Вернуть былое

***

Таня с трудом открывает глаза, когда в уши упорно просачиваются какие-то шорохи и тихий смех, настырные, стягивающие на себя внимание и не дающие нырнуть обратно в сладкий сон. Ворочается, ворчит как недовольная кошка, будто пытаясь избавиться от раздражающих звуков, но никак не может. В итоге нехотя и с некоторой досадой открывает один глаз и осматривается сонно, с трудом приподнимаясь на локте с совершенно тяжелой и плохо соображающей головой. Не сразу осознает, где вообще находится, и наконец фиксирует взгляд на уже обернувшемся к ней и широко улыбающемся Валерии. — О, милая, мы тебя разбудили. Прости! Сейчас быстренько соберемся, уйдем и не будем тебя больше беспокоить, а ты давай засыпай обратно! Таня удивленно хлопает ресницами, пытаясь понять, что вообще происходит. Комната залита ярким солнечным светом, и в этом золоте задорно гулит Катя, лежа на столе на заботливо разложенном детском одеяльце, а рядом лежит теплый зимний розовый комбинезон со слоником и шапка… Валерий снова оборачивается к девочке, склоняется над нею и, кажется, одевает. Сам уже в свитере, причесанный и по-гусарски бодрый, суетится с таким удовольствием, что весь аж как будто светится изнутри. — Ты собрался куда-то? А дочку зачем одеваешь? — с беспокойством тараторит Таня и начинает судорожно выбираться из-под пышного большого одеяла, попутно беспрестанно зевая. — Да, вот, немного погуляем с Катюшкой, пока наша мамка спит после вчерашних… приключений. Мамке надо много и качественно отдыхать. И еще рекомендуется много удовольствий и орга. — Валера, заткнись! Что ты несешь? — стремительно краснея, зло рявкает на него Таня, от адреналина уже почти бодрая и о сне даже и не думает. Вскакивает с постели в одних трусах и футболке и стремительно направляется к мужчине, возмущенная, но без какого-либо плана действий. — Пожалуйста, просто молчи про вчерашнее… У Тани в памяти всплывает сразу все, что было между ними в новогоднюю ночь. Картинками, ощущениями, звуками… Нет, ей хорошо, очень, даже сейчас, после сна. Как будто все ее тело разом обновилось, и теперь ей кажется, что все с ней в полном порядке, она правильная и хорошая, что между ними все еще есть тот прежний пожар, и ничего не пропало. От этого внутри уверенность и тихая радость, но вместе с тем странное чувство стыда, будто лишнее и непрошенное. Валерий смотрит на нее с озорным блеском в глазах, ужасно довольный и будто говорит этим взглядом, что в полном восторге от нее и от случившегося. Сладкий, липкий до ужаса взгляд, словно говорящий, мол, я знаю, какой ты была со мной вчера… Он как будто все еще смакует прошлую ночь и все ее стоны, а Тане сладко и неудобно одновременно. Но она давно уже этот свой стыд любит, подружилась с ним. И Валерий тоже…. И от этого снова между ног тяжелеет приятно. Как будто тело не ей, а ему принадлежит всецело, и именно он управляет всеми ее реакциями, господин и повелитель. И от этого только еще слаще в животе. — Не могу! Не могу, родная, из головы не выходит, как ты была горяча! Хорошенькая моя, славная, м-м-м! — снова из-за плеча хитро улыбается Валерий и, жмуря глаза, мычит от удовольствия. Лицо такое сахарно-приторное, что у Тани аж оскомина от этого. — Все, прекрати! Стоп! — вскидывает ладони вперед Таня, будто пытаясь остановить мчащийся на нее на всех парах автомобиль, и, подбежав к любимым, пихает Валерия тазом в бок в попытке протиснуться к дочери. — Никуда вы не пойдете! Кипелов, ты с ума сошел совсем?! Какое гулять? Время-то сколько? — Э-э-э, ну… — тянет в ответ тот и растерянно смотрит на свои часы на левой руке — извечный его любимый жест, но в этот раз как будто контроль над временем у него дал сбой. — Пятнадцать минут второго… — Что?! Блин! Да как так-то? — вытаращив на него глаза, пищит Таня, искренне в шоке от того, как могла столько проспать. Она заполошно оглядывается. За окном и правда полуденное солнышко, искрится, плещется беззаботной радостью, празднуя первый день нового года. А она все никак в себя не придет. Полдня прошло, и только встала! Катя тем временем беззаботно смеется, явно ужасно радуясь появлению мамы в поле зрения. Ей-то чего переживать? — Полдня псу под хвост, — с наигранной досадой вздыхает Валерий, улыбается во все зубы, и в уголках глаз собирается много-много морщин-лучиков. Нет, он явно ни о чем не жалеет. В отличие от Тани. — Родная, ты по привычке вся напряглась. Понимаю, — подходит к ней как можно ближе, притискивается осторожно, как будто опасаясь, что та начинает толкаться, и мягко, нежнее нежного обнимает за плечи, а после уже на ухо шепотом бархатным продолжает: — Мы приехали отдыхать, помнишь? Не нужно никуда торопиться, можно спать хоть весь день. Просто балдей, просто наслаждайся отдыхом! Ты это уж точно заслужила. У Тани где-то внутри как будто замок щелкает и раскрываются затворы. А и правда, чего это она? Этот бесконечный бег по кругу как будто стал ее второй сущностью, так глубоко врос в нее и пустил корни, что даже заметить не смогла, все на автомате, само… Если бы не Валерий. Он теплый, он понимающий, а еще ужасно заботливый. Настолько, что сопротивляться просто невозможно. Да и бесполезно. Как асфальтоукладчик действует. И ведь прав. Прав же! — Прости… Я погорячилась, — бурчит тихонько Таня, уже совсем расслабившаяся от его добрых слов, и незаметно жмется щекой к его плечу, неосознанно ища ласки. У нее от него мурашки табуном, у нее от него все внутри заливается щенячьим восторгом, она рядом с ним будто голая совсем. И телом, и душой. И ей не стыдно и не страшно, ей по-настоящему хорошо. — Эх, жаль, не успели с Катюшкой слинять. Вроде старался потише все делать, а не вышло… — как будто все еще оправдывается Валерий, а рукой уже во всю гуляет по ее полуголому, горячему со сна телу — скользит по талии, ребрам, под грудь аккуратно и как будто невзначай касается пальцами чувствительной кожи почти рядом с соском… И тут же вниз. Словно ничего не было. Таня вспыхивает и ахает непроизвольно. — Валер, ты… Какой же ты кот… — бормочет вяло Таня, вся разомлевшая, пытается возмущаться, но выходит так, будто во рту у нее каша. — Ты даже со мной не посоветовался, не подумал, что я испугаюсь, проснувшись и не обнаружив вас в номере! — наконец немного придя в себя, тихонько бормочет Таня, уже чуть увереннее, но все же не в силах ругаться по-настоящему. Катя заинтересованно смотрит то на нее, то на Валерия, изучая обоих своими большущими и яркими, как прожекторы, любопытными глазенками. Ей все внове, все интересно, и главное, что родителям вместе хорошо. — Ну, я это… записку написал. Вот, — неуверенно, извиняющимся тоном сбивчиво говорит Валерий, будто только сейчас понял, что его, как казалось, благая идея, и правда могла напугать девушку. И тихонько подталкивает пальцами поближе к ней листочек, лежавший все это время в самом углу стола. — Прости, и правда что-то не подумал. Надо было ее, наверное, на кровать прямо рядом с тобой положить. На подушку. Чтоб наверняка… — «Мы на прогулке, не переживай, вышли на полчасика, скоро вернемся. Валера и Катя», — развернув листор, медленно читает Таня. — Еще и сердечек понарисовал. И смайликов. Боже… — Да что не так-то?! — искренне недоумевает Валерий, окончательно развернувшись к Тане лицом и приподняв брови. Пытается, кажется, улыбаться — неуверенно как-то, виновато даже — и коснуться руки девушки будто в примирительном жесте, но выходит криво и ломано. Она отталкивает его руку и чуть отстраняется. — Ничего. Просто ты идиот, — закатывает глаза Таня и устало вздыхает. — Катю ведь покормить еще надо — ты об этом подумал хоть? — Конечно подумал, — невозмутимо отвечает Валерий, чуть хохотнув, расправив плечи и хитро, с каким-то странным вызовом уставившись на Таню. Молчит. Нахально щурится, будто следя за ее реакциями, улыбается и чего-то ждет. Таня в замешательстве молчит, глупо раскрыв рот, потому что на пару мгновений в горле встает ком, а в голове пустая, тишина, будто кто-то поставил на паузу ее мысли. Наконец, тряхнув головой, чтобы прогнать замешательство, вскрикивает как-то громче, чем хотела: — Ну так и?! — Ну так и ты ее кормила минут сорок назад. Ну то есть как кормила? Я ее к тебе пододвинут, помог так сказать, а ты даже глаза не раскрывала, в полудреме была… Не помнишь что ли? Бедненькая ты моя, умаялась вчера вся, умоталась, засопела почти сразу, так и уснула, как лежала. Первый раз когда Катюшка заплакала ночью, ты даже не проснулась, хотя обычно первая как подстреленная подрываешься вперед меня. Так я сам встал и принес ее к тебе на кровать, да так решил и оставить до утра. Я и сам спать хотел чертовски, подниматься снова сил совсем не было… Таня ошарашенно смотрит на Валерия и не понимает, правда это или шутки его какие-то дурацкие, хлопает ресницами глупо и вся будто забыла как дышать, туго, с трудом соображая и пытаясь вспомнить ночь… В голове в ответ лишь пустота, ни единого образа, будто пленку стерли от гимна России и до самого момента пробуждения. Но ведь Катя и правда удивительно спокойная, улыбается, вся такая сладенькая и ладненькая, будто и правда сытая. — Блин… Я и правда ничего не помню… — растерянно бормочет она, опустив бессильно голову, осознав наконец, как глупы и беспочвенны ее обвинения, а он ведь и правда все предусмотрел, и этот его порыв уйти на прогулку не был беспечным и близко. Таня чуть не всхлипывает от умиления и обожания к нему, но все же сдерживается, потому что в сердце еще трепещут клочки прежней злости и негодования. Глупо так, но все же. — Нифига себе меня вырубило… — Вот-вот, и я про то же, — будто тут же обрадовавшись восстановленной справедливости и расслабивштсь, бодро и радостно говорит Валерий и тут же успокаивающим жестом ласково, легонько поглаживает ее по плечам плотными, мягкими ладонями. — И все-таки не надо было так делать. Понимаешь? — как-то тихо, прибито, как после боя совсем без сил, говорит Таня, пристально глядя ему в глаза без единого намека на упрек и молча, как будто покорно ждет ответа. Потому что он такой хороший, такой заботливый, что ей кажется, что это она теперь у него в долгу. — Танюша, милая, да я же просто хотел, чтобы ты как следует выспалась, отдохнула, да и дочке надо гулять на свежем воздухе. А он тут и правда очень свежий, и погода сегодня просто волшебная! Солнышко, витамин «Д», все такое. Мы бы прогулялись немного по окрестностям санатория и быстренько вернулись обратно, ты бы может даже и не заметила. Это все Катюшка! Говорил я ей — не буди маму, не болтай и не смейся громко. Но разве ей чего запретишь? Дух мятежный, непокорный растет, — усмехается собственной шутке Валерий, но встретив сердитый взгляд Тани, тут же осекается и, прочистив горло, торопливо добавляет: — Ладно, херовая вышла затея. Понял. Таня смотрит на него долгим взглядом, а в голове табун мыслей. Обо всем сразу — и про обиду свою на Валерия, и даже немножко злость на него, и вчерашний секс в голову упорно лезет, заставляя ужасно краснеть от стыда, и о том, что он невозможно мил и заботлив сейчас — настолько, что ужасно хочется зацеловать его всего до смерти. И эта забота как будто даже немножко непривычна, как будто для нее одной этого всего слишком много, как вольного ветра, бьющего прямо в лицо, отчего перехватывает дыхание. — Нет, не херовая, — наконец сменив гнев на теплоту в голосе и благодарно, но сдержанно улыбнувшись, при этом от смущения из-за лезущих в голову дурных пошлых мыслей отпустив голову, тихонько говорит Таня, — просто… Мне очень не хочется быть одной. Не хочется просыпаться в пустом доме… то есть, номере. В общем, не суть! Я хочу разделять все это родительство с тобой. Чтобы всем вместе, втроем гулять. Ну, не всегда выходит, но… Но хотя бы здесь, Валер, понимаешь? — Боже, милая, какое же ты у меня чудо смешное! — расслабившись и выдохнув, снова по-гусарски расправляет плечи мужчина и по-доброму усмехается, обняв ладонями острые, худенькие Танины плечи, чуть скрученные вовнутрь от неловкости и смущения. — Успеем еще. Только приехали же! Еще вечером пойдем… Ну? — Я хочу каждую минуточку быть с вами. А ты все время пытаешься Катю утащить от меня с собой. Я знаю, знаю, — резко прервав Валерия, когда тот, взволнованный и чуточку виноватый на вид, хотел было что-то возразить, и легонько прижав к его губам средний и указательный пальцы, говорит Таня, — что ты хотел как лучше. Я правда очень ценю твою заботу, — от собственных же слов по телу прокатывается волна нежного, густого тепла, будто он, Валерий, ее сейчас крепко-крепко обнимает и целует в макушку, и Таня ведет плечом инстинктивно, будто желая потереться о его фантомный образ щекой от удовольствия, — но… Мне просто намного важнее, чтобы мы как можно чаще были вместе, чем отдыхать. — Но мы и так почти все время вместе, Таня, ты чего? — с нежностью говорит Валерий и, аккуратно заключив в плен своих пальцев ее тонкое запястье, убирает ее руку от своих губ и едва касаясь целует подушечки. — Что-то ты у меня совсем загоняешься, родная. Я же здесь, я рядом, дочка тоже — все хорошо у нас, ну? — Я знаю, прости, — бормочет Таня, как-то разом смешавшись, потирая себе шею сзади свободной рукой и пряча взгляд в пол. — Просто… Ай, ладно! Если хочешь, иди, мне все равно! — Ну вот, опять двадцать пять! Началось в колхозе утро, — всплеснув руками, закатывает глаза мужчина, но все же немножко улыбаясь, что конечно же не остается для Тани незамеченным. — Ну точно надо было быстрее сваливать. — Да что не так-то опять? — моментально вскипает девушка, как будто ее прямо в теплой пышной постели разом окатили ледяной водой спросонок, и, сузив веки до щелочек, режет его взглядом без ножа. — Я же сказала — иди. Если тебе так хочется. А я буду подарки распаковывать. Надеюсь, там не одни сплошные девайсы для твоих игрищ! — и дерзко оскалившись, фыркает Валерию в лицо. — Что? Какие девайсы? Господи, Татьяна Батьковна, вы сущий ребенок! — прыснув от смеха, качает головой он. — Вот только не надо сейчас про ребенка! А то ты знаешь, кем я после этого тебя назову, если решишь продолжить эти шуточки! — грозно насупившись, тычет ему пальцем в грудь Таня, и при том весьма болезненно. — Извращенец! — А, черт, больно же! Домашнее насилие в семье! — нарочито возмущенно вскрикивает Валерий и при этом почти смеется, и Таня понимает, что ее гнев он в упор не воспринимает серьезно, наоборот — он довольный до невозможности и явно видит в ее поведении исключительно флирт. — И кстати, сама ты ивращеночка та еще, раз одни девайсы в голове — прямо мне под стать досталась. Бывает же! Ох, мне повезло так повезло! — А! А-а-а!!! — недовольно взвизгивает маленькая Катя и сучит ножками изо всех сил по столу. Родители разом, как по команде оба оборачиваются к ней лицом, но Таня первая подрывается и, склонившись над нею как птица-мать над беззащитным хрупким птенчиком, обнимает крепко и со всем чувством. — Ну, ну, милая, что такое? Я с тобой. Жарко тебе? Папа тебя упарил совсем в теплом костюмчике. — По-моему, ей просто надоели наши препирательства. Мы же про нее в пылу разборок совсем забыли. Вот — принцесса требует все внимание обратить на ее персону, зарыть топор войны и отрыть ласку. И смазку, — глупо хихикает Валерий, звонко шлепнув Таню по ягодице. — Зашей себе рот, Валера! И в штанах тоже все там заодно зашей! — фыркает девушка, но мужчина, кажется, по-прежнему не воспринимает все ее слова всерьез. — Папа дурачок, солнышко, ты же знаешь. Не обращай внимания, — ласково поглаживая дочке животик и радушно и совершенно искренне улыбаясь, добавляет Таня, обращаясь к ней с трепетной нежностью, так контрастирующей с прежним жаром резких слов, брошенных Валерию. Тот лишь молча сопит за ее спиной, и она кожей чувствует на голом плече его дыхание, тепло его тела совсем рядом, легкий терпковатый аромат его парфюма — уже успел воспользоваться и так деликатно, потому что знает, как она не любит, когда от него слишком разит… Тане приятно от того, как он внимателен к ней, к ее просьбам. От него веет покровительством и обволакивающим вниманием. Тане приятно от того, что он сейчас просто стоит рядом и молчит, не возражает, не злится, вообще ни слова не говорит. И правда, видимо, для него ее резкость и язвительность — всего лишь капризы и игра, не более, и он просто позволяет ей это. И ведь он прав — Таня сама это прекрасно знает. Потому что на самом деле совсем не злится. Точнее, злится, но на другое. На то, что даже себе самой сформулировать никак не может, а уж ему — и подавно. И все-таки он верно считывает несерьезность ее реакции и действует — о, мамочки! — идеально правильно: он уже сзади, и Таня его дыхание чувствует на загривке, и все тело как по команде становится ватным и каким-то желеобразным. Вот уже и руки его на ее талии, скользят вперед, обнимают живот, и от них жар как от грелок — такой томительный, что Таня, вздрагивает и после, вся обомлев, запрокидывает ему на плечо голову от удовольствия, нерешительно, немного виновато оторвавшись от удивительно быстро успокоившейся дочки. — Если я себе все везде зашью, то ты сама же и взвоешь, изведешься вся, родная моя, истоскуешься по ласкам, — мурлыкающим бархатным голосом говорит Валерий и нагло, без всякого стеснения проскальзывает пальцами ей под резинку трусов. Отчего она вся взвинчивается в его руках как юла и дергается всем телом, сжимаясь от неловкости и неуместности пронзительной, сводящей с ума интимности его действий. — Ну что ты делаешь? Ну перестань! — извивается, но вопреки здравому смыслу ворчит при этом на Валерия откровенно и беззастенчиво кокетливо, потому что ей на самом деле невыносимо приятно и томительно. И как-то очень уж неуверенно, совсем слабой, подрагивающей ладонью шлепает его по руке, а в животе щекотка просыпается приятная до ужаса, и хочется еще и еще… — Ты же сама меня просишь… — Он как будто пьяный, никак не останавливается, проскальзывает подушечками пальцев почти до самого лобка, игриво, ласково поглаживая чувствительную кожу внизу живота так, что у Тани голова кругом и жар по телу. — Ну не ерепенься, родная… — Не при дочке, блин! Да отвали уже! Ну чего ты все время в тру… лезешь, куда не просят?! — слабеньким, умоляющим голоском хнычет Таня, не в силах противиться искушению и буквально сгорающая сейчас дотла от стыда. — Да как я тебя прошу-то?! — Да вот стонами своими, визгами. Тем, как задницей об меня сейчас трешься… — довольным мурлыкающим тоном подтрунивает Валерий и не дает ей дергаться, придерживая ее трепещущее от чувств тело левой рукой крепко и надежно под самой грудью. — И ничего такого постыдного я с тобой не делаю, только немного погладил… — хихикает он, но все-таки руку у нее из трусов убирает, как будто нехотя. — Ты просто одичала у меня совсем без ласки, вот и нервная такая, трясешься по каждому поводу. Я же тебя не к сексу сейчас склоняю, а всего лишь немножко пристаю. Чего такого? Таня вся взбудоражена и встревожена от этой тесноты, от такого близкого, интимного контакта их тел, от его дыхания чертова на затылке, смеха тихого, хрипловатого, почти дьявольского, от его рук крепких и горячих. Да ей и самой дергаться, вырываться не очень-то и хочется, так, лишь для порядка, от неловкости больше… И чуть с ума не сходит, когда он носом отодвигает прядь волос от ее уха и мокро, нарочито чувственно шепчет: — Ой… Танюш, прости, у меня, кажется, встает… — Да он у тебя все время встает, извращенец! — еле сдержавшись, чтобы не вскрикнуть с жаром, отвечает в тон шепотом, правда, больше похожим на змеиное шипение сквозь зубы, Таня. — Ой, блин, и правда встает… — чуть вздрагивает, ощутив прямо промеж ягодиц откровенно крепко натянувший ткань джинсов член. Горячо, приятно до ужаса и стыдливого трепета. Она вся обмирает, жадно смакуя удовольствие и растворяясь в ощущении приятной тягучей похоти. — М-м-м! — Вот, все из-за тебя, вертихвостка моя, бесстыдница! — смеется мужчина, а сам все теснее и теснее прижимаясь к девушке и дыша ей в ухо тяжело и обволакивающе. — И что нам теперь с этим делать? Он весь разгорячен, как генератор на максимальной мощности, взбудоражен и как будто ни черта не соображает, уже вовсю залезая свободной рукой ей под майку и дразняще пробегая пальцами прямо под грудью, а второй никак не желая отпускать ее животик. — При чем тут я?! — кое-как все же вывернувшись в его объятиях и довольно резко развернувшись к нему лицом, с жарким чувством вскрикивает Таня, грозно уставившись на него. — Это ты совсем с ума сошел. Шестьдесят один год, а у тебя конкретный бзик на чпоканье. Только вчера все было! Все уже, я отдалась, ты победил, уломал, молодец! Должен по логике успокоиться и наконец расслабиться, а ты наоборот — только еще больше стал приставать, как с цепи сорвался! Тана ворчит, но своим словам сама же и не верит. Будто одна часть ее — застыженная и пытающаяся сохранить контроль, а вторая — вот именно такая, как сама и говорит: дорвавшаяся до чувственности, слетевшая с катушек… Будто не о нем, а о самой себе говорит, но ужасно не хочется об этом думать, ни словом, ни взглядом не признаться в этом ни себе, ни ему. А тело меж тем буквально выворачивает от дикой жажды поцелуя. Губы, губы, его дурацкие губы занимают все ее мысли и желания. — Танюша, милая моя, — ласково обняв ладонями ее щеки, выдыхает ей в лицо Валерий и тихонько целует в нос, — я давно уже не мальчик, чтобы сходить с ума от секса самого по себе, — шепчет он так интимно, что у Тани от этого шепота и его ласковых, влажных губ моментально живот сводит сладкой истомой, и снова целует ее, совершенно потерявшуюся от его внимательного чарующего лисьего взгляда, но уже в губы, легко и без спроса срывая один за другим все ее внутренние засовы, ломая