Часть 3
28 февраля 2026 г., 13:28
***
Тихо. Очень. Но тишина уютная и почти осязаемая. Таня ест молча, с аппетитом и чувствует, как по телу разливается тепло и удовольствие. Сейчас ей даже кажется, что не меньше, чем от секса. Краем глаза воровато поглядывает на Валерия и тут же отводит взгляд, и он тонет в еде на небольшом прикроватном столике. Красивой еде. Такой красивой, что немножко стыдно, что сама такую красоту приготовить не может. Ну никак не получается, а так хочется свести с ума любимого гастрономическими удовольствиями и своими умениями! Быть такой хозяюшкой для него, чтобы он, наконец, понял, что не прогадал совсем, что джек-пот сорвал не только в интимной части жизни. Вздыхает. Вдруг понимая, что делает это слишком шумно. Валерий конечно тут же замечает. Потому что моментально перестает жевать и замирает. Черт! — Что такое, родная? — заполняет номер его бархатный, невозможно мягкий голос. И столько в нем заботы, что ее будто как ореховую пасту на тост можно намазать и съесть. — Что-то не так? Таня рефлекторно вскидывает на него взгляд, не думая ни секунду и… Боже, какие добрые, ласковые у него глаза! У нее ни капли сомнения — он искренне обеспокоен и капельку встревожен. Как радар отслеживает каждое ее движение, каждый вздох или едва уловимое движение на лице… Девушка ежится. От того, как это приятно, как нежная пена в ванне, и в то же время почему-то немного смущает и… давит? — Все хорошо… — растерянно буркнув, отвечает Таня. Почему-то виновато. Сама не знает почему. Странно… