американской комедии. — Нормально, — прохрипел Юра и, окинув Бритоголового быстрым взглядом, завалился на подушку и уткнулся в телефон. Под медленное бормотание Бритоголового и корявый дабинг американских матов Юра сверлил погасший экран телефона. Пальцы сами потянулись к кнопке блокировки, но так и зависли в воздухе. А в голове почему-то снова звучало рваное «Юрец», отчего сжимало рёбра и саднило где-то внутри. Юра провёл ладонью по лицу и уставился в потолок: плешивый, в разводах, с облупленной краской. Как и всё здесь.