ее волю начисто. — Меня заводят не просто твои сиськи и задница, не сам факт, что яйца, — напухли, а ты… и то, как ты на меня реагируешь. Валерий снова целует ее, долго и вязко, и она как под гипнозом теряется в ощущениях, плавясь от нежности и тонкости ощущений, а он… Он так легко, почти играючи успевает оторваться от нее, глянуть за ее плечо цепким, контролирующим взглядом на дочь и, вдруг резко и тяжело, плотно, всем телом навалившись на Таню и прижав ягодицами к столу, поправить из-за нее рукой совсем сбившееся под Катей одеяльце и даже слегка потискать ее за животик. Катя смеется и пытается гулить в ответ, а Валерий улыбается широко и с любовью, и после снова смотрит на Таню, моментально изменившись лице — таким плотным, почти физически ощущаемым взглядом, слишком, до щекотки жадным. Она удивляется, как он успевает так легко и быстро переключаться и при этом все-все держать под контролем. Его страсть, как кажется, шальная и беспечная, у него полностью под контролем. Таня удивляется и как будто немножко даже злится, но все же больше счастлива, довольна до невозможности, что с ним она по-настоящему может расслабиться и ощутить безопасность, доверившись всем своим существом. — Меня заводит то, как ты двигаешься, улыбаешься, стонешь, смеешься, краснеешь, дрожишь, пытаешься злиться или сдерживать желание… — снова начинает тихим, низким голосом оплетать ее разум, как паук, Валерий, и она непроизвольно вздрагивает как будто от неожиданности, потому что к своему стыду уже успела напрочь забыть, что он там только что говорил. Все повылетало из головы от его нежности, пробирающего до костей, объемного голоса, веса и жара навалившегося на нее его тела… — Ч-что? — растерянно буркнув, Таня смотрит ему в глаза, хлопая ресницами, и судорожно пытаясь вспомнить главную мысль. — И вот это тоже мне до ужаса нравится, — с улыбкой сытого довольного кота тянет Валерий, плавно и певуче, отчего Таня окончательно теряется и лишь встряхивает головой, будто пытаясь проснуться. — Валер, ты о чем? — безуспешно пытается придать голосу возмущения, сама не знает, зачем, но он от этого еще пуще смеется и вместо ответа настырно, по-хозяйски целует ее мокро, слишком соблазнительно, так, что девушка просто бессильно стонет ему в рот, чуть хныкая и смешно пытаясь шлепает его ладонями по спине. — Я о том, — наконец нехотя все-таки разорвав поцелуй и напоследок влажно мазнув языком по губам девушки, вкрадчиво, интимно отвечает Валерий ей в губы, опаляя их жаром своего дыхания, — что меня чертовски заводит то, как ты реагируешь на меня. Вот прямо как сейчас, — подытоживает с хитрой усмешкой. — Что сейчас? — растерянно ощупывая свои щеки, шепчет Таня и с ужасом понимает, что они буквально горят… От чего? Не от стыда же — повода ведь нет совсем. От смущения? Тане кажется, что нет, скорее… От него самого от того, как до одури приятно ей к нему прижиматься… — Ой! — приглушенно вскрикивает она в ладонь, вдруг осознав, что он-то уже и не зажимает ее совсем, не наваливается — это она сама жмется к нему как ошалелая, как будто они в очень тесном проулке, и места нет совсем. И тут же, теперь уже от самого настоящего стеснения, отшатывается от него, еще пуще заливаясь жаром. Но не тут-то было — Валерий крепко стискивает ее плечи руками в кольцо, не давая и дернуться, и так крепко в себя вжимает, что аж подбородок кладет ей на плечо и только шепчет щекотливо-чувственно: — Тш-ш-ш, тише, тише, радость моя. Сейчас тебе нужно немножко успокоиться, — почти по-отечески поглаживает ее ладонью по затылку, но так это пошло звучит, что Таню аж передергивает от взрывающей мозг несовместимости его действий и слов, как вдруг она слышит его отчетливую саркастическую усмешку. «Издевается, зараза!» — вспыхивает у нее в голове абсолютно ясное, как белый день, осознание, что он это нарочно, чтобы позлить еще сильнее и заставить возмущаться, дергаться, чтобы еще больше позажимать ее в объятиях и понаслаждаться ее дурными эмоциями. И Таня, решившая было вырваться из тисков его рук, вдруг попросту… замирает, совершенно не понимая, как реагировать, чтобы и ему желанного не дать, и дочку не напугать, и самой остаться в выигрыше. Зависает, как старый компьютер, потому что мысли в голове ужасно вязкие, тянутся как клейстер густой и бесформенный. — Надо успокоиться, девочка моя, надо дышать. Ну, давай вместе: вдох, выдох, вдох, выдох, — и выдыхает как будто специально Тане прямо в ухо так томно, что у нее в животе все узлом заворачивается и тянет ужасно, так что ей уже просто сожрать его хочется целиком и с костями. А он все продолжает искушать и играться с нею, как кот с пойманной мышью: — А то если не успокоишься и продолжишь так сексуально об меня тереться и вертеться всем телом, я потеряю контроль и трахну тебя прямо здесь. А нам никак нельзя здесь, дочка не спит, при ней это табу, да и с ней надо поиграть. Ты же хорошая мамочка, м? Или бесстыдница? У Тани в голове все моментально взрывается от этих его слов, все обрывки мыслей разлетаются во все стороны как осколки гранаты и убивают наповал. В ушах звенит, голова кругом, лицо пылает как в жару, ноги ватные и очен-очень хочется… — Черт! Да пошел ты в жопу! — обиженно пищит Таня и закусывает губу, едва не плача от того, как от него тащит властью и контролем, таким тонким и изящным, как едва заметная издали паучья паутина, а она беспомощна и глупа перед ним, безвольна и себе не хозяйка. Пристыжена, поймана с поличным. — Отвали, скотина ты обнаглевшая! Фу, ну хватит уже мучить меня-я-я! Таня вздергивает руками изо всех сил, разом разрывая объятия Валерия, похожие на сладкий гипнотичный кокон, но он поддается так легко, совсем без сопротивления, что она от неожиданности едва не теряет равновесие, по инерции завалившись всем телом вперед и чуть не упав на него. Валерий с довольной усмешкой и разлетающимися вокруг глаз солнечными лучиками морщинок пользуется моментом и снова ловит ее в мягкие, как перовая подушка, объятия: — Оп, оп, осторожно! Танюш, да ты от меня и без вина как пьяненькая! А в жопу я с радостью, но ты уверена? А то давненько не приглашала и, помнится, просила больше там, — быстро, нагло пробегается пальцами по пояснице девушки и, скользнув между ягодиц, тихонько надавливает через белье, едва ощутимо, — не трогать… Эффект ядерного взрыва срабатывает быстрее, чем Таня успевает осознать все сказанные им слова, а он, как будто заранее зная ее реакцию, весь как будто в миг напрягается и, не успевает она и звука произнести, лишь только беззвучно распахнув губы, вся пылая от гнева, как ее рот оказывается накрепко зажат плотной, горяченной ладонью Валерия, а на затылке для пущего упора смыкаются пальцы второй его ладони, и девушка в следующий же миг буквально бубнит ему в руку: — О-фу-ел! Фу-ка! — Не матерись при дочери! — строго и резко шипит на нее Валерий, опасно сузив веки, и Таня вздрагивает, ошарашенно вытаращив глаза, в упор не понимая, вот сейчас шутит он или снова ведет какую-то свою новую заковыристую игру? — Давненько твоя задница ремня моего не знала. Надо бы тебя наказать как следует за грязный рот. Таня в прострации хлопает ресницами, лишь слыша, как бухают в ушах удары переполошенного сердца, как гудит пустота в голове и по телу гуляют волны лихорадочного жара. «Ремень… наказание… грязный рот…» — вспышками взрываются в памяти его слова, каждый раз отдаваясь спазмом спаенных воедино страха и постыдного возбуждения в самом низу живота, между ног, где так мучительно тяжело и сладко становится, что все тело обмякает и ноги предательски подгибаются. Опять чертовы манипуляции, опять Таня ведется как дурочка, и от того совсем от себя самой тошно становится. «Глупая, глупая, глупая, очнись! Дыши, просто дыши и не думай о…» — Хорошие мамочки занимаются ребенком, так ведь? — шепчет Валерий ей на ухо как змей-искуситель, так пронзительно-развязно, на грани греха, что у нее мурашки разом бросаются к голове, к щекам как сотни тонких иголочек. Но опомниться не успевает, как оказывается разом развернута всем телом лицом к Кате, так неожиданно, что едва не взвизгивает… Не взвизгивает, остановившись вовремя и буквально оцепенев разом. Он сзади, тесно и жарко, опасно близко, и у Тани будто озноб начинается, по телу волны то жара, то холода, наталкиваются друг на други, сводят с ума сонмом ощущений и непонятных, нелогичным, метущихся чувств. — Но я тебя прощу, если сейчас же исправишься, моя проказница, — резко сменив стальную, холодную строгость на бархат нежности с подкупающей добротой и мягко, тягуче поцеловав в затылок, говорит Валерий уверенно, выверенно. Будто полностью контролируя ситуацию, включая все то, что происходит сейчас с Таней, будто читая ее мысли раньше, чем она сама успевает их заметить. А у нее там, в голове сейчас ничего нормального — все больное, стыдное, полубезумное, образы пошлые мелькают и переплетаются непроизвольно как недетская карусель. Его взгляд, его ремень, его шальная, почти демоническая улыбка и острые скулы, его пальцы на ее ягодицах, тяжесть тела и грубоватые, жесткие толчку в… — Я накажу тебя тогда, когда ты сама об этом меня попросишь. А пока займись ребенком, а я закажу нам в номер поесть и какао. — Но… я хочу кофе… — жалобно, срывающимся, слабеньким голосом ноет Таня, едва слышно, смущенно уронив голову на грудь, вся еще мыслями в жару желания. — Что? — с усмешкой тихо спрашивает Валерий, не для того, чтобы получить ее ответ, но риторически. — Ишь чего захотела! Хотя… Ладно, уговорила, себе я закажу кофе. — Что?! — взвизгивает мгновенно возмутившаяся от такой наглости Таня. — Значит, тебе можно, а мне… — А ты кормящая мать, не забывай. И да, я передумал: какао тебе много тоже нельзя, он может вызвать аллергию. Закажу тебе целый чайник ягодного чая. И вкусно, и полезно. И еще что-нибудь нам на завтрак. Сытное. Молодая мамочка должна хорошо кушать, чтобы молочка для Катюшки много было, — и с этими словами Валерий совершенно беспардонно хватает девушку за груди и тихонько потряхивает, азартно и с каким-то особенным удовольствием урчит, мягко целуя ее в шею возле самого плеча, там, где особенно приятно и чувствительно, почти до щекотки. — Но… — заикается она, разомлевшая, напрочь растерявшаяся от его действий, так и не набравшись храбрости продолжить начатую было фразу и попытаться хоть немного возмутиться и настоять на своем. — Никаких капризов! Ясно? — рявкает Валерий резко, но приглушенно, тут же коротко с озабоченностью глянув на дочь и быстро ей улыбнувшись, и буквально в миг меняет тон голоса на невозможно сладкую теплоту: — Давай-ка переодень нашу лапушку, а то скоро вся вспотеет, не простыла бы… Я ж ее уже успел одеть потеплее на прогулку под комбинезон, а тут ты проснулась как на зло… Таня фыркает коротко и шумно, как кошка рассерженная, и ногтями вцепляется ему в запястья. — Ай, больно! Все, все