Мокрый асфальт

От жары мутило — в голове стоял вязкий гул, и Юра никак не мог разобрать очередную фамилию в накладной. То ли «Макеев», то ли «Матвеев» — и правда, нахуя заправлять принтер? Рядом Михалыч трёхэтажным матом объяснял монтажнику, куда и как медленно он будет засовывать ему «этот грёбаный кондиционер». Потный и испуганный, мужик напротив усиленно кивал с перерывами на икоту и хрип. Юра морщился от громких звуков, мечтая закрыть уши кирпичами — и сдавить. До конца рабочего дня оставалось несколько часов — минуты тянулись как в слоу-мо и ввинчивались в заплывший от духоты мозг. С улицы несло пылью и тухлятиной, а горячие капли пота стекали к ключицам. Он оттянул ворот футболки и тыльной стороной ладони стёр влагу. Гнусавый голос Михалыча продолжал вдалбливать что-то монтажнику — Юра подхватил пачку сигарет и, обойдя обоих сбоку, вышел в коридор. Прислонился спиной к холодной стене и на мгновение прикрыл веки. — Кравцов, — рявкнули рядом, и Юра резко распахнул глаза, — уже наработался, я смотрю? Он шумно выдохнул и отрицательно покачал головой. — Тогда пошёл доделывать свою работу, блять, — прорычал Михалыч, — если хочешь тут остаться. Руки сами сжались в кулаки. Ногти вонзились в ладони так глубоко, что заныли костяшки. Юра стиснул зубы и прошёл мимо, едва не задев начальника плечом. Тяжёлая дверь мерзко скрипнула, и в нос ударило затхлым воздухом. Пальцы стучали по клавиатуре, то и дело прилипая к кнопкам, измазанным в какой-то дряни. От одной мысли, что именно сюда могли пролить, тянуло проблеваться. Строка. Ещё одна. Ещё. Откинулся назад, пытаясь проморгаться, — от монитора в глазах рябило и саднило. Виски с каждой секундой сдавливало всё сильнее. В кармане завибрировал телефон — отчего Юра дёрнулся и едва не стукнулся локтём о стол. «Покурим?» — он тупо уставился на «3548» во входящих. Кто, блять, сейчас вообще шлёт эсэмэски? Уже набрал «иди нахуй», но застопорился перед отправкой. «Не могу» — Юра погасил экран и снова взялся за экселевскую табличку. Что, мудила, старшекурсницы закончились? Некого обхаживать в курилке? Он скривился и пнул допотопный системный блок. Один раз покурили — всё, проходка в «друганы»? Пусть сходит нахуй. Юра уже сгребал распечатки, когда снаружи раздался стук. Захотелось открыть, зарядить по роже и сказать, что Михалыча на месте нет. А Юра — не шестёрка на подхвате. Он оторвался от бумаг — в проёме уже торчал Тощий. — Я же сказал, что не могу, — процедил Юра, бросая макулатуру обратно на стол. — Я понял, — тот протиснулся внутрь, держа какую-то пластиковую папку. — Михалыч сказал расписаться. — За что? — Юра вцепился в подлокотники. — Инструктаж по безопасности. — Какой, блять, инструктаж? Я ничего не проходил, — он развернулся к Тощему: тот стоял с абсолютно спокойным лицом. — Никто не проходил. Просто подпись нужна, — Кирилл зачесал волосы назад и поочерёдно облизал свои бабские губы. Тонкая ткань прилипла к плечам, и сглотнуть получилось не сразу. — Положи на стол, — выдавил Юра и уткнулся взглядом в клавиатуру. — Мне надо сейчас, Юр, — тот сделал пару шагов вперёд и остановился. Ногти сами вжались в ребро столешницы, а по спине прошёл озноб. — Я сказал — положи и выйди, — прошипел Юра, мгновенно вскакивая на ноги. — Я… — Тощий не договорил: Юра уже оказался рядом и рванул его за футболку. — В первый раз неясно было? — прохрипел он. — Да, сука? Кирилл разжал пальцы — папка полетела вниз и глухо ударилась об пол. Тёмные глаза расширились, застыли — впились под кожу. — Юр… — Не называй меня так. — тело Кирилла впечаталось в дверной косяк. — Ты это право просрал. Тощий замешкался перед ответом — и этого хватило. Если эта тварь сейчас ещё хоть что-нибудь вякнет… Юра вдавил его затылок в дверь — и прошептал «заткнись, сука» в самые губы. Тощий на секунду сбился — а потом сам сократил последние сантиметры. Его пальцы скользнули по загривку, дыхание сорвалось — и Юра отшатнулся, закрываясь рукой. Кирилл так и остался стоять, будто только сейчас понял, что сделал. — Пошёл нахуй отсюда! — Юру трясло, пока он подхватывал папку и швырял ею в Тощего. Уёбок неловко поймал её, перехватил за край. Помедлил — и криво усмехнулся. Потом вышел, хлопнув так, что отдалось где-то в подкорке. Юра с остервенением тёр рот, пока от этого не стало ещё гаже. Его пробило на сдавленный, тихий смех — и только потом до него дошло, как глухо колотится сердце.