молчу, не кипятись только, родная. Ну пошутил я, пошутил! Не со зла, ты знаешь. Мне просто так нравится, когда ты глазки свои темные красивые таращишь на меня от удивления, хе-хе-хе. — Не смешно. Ни разу, — коротко, отрывисто ворчит Таня, отчаянно дуя губы и кипя вся внутри от возмущения и позорной слабости перед ним. Вздыхает. Как-то совсем сломано, обреченно даже. Внутри все какое-то бесформенное, липкое как кисель, больное, дурацкое. Она даже злиться на него толком не может, потому что вопреки здравому смыслу и визжащей где-то очень глубоко внутри гордости ей ужасно нравятся все эти его шутки, порой странные и слишком похожие на серьезные и даже грубоватые, все эти их американские горки эмоций и подтрунивания, игры в «кто кого», сопровождающиеся шквалом возбуждения и желания хлестать его пощечинами ошалело и в диком, ненормальном экстазе, а потом… О «потом» и думать стыдно. Таня гонит от себя эти мысли, потому что перед ней сейчас лежит на мягком одеяльце маленькая дочка — вся будто на распутье и никак не может решить, то ли улыбаться и радостно визжать, то ли захныкать со всем чувством и во все горло. Она будто пытается прочесть что-то на лицах родителей, переводя взгляд огромных, безумно глубоких и прекрасных голубых глаз то на одного, то на другого. И у девушки в груди вдруг больно щемит сердце от вины беспощадной, как гиря тяжелой. — Пожалуйста, Валер… — почти одними губами, сухими и как будто неродными, скованными какими-то, произносит Таня и попутно судорожно, словно только опомнившись и наконец придя в себя от этого грубого, безапелляционного чувства, тихонько подбирает маленькое хрупкое тельце встревоженной дочери, обхватывает надежно, крепко и жадно прижимает к себе бережно и со всем чувством растекающейся по грудной клетке любви к ней, придерживая за затылочек. — Все, что угодно, только… не шути и не говори ничего про то, что должны делать и чувствовать хорошие мамы. Прошу… Это очень больно, если честно, я ведь… — голос вдруг рвется, и у Тани дыхание перехватывает, на миг теряет связь с реальностью, которая будто съезжает куда-то вбок мутными разводами перед увлажнившимися слезой глазами, — серьезно считаю себя ужасной матерью. Пожалуйста, просто не бей в больное. Ладно? — О, боже, родная… Опять по новому кругу, — притворно устало вздыхает Валерий и наверняка закатывает глаза, как кажется Тане, но продолжает с подкупающим, ужасно проникновенным терпением в голосе: — Ты отличная мама. Просто неопытная. И чертовски уставшая. Мы с тобой одни справляемся — конечно не выходит все идеально. Да и потом, детям не нужны идеальные мамы, им нужны любящие. А ты как раз такая и есть.       И Валерий просто, без лишней патетики и ненужной порывистости чувств обхватывает ее руками и крепко, надежно стискивает в объятиях всю целиком, вместе с Катей, будто пряча их в плотный безопасный кокон защиты. И в этом коконе тепло и спокойно, будто весь мир в миг испаряется, и есть только их на троих уютный тихий мир, в котором только любовь и счастье… — Вале-ер… — полусонно, тихо-тихо, как шелест новогодней мишуры, голос Тани нарушает этот мир тишины и спокойствия. — М-м? — также сонно, лениво отвечает без слов мужчина, будто пригрелся рядом с любимыми как кот возле батареи, и Таня чувствует, как он, оторвав подбородок от ее плеча, наклоняет голову и, кажется, внимательно смотрит на нее сбоку. В этом простом жесте столько неподдельного внимания и искреннего интереса, что у Тани на миг все внутри сжимается от пронзительного обожания к нему и какой-то щенячьей радости. На миг будто даже все слова из головы вылетают, как перепуганные неожиданным движением птицы. — Ты слишком хороший, — буркнув себе под нос, шмыгает носом Таня, потому что глаза уже заслезились от нестерпимой трепетности момента. И на всякий случай она жмется спиной еще теснее к его круди, будто не желая вставать по утру с постели и пытаясь зарыться в теплое мягкое одеяло с головой. — Дай угадаю — и поэтому я тебя бешу, да? — с усмешкой бодро отвечает Валерий и наваливается на нее сильнее, прижимается плотно-плотно и, вытянув шею, искоса пытается заглянуть ей в лицо, как любопытный зритель, предвкушающей обещанное представление. — Да, — бессильно, с выдохом признается Таня, и больше ни слова сказать не в силах, потому что в глазах щиплет и очень-очень мокро. Один миг, и по ее щекам сбегают горячие слезинки, прямо на руки Валерию, оставляя мокрые бесформенные следы на его коже. Она сама смотрит вниз и замечает, как тут же опускает голову и он. Тишина, молчание и только тихое детское ворчание егозящей в Таниных руках Кати — кажется, ей скучно. Но хотя бы не плачет. Таня улыбается и шмыгает носом, не зная, что сказать, потому что тишина кажется затянувшейся и какой-то вязко-мучительной… Валерий молчит, и ей как будто и радостно, что он дает ей время понять себя и свои чувства, но вместе с тем ей хочется злиться на него за то, что не помогает ей отвлечься и снова позорно сбежать от момента искренности… — Да, я устала. Очень. Но ведь… и ты тоже, — признается Таня с тяжелым выдохом и на миг замолкает, потому что в горле комок, такой привычный и раздражающий, дыхание перехватывает и снова хочется исчезнуть. Но нет, не даст теперь себе поблажку. Только не на старые грабли избегания… — Я сама не знаю, почему, но все время ругаюсь на тебя, злюсь, кусаюсь, толкаюсь, кричу, капризничаю. Тебе тоже трудно, а я… Я правда не знаю, что на меня находит каждый раз. Я ведь не хочу этого, правда… Глаза щиплет мучительно, и Таня жмурится, давя в себе чувства, боясь их, боясь дать им волю. Слишком пронзительно, слишком остро, не привыкла так и все еще трудно. Ужасно трудно. Так, что сковывает сердце. Но ведь научилась же, научилась вместе с ним, Валерием, вместе — долго, с ошибками, но научилась говорить о том, что чувствует на самом деле, даже если не понимает до конца, но хотя бы так, как получается, чтобы вместе понять и разобраться. Не раз получалось — с облегчением и ощущением бесконечного счастья. Но за эти последние два месяца трудностей новой жизни и новой, трудной роли матери все будто снова вернулось на старые рельсы, и Тане страшно… Страшно снова становиться эмоционально нагой, уязвимой перед ним, Валерием, не суметь и снова вернуться в прежний ад недопониманий, больных, мучительных ссор и бесконечной боли. Только не теперь, когда на руках маленькая дочка, которая так остро нуждается в них обоих, в их любви и мире. Только бы не потерять все то, что так тяжело и долго строили, только бы не спасовать и не закрыться в себе снова… — Тише, тише, родная, я здесь, я рядом, я слышу тебя. Таня вздрагивает, будто разом выдернутая из мутных, тяжелых галлюцинаций наяву, когда Валерий осторожно, с какой-то особой заботой, как нечто очень хрупкое и трепетное, гладит ее по предплечьям. И она только сейчас вдруг осознает, что вся дрожит так сильно, что даже самой стоять тяжело. И неудобно в собственном теле. Дыхание рвется, ломается, теряет ритм, и хочется просто разрыдаться. Просто от того, что это все слишком похоже на сказку. От того, что уже так сроднилась со своим напряжением, своей усталостью, что кажется, будто расслабься сейчас, и плотину прорвет, и все сметет потоком неудержимых, давно копившихся в ней эмоций. Губы дрожат, слюна во рту вязкая, и Тане страшно ослабить контроль, будто она тогда сломается и больше никогда уже не восстановится. Будто за этой плотиной так много чувств запечатано, что она просто не вынесет, вылейся они сейчас все разом… А плотина трещит, ломается неумолимо, с каждой секундой. От тепла Валерия, от его дыхания, от его низкого тихого голоса и крепкий, ни на секунду не ослабевающих объятий. Он и правда рядом, и он, кажется, готов слушать ее, сколько потребуется. — Я так тебя люблю-ю, — голос срывается на всхлип на последнем звуке, и у Тани перед глазами все мутно и бесформенно, плывет и перемешивается, по щекам течет и кожу щиплет раздражающе, противно, но она изо всех сил держится, чтобы не напугать дочку. — Спасибо. За все. За поездку и… елки эти, гирлянды смешные, — чуть смеется робко, плаксиво, немного виновато и вздыхает. И вздох этот рвется от все еще сбегающих из глаз слез. — И за ягодный чай. Я бы, конечно, кофе хотела, но я же понимаю, что не стоит… Блин, ты так заботишься о нас с Катей. Мне правда приятно, очень-очень! А поблагодарить нормально не могу, только говню все время, — тихо буркнув, прижимается легонько к его щеке, ластится, будто задобрить пытается. — Ты этого не заслуживаешь. Потому что очень хороший. Мне даже как-то… немножко неудобно от такой заботы. Вот за что мне все это, а? — Как-то беспокойно, ломано, будто самой собой ужасно недовольная, Таня ерзает в объятиях Валерия, нервозно переступая с ноги на ногу и почему-то вдруг отворачиваясь от его лица. — Пора бы уже за столько времени привыкнуть… — пытается быть милым он и чмокает ее в щеку, но девушка дергает плечом так резко, мол, не перебивай, что он тут же осекается и лишь утыкается ей носом в шею, чуть заметно целуя, будто боясь, что заметит и снова фыркнет недовольно. — В общем… и за вчерашнее спасибо… тоже, — говорит она, запинаясь уже буквально на каждом слове, чувствуя, будто вся кровь разом хлынула к голове. — Мне правда ужасно понравилось, — добавляет уже совсем почти неразборчиво следом, смущенно и как-то очень нервно потирая свободной ладонью переносицу, лоб, будто пытаясь в этой ладони вся целиком спрятаться. От его взгляда, от его дыхания, от… его молчаливого нежного присутствия. — Я… не знаю, почему… плачу. И вчера разревелась прямо во время секса… Черт! Нет, ты не думай, пожалуйста, мне не плохо, ничуть! Мне наоборот… очень и очень хорошо! Даже слишком, — жмурит глаза, и все ее лицо сводит от напряжения. Из-за какого-то странного, нелогичного, неправильного замешательства, стеснения… Вдох, выдох, Катю гладит по затылочку все нежнее и нежнее, все крепче к груди прижимает, будто пытаясь уберечь от самой себя, от эмоций своих странных, непонятных, успокоить и изо всех сил старается держаться. — Не знаю, что со мной такое. Просто… прости, что я такая дура… — и снова по щекам сбегают слезы, непослушные, своенравные, горячие и быстрые, как горные ручьи. — Ты не дура, отнюдь. Ты дуреха, _ жарко выдыхает ей в щеку Валерий и снова целует в щеку. Раза три подряд, звонко, бойко, в своем стиле. — Моя любимая дуреха — вот ты кто. И я прекрасно понимаю природу твоих слез. Не мучай себя этим. Ты устала, а здесь, в Форосе, наконец-то расслабилась — так что неудивительно, что теперь я буду еще некоторое время промокать от твоих слез. Ты просто наконец-то оживаешь, милая. Таня только и успевает всхлипнуть, потому что плотина окончательно срывается, но… К ее удивлению вместо бури в сердце разливается что-то горячее и нежное, спокойно и плавно, будто после долгой прогулки по морозу залезла в ванну и включила теплый, почти даже горячий душ. Как Снегурочка тает и вся превращается в легкое, почти невесомое облачко пара. Таня вся будто не здесь сейчас, а в другом мире тепла и бесконечного простора, и едва успевает опомниться, когда Валерий обходит ее сбоку, снова разворачивает к себе лицом и осторожно забирает дочку к себе на руки, а после с нежностью касается Таниной щеки и заглядывает прямо в глаза. Выждав несколько безмолвных, тихих секунд, вдруг говорит ровно и плавно, будто кашу на огне помешивая: — Ты ругаешься, кричишь, потому что твоя усталость требует выхода. И ты срываешься на мне. Потому что доверяешь и ждешь помощи. Ждешь, что я возьму это все на себя и не сломаюсь, выдержу. Все вы, женщины, такие — эмоциональные, порой творите такое, что мама не горюй, и все просто время от времени хотите надежного мужского плеча, чтобы можно было расслабиться и просто побыть слабой и беззащитной. Поплакать, позлиться в конце концов, покапризничать как маленькая девочка. В каждой женщине живет эта самая девочка. И ты ничем не отличаешься от других, поверь моему опыту. Просто ты к тому же еще и очень молода. Голос у него сейчас особенно низкий и глубокий, и Тане кажется, будто происходит какое-то особенное волшебство. Валерий точно в душу ее заглянул и достает оттуда на свет все, что было упрятано поглубже. И так он это спокойно и уверенно делает, что она молчит, завороженная, лишь инстинктивно жмется к нему и к дочке всем телом и с нежностью целует малышку в висок. — А еще ты бережешь Катюшку от своих эмоций. Как настоящая любящая и заботливая мама. И знаешь, я рад быть твоим громоотводом. Я же мужчина, я должен быть для тебя опорой. Да, не буду лукавить и врать, мне бывает трудно и даже порой довольно обидно. Но я просто знаю и всегда себе мысленно повторяю, что ты не со зла. Ты просто вымотанная женщина, нуждающаяся в защите и поддержке. — Прости… — пищит Таня вымученно и виновато, поджимая уже напрочь искусанные от напряжения губы, и вдруг прижимается щекой к его груди почти с какой-то порывистой благодарностью и преданностью. А сердце щемит нестерпимо от трогательности его слов — простых и таких нужных сейчас, правильных… Плачет. Тихонько, бессильно и совершенно счастливо улыбается сквозь кусачие слезы. — Я и не злюсь. Просто знаю, что все это временно. Я не впервые стал отцом и знаю, как быстро растут дети. Это все слишком скоротечно и просто не заслуживает того, чтобы на этом зацикливаться. Оглянуться не успеешь, как все пройдет без следа. А обиды только все испортят. Знаю, плавал. Второй раз на эти грабли я не наступлю, к черту! — Почему я такая… злая и… как это? Эксцентричная, — не вопрос, утверждение. — Может, и правда все женщины такие эмоциональные, как ты говоришь, но не настолько же… Таня попросту больше не в силах ни слова сказать Валерию, глупости одни в голову лезут, как заезженная пластинка, слова не клеятся, только саму себя мысленно ругает почем зря, а перед глазами все в тумане. Даже не в реальности, а в голове, в образе будущего. Будто все перемешано, перекручено, и что с собой дальше делать — непонятно. — Это просто «играй гормон» — ты же родила недавно. Нестабильная форма жизни, эмоции бьют ключом. Причем разводным и по мне, — коротко хохочет Валерий, по привычке, но тут же быстро, почти моментально замолкает и, прочистив горло и немножко покачав ворчащую недовольно Катю, торопится перебить уже желающую что-то сказать Таню. — И это нормально. Упрекать тебя в этом не имею права. Да и потом, все равно, как ни крути, вам, женщинам, в декрете морально труднее, чем мужикам. Говорят, вы ребенка как часть своего тела воспринимаете, привязанными накрепко. Это тяжело наверняка. Ну и плюс ты у меня та еще драматическая актриса. Но я сам с тобой спутался на старости лет, насильно никто не тащил, не привязывал, сам понимал, на что иду с такой гигантской разницей в возрасте, сам рискнул, все на кон поставил. Так что бей сколько хочешь — не сломаюсь, обещаю. Меня без хрена не сожрешь! — и улыбается так открыто и без капли лукавства, не только губами, но и глазами тоже, что у Тани в груди становится тепло, как дома. Сердце у нее замирает. От нежности и острой, как коготки разыгравшегося котенка, любви. И все не верится, все подвоха как будто ждет. Глупости, конечно, но чувства не отменить, не выключить. Просто ее так никто никогда не любил… — И ты меня даже такую дуру… — запинается, встретив острый, как бритва, осуждающий взгляд Валерия, все моментально понимает и тут же поправляется: — дуреху… любишь? Таня чувствует, как брови ее сами собой складываются предательски домиком, и она вдруг обнаруживает себя нервно заламывающей пальцы, будто ждет вердикта судьи. Смотрит на него снизу вверх заискивающе, как побитый брошенный котенок себя чувствует, которому ужасно хочется быть принятым даже грязным и мокрым, невзрачным замарашкой. Безусловно. Целиком. Как есть. Нелепо, наивно, но оно так. — Люблю, — отвечает Валерий коротки, без промедления и уверенно кивает, попутно чуть покачивая на руках дочку. — И все? — отпрянув от него, недовольно хмурит брови Таня, разочарованная, потому что хотелось большего. — Я старый солдат и не знаю слов любви, — с усмешкой отвечает мужчина, и глаза его сияют озорным блеском. — Опять эти твои старперские фразочки, — скривившись, глухо ворчит Таня, а про себя хихикает, потому что на самом деле ужасно нравится. И все же ей мало! — Так как любишь? — Как ни странно, — невозмутимо отфутболивает этот вопрос обратно Валерий и улыбается так широко, что заинтересованная Катя, звонко и радостно вскрикивая, шлепает его ладошками по щекам. — Так его, доча! По щам! — одобритолько вскрикивает Таня. — Валер, я серьезно, хватит паясничать! — Безмерно люблю, — осторожно убрав Катины ладошки от своего лица и по очереди нежно поцеловав каждую, абсолютно уверенно, по-мужски кратко и без единого намека на сомнение рапортует мужчина, будто присягу дает, и так серьезно сейчас выглядит, что Таня не удерживается и прыскает от смеха, так нелогично и неуместно… Наверное, от нервов. И потому тут же смущенно прикрывает рот ладонью и виновато опускает подбородок, все еще не отводя от Валерия влюбленных глаз, поглядывая на него исподлобья. — До дурки. Еще немного поживу с тобой — и санитары меня в нее заберут, это точно! — Дурак! — со шлепком она накрывает лицо Валерия ладонью и легонько толкает, вынуждая его увернуться, и непроизвольно улыбается. Так сильно, что кажется, будто щеки вот-вот треснут от уха до уха. — Что ты несешь?! Да ты сам ку-ку и без меня! — Вот оно — триумфальное возвращение прежней Тани из пучины временного самобичевания, — теперь уже тоже вовсю смеется он, поймав ее руку за запястье и на всякий случай отведя вниз, а Таня прекрасно видит, что он ее попросту провоцирует. Отвлечь пытается от грусти? — Давай еще язык покажи! Ну же, милая, как ты умеешь? Катюшка, а ты умеешь? Ну-ка! И Валерий, чуть отстранив от себя дочку, совсем притихшую у него на руках — Таня этому уже даже не удивляется, — тут же начинает взаправду воодушевленно показывать ей язык, лучисто и озорно улыбаясь глазами, сопровождая это все соответствующими громкими артистическими звуками. И маленькая Катя, от этого зрелища тут же рассмеявшись во все горло, начинает повторять за отцом, радостно суча ручками и с любопытством ощупывая его лицо, как будто пытаясь получше понять, как он все это делает. — Та-ак, отлично! Умничка моя! А теперь показываем маме! Раз-два-три, м-м-м! — и натурально корчит девушке рожицу, повернувшись к ней лицом и заодно развернув и дочку тоже, которая, конечно же, без колебаний моментально повторяет новообретенный навык. — Ты ж моя радость! Папина дочка! — Боже, это дурдом! — с трудом давя рвущийся из груди смех, вскрикивает на эту картину Таня и со шлепком закрывает свое лицо ладонью, мотая при этом головой. А после, набрав полную грудь воздуха и расправив затекшие плечи, возвращает лицу серьезность, с трудом, конечно, и торопится забрать малышку у Валерия из рук: — Так, ну все, хватит. Дай сюда дочь и иди там — заказывай чего хотел. Я есть хочу! Моришь голодом кормящую мать, как тебе не стыдно? — Прости, любимая, опять мать нас с тобой разлучает, — наигранно драматично вздыхает Валерий, нехотя все же отдавая ребенка девушке, за что тут же получает от нее весьма болезненный тычок пальцем в живот: — Ай, больно! Да хватит уже меня бить, любимая! — Заслужил, вредина! — и тоже показывает ему язык, сморщив нос как можно сильнее и недовольнее. — Все, иди уже! И Валерий и правда уходит. Послушно, спокойно, как по приказу, даже не пытается спорить и шуточки сдерживает, что для него, кажется, вообще равносильно аскезе. И все ради нее — Тане на миг так чертовски приятно становится, будто главная она, а он ее верный паж. «Уи-и-и!» — визжит в ней от радости сумасбродной и глупой внутренний голос, но она тут же одергивает себя и, нацепив на лицо маску серьезной, родившей и ставшей матерью взрослой женщины, уносит маленькую дочку на кровать, чтобы как следует поиграть с ней, потому что и так уже вина грызет за то, что вся в себя ушла, в чувства свои нелепые, расплакалась, когда вот этот маленький комочек так нуждается в ее заботе и спокойствии. Таня вливается в эти нежные, трепетные игры с малышкой, в заботу о ней так плавно и естественно и буквально сразу забывает обо всем вокруг. Она вся сейчас охвачена любовью, заворожена каждым движением маленьких ловких ручек, каждым усердным кряхтением в попытке дотянуться до погремушке или как следует пихнуть ее ножкой, сопением и умитительными зевками, когда та уже совсем наигралась. Тепеоь Катя принимается активно хватать маму за волосы, нос, щеки, заливисто смеясь. Тане не верится. Все никак не привыкнет, что это не сон, а реальность. Маленькая копия ее кумира — когда-то далекого, чужого и невозможного, нереального, как идол или бесплотная галлюцинация, живущая лишь на экране и на сцене — играется сейчас с ней, лежа здесь, на кровати гостиничного номера, живая и настоящая… Живое и настоящее, из плоти и крови, крошечное подтверждение того, что она с ним, Валерием, по-настоящему, в самой реальной реальности, хоть щипай себя сколько хочешь — это точно не окажется сном. Катя гулит и смотрит на Таню своими невозможно голубыми глазами, в которых отражается его солнечная теплота, хмурит бровки, такие же светлые, прямо как он — ну точно как будущая рок-звездочка. «Не дай Бог!» — вдруг неприятно скривившись от этой шальной мысли, беспокойно отмахивается от нее, совершенно отчетливо понимая, что уж точно не желает дочери такой участи… — Нет, ты вырастешь просто самой-самой счастливой и самой-самой красивой на свете девушкой, — шепчет тихо-тихо, как молитву, нежно поглаживая Катю по темечку, покрытому нежным, почти белым пушком первых волос, и с трепетом приникает губами к ее лобику. — И немножко вредной, как папа. Ну… и как я… тоже», — добавляет, уже чуть отстранившись и лукаво взглянув на малышку, и тихонько хихикает, когда Катя в ответ улыбается, конечно, ничего не понимая, но как будто соглашаясь. — Ты что-то говоришь, родная? — тихо-тихо, будто боясь спугнуть, отворив дверь и нырнув почти бесшумно в номер, говорит Валерий прямо с порога, бросив внимательный взгляд на Таню и Катю. Таня молчит, продолжая смотреть только на дочку, которая уже вовсю зевает, лениво, уже совсем слабенько трогая ее лицо. Молчит, сама не зная почему, будто прячась в дочери от Валерия, и от того сама себе удивляется. Что-то странное, неправильное внутри, что-то очень хочется сказать ему, но пока не знает, что именно, туманно все, бесформенно, непонятно. — Заказал. Обещали побыстрее принести. Я очень попросил. Пришлось пару автографов дать, пофографироваться, туда-сюда… Представляешь, уже сколько не выступаю, а все помнят и узнают! Короче говоря, воспользовался положением, чтобы выбить нам с тобой особое обслуживание, ну ты понимаешь, — гордо заявляет Валерий и, судя по звукам, стаскивает с себя свитер, начинает переодеваться. Голос у него деловой и довольный до ужаса, уверенность в себе, как у степного орла, так и прет из него. Он шаркает по номеру как будто нарочно лениво, расслабленно, как хозяин и султан своего королевства, насвистывает очередную казачью мелодию, И от него веет домом и надежностью. Таня по-прежнему молчит. Упорно. Будто чему-то сопротивляясь отчаянно. Призракам прошлого или черт знает чему еще. Судорожно пытается понять, что с ней опять происходит, ведь знает, помнит, что нельзя, нельзя, после стольких месяцев боли и слез молчать как прежде… Но все мутно и бесформенно. Хватается за первое ощущение, первую мысль. Забота… От него, Валерия, она так и прет бурным потоком. Еще и завтрак этот… Он так печется, хлопочет о ней, и ей бы радоваться и прыгать от счастья до потолка, но вопреки логике сердце сжимается как в цветке-мухоловке. Забота… Ее пугающе много, как воды в океане. Невыносимо, бескрайне. Он рядом, дочка рядом, все хорошо, а чувство у Тани, будто она тонет в всем этом. Словно это стихия, которая может поглотить, сожрать ее целиком и полностью… Как будто это все не ее, не про нее, не принадлежит ей. Глупое, мучительное, неправильное чувство. Хочется по голове себя бить, чтобы вытрясти эту дурь из нее, но никак не выходит, слишком сильно, слишком тяжело, слишком нужно все это высказать, пусть даже сформулировать трудно. Ведь пока не скажешь, так и будет эта болталка в голове, бесконечная и совершенно глупая. Валерий вдруг замирает. Всего на несколько секунд повисает в номере тишина, нависающая над Таней Как топор палача… Он будто чутко замечает неладное. Цепко впивается в нее своим вниманием, так что она буквально кожей чувствует его напряженный, буравящий взгляд. Будто он роется в ее голове и без спроса читает мысли. Ни слова не говорит, молча, медленно подходит к ней, по-простому опускается на кровать рядом, и ее бедро опаляет жар его тяжелой ладони. От него всего сразу веет этим жаром. И дышит он часто, прерывисто, будто бегом взбирался на этаж, к ним с Катей, и совсем запыхался. Проходит еще несколько долгих, тягучих минут, пока он, так и не дождавшись от нее ни слова, не нарушает напряженную, неловкую тишину низким, размеренным, с долгими паузами голосом: — Таня? Родная, все в порядке? Что-то случилось? Ни слова, ни звука, кроме собственного дыхания и стука сердца в висках. Кусает губы, все еще прячась в игре с дочкой, пытается делать вид, что не услышала его, что занята… Глупо. Знает. И он тоже знает, и потому наверное проводит ладонью по ее спине, и мурашки у Тани по коже повторяют за ним это движение быстрой волной. Приятно, тепло и так интимно, что в груди живой отклик — хочется все-все тут же рассказать, вывалить как есть, и пусть думает, что хочет… Таня вздыхает — трудно, как с неподъемным грузом на шее. И наконец, сделав усилие над собой, приподнимается на ладонях и, оторвавшись от малышки, расправляет плечи и робко поворачивается лицом к Валерию. Смотрит чуть искоса, зная, что он сейчас улыбнется от ее слов как от забавной ерунды, и потому легкая полудетская досада покусывает где-то в солнечном сплетении. — Просто скажи, что тебя волнует, ладно? Обещаю, подшучивать не буду, — словно прочитав Танины мысли, Валерий заглядывает ей в глаза и говорит так тихо, будто ветерок майский по листве пробегает. Попутно легонько поглаживает уже, кажется, начинающую дремать дочку по головке, всего на пару мгновений глянув на нее, и снова весь сосредотачивается на девушке. — Не бойся, — почти шепотом. И вот уже Танины ладони в его — мягкий, бережных, пойманы, окутаны теплом. Катя посапывает рядом, и Тане спокойно на сердце. В носу свербит запах еловых веток и его, Валерия, — родной, уютный. Просто надо все сказать, всю дурь из головы вытряхнуть. Просто сделать это. И забыть. — Ты знаешь… — почти одними губами говорит Таня, опустив голову, — ничего нового. — Да хоть тысячу раз скажи — не перестану слушать и не уйду, — улыбается он как солнышко. Таня смотрит на него и не верит, что можно уметь вот так заглядывать в самую душу. — Мне просто все время кажется, что я тебя не стою. И не заслужила, — выпаливает одним махом и вся съеживается, будто на мину наступила, не сразу набирается сил, чтобы вновь взглянуть на Валерия. Лицо у него такое, будто она вообще ни слова не сказала, или он не услышал — глаза все улыбаются лучисто, озаряют ее ровным, спокойным светом, и ни тени усталости в них нет. — Я ведь, как ни крути, чужое забрала, семью разрушила, — и траурно вздыхает, долго и сдавленно. — Это не просто все. Грех. На чужом счастье… — Таня, перестань. Семьи у нас с Галей на тот момент уже почти не было. Нечего было разрушать, — коротко обрубает Валерий, мягко пресекая дальнейшие Танины угрызения совести. — И не спорь со мной. Семья — это близость, забота, влечение… Когда тянет домой. Сильно. Понимаешь? Голос у него такой бережный и простой при этом, домашний, что минуя все заборы, сразу в сердце втекает и там оседает плотно и крепко. Таня кивает на его взгляд вопросительный, от которого попросту некуда деться — такой настойчивый… Кивает, потому что очень хочет верить. Потому что тяжесть вины невыносима. Слушать готова все, молча, с жадностью впитывая каждое слово, хватаясь за них как за спасительную соломинку. Валерий улыбается одобрительно на ее кивок и ласково гладит ее руку по тыльной стороне. — Меня к тебе тянуло страшно. Всегда. С самого начала. Галя это чувствовала, понимала все. Мы ведь еще раньше, до тебя отдалились, когда я по несколько дней на съемной квартире пропадал. У нас столько проблем за годы накопилось, что мне все больше хотелось побыть одному. Она и тогда все понимала, и потом, когда слушать ее забывал, вспоминая ночи с тобой. Я, быть может, поначалу просто одержим был тобой, и она как будто это чувствовала — молчала, просто наблюдала, наверное, по первости еще надеялась на что-то, но потом… Таня, когда любишь человека, третий не появляется. Третьему в сердце просто нет места. У нас с тобой ничего не случилось бы, не сорвался бы я тогда, будь у нас с Галей… — делает паузу, обеспокоенно смотрит Тане в глаза, вспомнив, как ей тяжело слушать о его бывшей жене, и продолжает лишь тогда, когда она, пусть и натянуто, но улыбается, мол, все в порядке, я не сержусь: — Будь у нас с ней все крепко и ладно. Она моя любовь первая, не умею я рвать все вот так просто и одним махом, как другие — раз и в квас! Развод. Я привык к ней, понимаешь? Прожито бок о бок ой как много, рвалось оно у меня все долго и с мясом, ты и сама знаешь. Но пожалуйста, услышь меня, милая, — Валерий бережно обхватывает ее щеку ладонью и ведет большим пальцем по скуле, будто пытаясь углубить, усилить этот момент как можно ярче сделать, запечатлеть в ее памяти как фотоснимок — чтобы после никогда не забывала, — ты ничего не разрушила. Ни-че-го. Это мы с Галей разрушили все еще до тебя. Сами. Своими руками. Недомолвками, гордостью, упреками, ревностью, руганью бесконечной, дележкой прав и обязанностей и всего прочего. Это жизнь, милая, ошибки, беспечность. Но я не жалею ни о чем, и уж тем более о том, что с тобой все закрутилось, слышишь? Не жалею. А Галя приняла все. И отпустила. Вся эта история — не про тебя. И думать забудь, поняла меня? — добавляет строго, и Таня на секунду чувствует себя глупым ребенком, которого попросту пытаются оградить от трудностей взрослой жизни, как тепличный цветок, и от этого неприятно сжимается сердце, так что девушка непроизвольно дергает плечом и чуть отворачивается от его ладони, шмыгнув носом. — Дело не только в этом, — кусает губы, мучительно подбирая слова, чтобы не задеть мужчину. — Ты со мной часто вот так… как сейчас — как с маленькой! Как будто я ребенок, родивший тебе ребенка, а не женщина. И знаешь, что самое обидное? Я ведь всегда буду для тебя слишком молодой и слишком… глупенькой, — слова даются Тане с трудом, она выталкивает их из горла как камни — тяжелые и шершавые, горло дерут. Обидно, мерзко от этого на сердце, но и его, Валерия, ей не в чем упрекнуть, и с этими чувствами она будто одна лицом к лицу, без всякой поддержк. — Я н когда н смогу стать тебе ровней. Как… Галя. Как любая другая женщина тебе под стать. Я всего лишь глупая молодая дурочка и мать твоего позднего ребенка. Как инкубатор какой-то. Отработанный причем, — тяжело и горько вздыхает, молчит несколько секунд, жмурясь от накрывающих чувств, и все же с усилием продолжает: — Я ведь вижу, как на тебя женщины смотрят… Фанатки эти долбаные, — в глазах от одной этой мысли у Тани саднит от слез набегающих и злость распаляет грудь, но Валерий тут же глушит ее, тушит своим твердым как скала присутствием рядом, дыханием ровным и жаром ладоней на ее бедре… Снова нежно поглаживает, и Тане на самом деле становится чуточку спокойнее от этого. — У тебя выбор вон какой! Куча всяких на выбор — красивые, с сиськами, жопами, готовые на все, и они уверенные в себе, умные, интересные как личности. А я ничего не смыслю до сих пор в этом твоем футболе, не понимаю этой прелести старых фильмов, от политики далека как от Сириуса, мало чего другого интересного знаю. А сейчас в декрете еще сильнее отупею и точно наскучу. Я вообще как будто тебя случайно в лотерею выиграла. Ты звезда и всегда ею будешь, а я никто. У нас этот, как его… мезальянс. Вот! И куча проблем в придачу. Этот бой с этими крутыми бабами я точно проиграла. Вот и все… Голос ее срывается как порванная струна, взвизгивает в конце противно и резко, так что от себя самой тошно. Жалкая и нелепая, нудная и плаксивая. И теперь только еще больше все испортила. Слезы еще эти застилают глаза мутной дрянью, и Таня зло их стирает, как что-то противное и ненавистное, чтобы навсегда избавиться, но никак не выходит — снова текут и текут против воли. «Вот и все, сломалось, лучше бы молчала… — мысленно ругает себя Таня за несдержанность. — А может и к лучшему, сам виноват! Вот и пусть видит, какая я на самом деле никчемная и бесхребетная дура…» — как будто ее зеркальное второе «я» — прямолинейное и беспощадное, добивает ее совсем, и на миг как-то все безразлично становится, серо и холодно. Будь что будет! — Таня, дурашка ты моя любимая, — вопреки здравому смыслу Тани говорит Валерий так просто и спокойно, будто вся эта ее внутренняя драма — всего лишь детские глупости, не стоящие переживаний, однако он не смеется над нею. Ни на грамм. И после этих слов он начинает медленно, неторопливо слезать с кровати, а потом, к удивлению Тани, вдруг встает перед нею на колени на полу — вот так запросто! — и с каким-то лихорадочно-торжественным блеском в глазах и яростной улыбкой захватывает весь ее взгляд в плен одним махом и крепко-крепко обхватывает ладонями ее голые бедра. И вся она будто поймана им и обездвижена от этой внезапности его действий. Немного как-то смешно и нелепо — она в одной футболке и в трусах сидит перед ним, а он на коленях перед нею, весь такой особенный, вдохновленный какой-то, будто сейчас повторно предложение сделает. Но смеяться Тане совсем не хочется. И неуместно как-то… — Я тебе только что говорил и повторяю снова — я тебя люблю. Люблю епта! Вот что важно! А вот это все, весь этот твой печальный монолог — это послеродовая депрессия в тебе говорит, такое бывает. Я не буду говорить, что все это херня, и не думай даже в эту сторону, это не херня. Но ты сейчас видишь все в темных красках именно поэтому. И никак ты меня этим не смутишь, хоть часами ной. Так что сейчас просто послушай меня, родная, и поверь… — И зачем я тебе нужна такая вся в депрессии? — жалобно и жалко, на нерве каком-то гудящем, перетянутом, больном упорно перебивает его Таня, почти дав петуха на конце фразы. — Ротик закрой и послушай меня молча, — спокойно прерывает ее Валерий, и в этом голосе столько ровной уверенной власти и обволакивающего контроля, что у Тани как будто разом воздух в горле перехватывает и шестеренки в голове останавливаются. — Я не знаю, зачем ты мне. Честно. Не знаю и знать не хочу. Просто мне хорошо с тобой. Просто я люблю тебя, дуреха. Люблю как идиот. Глупо, безумно. Со всеми этими твоими колкостями, с улыбками, смехом, и с сиськами вот именно такими, как у тебя, а не какими-то там чужими. И с истериками, и с депрессией. Все переживем, все пройдет. Я для того тебя сюда и привез, чтобы все это наружу вышло, чтобы ты расслабилась, поплакала, чтобы выговорилась. Ну и чтобы… это самое… Ай, ладно! Опять я не вовремя шутковать вздумал, дурак, знаю. В общем, бабы нужны мужикам не для покоя, милая. Ты мне хоть и имеешь мозг, но с тобой я чувствую себя живым. Живым, понимаешь? Настоящим. Самим собой, без масок, без тисков правильности и непогрешимости. — Но, Вале-ер… — все еще жалобно пытается вклиниться Таня, мотая головой и кривясь лицом от виноватости, стискивающей сердце, как вдруг чувствует, как ее руки ловят и крепко стискивают его пальцы. Как будто специально до боли, чтобы отвлечь внимание и встряхнуть ее. — Нет, Таня. Ты сейчас уже дохрена наговорила, лимит исчерпан. Теперь моя очередь говорить, а твоя — слушать. И это не строгость старшего, а благоразумие равных партнеров! Говорю, чтобы ты там себе в своей хорошенькой головке опять всякой херни не надумала. Ты не ребенок, так что будь добра терпеливо выслушать меня, — говорит Валерий строго, вскидывает указательный палец вверх и сердито смотрит Тане прямо в глаза, цепко и напористо, даже опасно, и она покорно выдыхает, просто понимая, что он сейчас абсолютно прав. И возразить нечего. Ни словом, ни жестом. Молчит, вдруг к своему удивлению ощущая, будто с шеи, наконец, свалилась пудовая тяжесть. — И обещай, что дослушаешь до конца тихо и без выкриков — дочка, кажется, заснула… На пару секунд взглянув в ее сторону и ошарашенно вернув взгляд на Валерия обратно, Таня восхищается про себя тем, как удается ему контролировать одновременно все и сразу. А по сердцу разливается тепло любви и осознания, что ныть и капризничать уже совсем не хочется, ведь он слышит ее, понимает и пытается отвечать на все ее переживания как на реальные и совсем не глупые. И в ответ она лишь коротко шепчет ему «угу», с теплом улыбаясь от бесконечной благодарности к нему. — Хорошо. Итак, первое. Ты не молодая и глупая, ты для меня такая, как надо. И да, может, сама не замечаешь, но ты и меняешься. Я это вижу. Ты родила и стала намного серьезнее, ответственнее. Ты становишься женщиной день ото дня. И мне отрадно, что все эти перемены в тебе происходят рядом со мной. Второе. Не важно, о чем нам с тобой говорить — темы всегда найдутся. Не в уме дело, а в том, какая ты сама. Как человек, как женщина, как мама. И плевать на мозги, хоть ты не дура, как все время прибедняешься, главное — мне с тобой не скучно уж точно. Третье. Я столько пизд… жести от тебя вытерпел, что из принципа уже не отпущу. Даже не рыпайся. Попалась, пташка моя, отлеталась, — Валерий усмехается нахально, но так по-доброму, что Таня поджимает губы, пытаясь скрыть ответную улыбку, потому что ужасно приятна эта его жадность до нее. Она обволакивает, пленит, даже телом чувствуется, когда пальцы его, кажется, непроизвольно буквально вгрызаются в ее бедра, до боли, но приятной и сладкой. — Моя девочка. Моя. Не отдам никому! Таня ойкает от неожиданности и смущения, но молчит, с трудом сдерживаясь, потому что обещала, когда Валерий вдруг рывком наклоняется и зарывается лицом между ее бедер, целует крепко и почти голодно чувствительную кожу внутренней их стороны, опаляя каким-то особенно имтимным, почти пошлым дыханием совсем-совсем рядом с промежностью. И ее всю обливает жаром смущения и бешеного удовольствия. Запрокидывает голову и ладошкой закрывает себе рот, чтобы не взвизгнуть, и только и может, что толкнуть его в плечо, но бестолку. Еще раз, еще. И ерзает бедрами, сплошь окутанными мурашками, потирает ими друг об дружку, пытаясь отвертеться от его поцелуев дурных и каких-то по-мальчишечьи порывистых. Нравится, чертовски, но нет — ни слова, ни звука от нее не дождется! Раз сам рот ей заткнул. — Ну а бабы другие… — наконец оторвавшись от ее ног и подняв голову, говорит Валерий хрипло, как спросонья, и взгляд его поплывший и дурной совсем, так что Таня от избытка чувств хихикает сдавленно, улыбаясь от умиления. — Нахер мне не нужны эти бабы. Я вообще не ходок, знаешь ли. Бабы и бабы: поулыбался, приобнял, потискал немножко — и к стороне! Тихо, тихо, молчи. Знаю, скажешь, что я циник. Да, и что? Такого вот сама выбрала. Так что не гунди! Так вот, про что я говорил? А, да, сиськи-письки все эти… Да старый я уже, чтобы баб перебирать бесконечно. Ты мой выбор, Таня, ты! Окончательный. В ЗАГСе расписался везде, где только можно, что, мол, все, причалил мой баркас к бережку. Финита ля комедия! Меня все устраивает. И сиськи твои, и задница, и передница, и ротик твой, из которого все время гадости в мой адрес сыпятся — всю целиком взял в жены. Железно. Тем более один брак я уже успешно просрал, поэтому второй раз я этого не допущу. Так что придется тебе меня терпеть до конца и хоронить потом. — Только попробуй рано сдохнуть! — все-таки не выдерживая, срывает обет молчания Таня и с жаром выпаливает все мужчине прямо в лицо, сердито насупившись и выставив перед ним указательный палец. — На том свете найду и устрою тебе такой ад, что все былое покажется легким эротическим массажем. Понял?! — Тс-с-с, Таня, тише… Катя! — предостерегающе строго шепчет Валерий, кивнув в сторону дочки, но сквозь эту маску напускную просачивается солнечная улыбка и озорство в светлых, льдисто-ясных глазах. И он успокаивающе мягко и ласково поглаживает ее ладонями по бедрам. — Я и не собираюсь, в общем-то… Катюшка — это данный мне судьбой кредит. И мне расплачиваться за него теперь еще долго. В моем возрасте это… Честно, я боюсь. Но это и воодушевляет, и сил дает ого-го сколько! Я же тоже не высыпаюсь жутко, устаю, так что все время хочется упасть и просто сдохнуть, но у меня теперь есть смысл. Весомый, так сказать, аргумент жить долго и сделать максимум. И к тому же, это как второй шанс. По молодости отцовство как-то не так серьезно воспринималось. Дела, гастроли, проблемы, амбиции такие, что шарашило не по-детски. Как-то дети сами собой росли — быстро, так что не успевал оглянуться, а уже сады, школы, институты… А сейчас мне хочется каждую секундочку запоминать с фотографической четкостью, впитывать как можно глубже, острее, на всю мощь! Тань, я ведь ей надышаться не могу. Сам с ног валюсь, а смотрю на нее и, — Валерий на несколько секунд и правда смотрит на мирно спящую дочку, тихо, как ангелочек, и на его лице загорается такая пронзительная нежность, что у Тани сердце пропускает удар, и страшно нарушить этот восхитительный момент даже вдохом… — пропадаю. Она кричит, не спит, а мне радостно. Время летит, и она такой, как сейчас, уже больше не будет. Каждый день меняется. Не успеешь и глазом моргнуть, и уже пойдет, заговорит, запрыгает… А сейчас вон как ладошку под щечку положила, ножки к животику подтянула, как комочек маленький! В комнате тишина уютная, родная, тонкая, как нить шелковая — не дышать и наслаждаться всем своим существом. Время идет тихонько, беззвучно и ровно, а между ними троими особая нота — чистая, идеальная. Валерий пахнет домом и покоем, Катя — любовью и радостью. А за окном снег огромными хлопьями — только что заметила! Смотрит во все глаза и боится вслух сказать. Потому что Валерий щекой на ее коленях, такой трогательный и тихий, каким слишком редко бывает, и беспокоить его совсем не хочется, прерывать эти особые мгновения идиллии тоже. Ладони его вокруг ее поясницы как лапы огромного плюшевого медведя обвиты, и Тане немножко жарко, но очень волшебно. Пронзительно интимно. Сладко допьяна. Снежинки белые, как чистая нежность, искрятся в проблесках солнца за тучами рваными — так легко и естественно! А у нее на душе скребется последнее тяжелое и бесформенное, как клякса чернил на белоснежном листе, чувство, портящее все. «Сказать, обязательно, как Сашка когда-то учила. Нужно все говорить, все-все, до последнего! Обязательно», — бьется в голове живая и правильная мысль, и Таня больше не хочет противиться, теперь ей легко говорить, потому что он слышит! — Валер… — все еще нерешительно немножко, пугливо, но готова, кажется. — М-м-м? — коротко, мурлыча как кот, отвечает Валерий, будто уже задремать успел, и лениво протирается колючей небритой щекой об Танины бедра. — Ну не надо, блин! Ты как ежик! — фыркает тихо-тихо, почти шепотом и ежится, всем телом выражая недовольство. — Не трись так, щекотно же! Послушай, — говорит уже спокойнее, исподволь улыбнувшись от того, что Валерий ее тут же слушается и, лишь звонко поцеловав ее ногу, поудобнее устраивается щекой обратно на ее бедра. Таня оглаживает его по голове, ласково и медленно, слегка зарываясь в собранные в хвост волосы, а он в ответ урчит довольным котом. Позволяет… — Слушаю, птичка моя, — бубнит ей в бедро тихо и глухо, с ленцой такой… сексуальной. Таня ойкает про себя, вдруг ощутив от этой его глубокой расслабленной вибрации голоса волну тянущего тепла между ног. — Только вот еще тут… за ушком почеши нежножко. М-м-м, как хорошо! Потом мне трусы менять придется… — Дурак! Я о серьезном, а ты… — ворчит недовольно, едва сдерживаясь, чтобы дочку не разбудить. Но она как будто услышала все-таки — недовольно сопит сквозь сон и возится немножко. — А я, кажись, возбудился… — с чувственным придыханием и легкой усмешкой договаривает вместо нее Валерий, отрываясь от нагретых от его щеки бедер и, немножко взъерошенный и помятый, бросает на Таню сальный и какой-то плотоядный взгляд. — Прости, солнышко, что ты говорила? — и улыбается от уха до уха, как пьяный, и совершенно беспардонно поправляет в джинсах член, которому, судя по всему, уже слишком тесно в плену плотной ткани… — Вот как раз об этом… — тихонько, едва слышно прокашливается Таня, просто для того, чтобы набраться храбрости и преодолеть неловкость ситуации. — Мне, в общем… так понравилось вчера ночью! И теперь вот… типа стесняюсь. Из-за тебя между прочим! Это было ужасно пошло. И еще к тому же при дочке! В общем, чувствуя себя ужасно. То есть… не ужасно, а… офигенно! Черт! Короче мне стыдно, понимаешь? Ты со мной такое сделал, что я как будто с ума сошла, и теперь все время всякие пошлые мысли в голову лезут, когда ты на меня вот там смотришь… Секса очень хочу. Вот! А у тебя еще и член встал — ты издеваешься! Мне, блин, так… — Короче, заводит, я понял. Столько времени трахаемся, а ты все нормально сказать не можешь. Озабоченная девочка, которого этого стесняется — ух, гремучая смесь! Настоящий подарок судьбы, я кажется, сорвал джек-пот, — с усмешкой, как ни в чем ни бывало растягивает слова Валерий ужасно прямолинейно и сально и снова смотрит Тане прямо в глаза. Там похоть абсолютно голая, откровенная и ничем не прикрытая. Таня мгновенно заливается краской. Не от неловкости признаний, а от его нахальности, от мягкой, как бархат, власти и естественности желания, будто нет в этом ничего зазорного, будто в этой похоти как в озере плещется, празднуя жизнь как она есть, как беспечный. — Секса тебе хочется — это нормально. Я так и планировал — встряхнуть тебя хорошенько как бутылку шампанского и распечатать, чтобы ебануло… Ой! В общем, мне тоже хочется. Как из пушки. Ох, долго ж я терпел! Ну теперь уж наверстаем так наверстаем. Родная ты моя, жопонька любименькая! — бодро хватает он девушку за ягодицы ладонями — всеми пятернями, крепко и жадно, а она чуть не взвизгивает от неожиданности и довольно приличной боли и отпихивает от себя его руки изо всех сил. — Да подожди-и ты-ы! Стой! Мне надо договорить. Валер, я серьезно, прекрати! Мы же договорились обо всех чувствах и переживаниях рассказывать! Так что слушай. Секс никуда не уйдет. Я, в отличие от тебя, свою попу от тебя не утащу на прогулку, как ты нашу дочку! — шипит девушка сквозь зубы и кое-как добивается от него внимания во взгляде. Он прокашливается глухо, сглатывает и немного расправляет плечи, все еще сидя на полу подле ее ног и с ленцой беззастенчиво улыбаясь. — Все, все, молчу! Говори уже. Но потом придется отработать, — и самодовольно подмигивает. — Отработаю! Все, молчи уже! — фыркает на эту пошлость Таня и закрывает ему рот ладошкой. — Да блин, что ты делаешь?! — едва не взвизгивает, когда он тут же облизывает ее с азартным блеском в глазах. — Тихо! Дай мне уже собраться с мыслями! Таня возмущается для проформы, а сама улыбается от этого его мальчишества, медленно, как будто нехотя стирая мокрый след с ладони о свое бедро. Зачем-то смотрит на нее пару секунд, и в животе все аж тянет от того, что на коже все еще горит ощущение влажного прикосновения его горячего языка… С трудом вздохнув, продолжает, с усилием проталкивая вязнущие в голове мысли: — В общем, я хочу тебя… как раньше, понимаешь? Ну… чтобы прям… — …задорно, — вовремя, очень кстати помогает ей Валерий, смеется тихонько и жестом, прикрывая рот ладонью, дает понять, что больше точно-точно не перебьет. — Да, — благодарно и чуточку смущенно кивает Таня с улыбкой. — Но теперь ведь надо тихо. Катя в любое время может проснуться. И мне вообще как-то стремно, что я теперь мама, но при этом с тобой… это самое… сексом занимаюсь так развратно… Тане душно почему-то, дыхание в груди совсем сперто, грудь как будто в тиски сжата и сердце колотится как бешеное. Сама не понимает почему, но внутри какое-то странное противоречие, словно теперь секс вдруг стал неправильным и неуместным, но при этом ужасно хочется, и даже как будто сильнее, чем прежде, будто только теперь, родив, ощутила в теле что-то новое, непривычное — более глубокое, природное, инстинктивное… И просто хочется, чтобы он сейчас сказал, что-нибудь мудрое и правильное, успокоил и снял с нее ответственность. И потом футболку… и трусики… и… — Роли перепутались. «Яжмать» включилась, — легко подытоживает Валерий тоном эксперта, будто и правда знает ответы на все вопросы, и скучающе вздыхает, точно ожидал задачку посложнее и теперь разочарован. — Херня это все, родная. Брось это. Для Катюшки ты мама — нежная и заботливая, а для меня ты женщина, которую я все время хочу трахать. Как раньше. Хотя нет… не так… Валерий делает нарочитую паузу и такое лицо — холодное и бесчувственное, — что Таня вздрагивает. А что если все-таки потерял интерес? И ее на миг вдруг как будто обдает порывом ледяного ветра. — Ха, повелась, чудачка! — как ребенок победно усмехается Валерий, тихонько ткнув ей в живот указательным пальцем. — Я хотел сказать, сильнее, чем раньше. Ты теперь у меня такая вся… м-м-м, женщ-щина прям! Сиськи какие! Рожавшая баба! — довольнл урчит он и смотрит на девушку, как кот на открытый аквариум с соблазнительный рыбкой, и натурально облизывается, от чего брови у Тани непроизвольно ползут вверх. Смущается страшно от этого его взгляда и закрывает его лицо своей ладонью, не в силах это вынести. — Ну правду же говорю, как есть! — бубнит он тут же прямо ей в ладонь и снова зачем-то целует. — Валер… мне пока просто немного непривычно и трудно разграничивать это все и разрываться между вами обоими. Я так боюсь облажаться. Ну, это… или слишком уйти в материнство, или слишком с ума сойти от тебя, — улыбается, заискивающе глядя на него, и немного нервно потирает свое лицо. — Понимаешь? Мне нужна твоя поддержка, а ты только пошлости всякие мне на ушко шепчешь все время и в трусы лезешь, когда я пытаюсь быть с Таней серьезной и внимательной. А я стараюсь между прочим! Мне непросто дается. Это ты опытный, а я-то нет. Ты мне совсем не помогаешь! Мне знаешь как трудно под твоим взглядом сохранять самообладание? Я пытаюсь Катю переодеть, а ты меня тискать начинаешь — и все, у меня в голове уже один секс! — пищит Таня совсем тихо, жалобно и принимается дрожащими пальцами ковырять кожу на верхней губе. — Да, переборщил, каюсь. Дорвался, прости, милая. Буду стараться сдерживаться. Но ты не переживай, привыкнешь. Немножко потискать тебя за попу, пока ты мамкиными делами занимаешься — в этом нет ничего пошлого, просто легкие заигрывания и все, — наконец, не выдержав и легонько шлепнув пальцами по ее руке, чтобы перестала ковырять губу, шепчет все это Валерий мягко и почти осязаемо. — Ты научишься быть и матерью, и любовницей в одном лице. Знаешь, прожив столько лет, я понял одно: хороший секс — это важный клей семьи. Не единственный, но без него херня все. Ломается. Так что как ни смущайся, как ни вертижопь, а я намерен… Его вдруг беспардонно прерывает строгий, отточенный, профессиональный стук в дверь. — А вот и еду принесли! — немного разочарованно, но все же с принятием, сопровождаемым протяжным вздохом и кряхтением, говорит Валерий, тут же начиная вставать с пола. — Вот черт! Танюш, кажется, я конкретно отсидел ноги… Быстро не встану, похоже. Охохоюшки-хохо! Придется тебе самой дверь открывать, ты уж прости. — М-м-м… — недовольно ворчит, нехотя просыпаясь, Катя и морщится, усердно потирая кулачками глазки. И тут же мило зевает во весь свой беззубый ротик так сладко, что Валерий, коротко хохотнув, на миг будто забывает про боль в сведенных мышцах и протягивает к ней руку, чтобы тихонько погладить по раскрасневшейся отлеженной щечке. — Ой, а кто это у нас тут проснулся, м? Принцесса моя ясноокая? — ласково бормочет мужчина и, попутно ворча и поднатуживаясь, кое-как подтягивается на руках, переваливается с пола на кровать, а после разваливается рядом с дочкой на животе, уперевшись на локти и всем вниманием буквально вцепившись в с трудом открывающиеся заспанные глазки малышки. — Вот как удачно мамка свалила, и мы снова с тобой только вдвоем. — Вот же козел! — почти рычит Таня. Нарочито сердито, оглянувшись на него на полпути к двери, но он на нее, конечно, даже не смотрит. — И за что я только люблю тебя?.. — Я бы сказал, за что, но не при доченьке, — парирует радостно Валерий и наконец удостаивает ее взглядом нахально сияющих глаз, на миг опустившихся вниз, когда он чуть приподнимает таз, демонстрируя Тане свой пах, после чего быстро подмигивает и ухмыляется одним уголком губ. — Пошел ты! — показывает ему «фак» Таня и с не менее дерзкой ухмылкой нагло виляет по пути бедрами, шагая к двери спиной. — Ой! — тут же вскрикивает, когда, не рассчитав, врезается ягодицами в дверную ручку. — Я вообще-то про голос, а ты про что? — невинно вскинув брови, отвечает Валерий и громко смеется, и его смех подхватывает и дочка. — Как хорошо, что дочь пока еще не понимает, какой ее отец идиот! — выкрикивает Таня, потирая ушибленное место, а в груди целый коктейль из возмущения, азарта и… взбесившихся бабочек в животе. «Мой любимый идиот!» — вскрикивает мысленно, задыхаясь от глупого обожания, затапливающего до самых краев все тело и заодно мысли в голове. — Дверь открывай, жена идиота, — наигранно, несерьезно ворчит Валерий и, с улыбкой тараня носом животик во всю заливающейся смехом Кати, игриво говорит уже ей: — Забодаю, забодаю, забодаю! Почти тут же, как по команде раздается повторный стук в дверь. Таня со вздохом еще раз окидывает нежным взглядом любимых, решив уже не отвечать на колкость Валерия, и, чуть приосанившись и взяв себя в руки, чтобы выглядеть спокойной и приличной дамой, плавно открывает дверь, попутно натягивая на лицо вежливую улыбку. А в животе у Тани уже урчит вовсю. Предательски громко. В ответ на врывающиеся в номер целой стремительной лавиной дурманящие запахи теплой, вкусной еды…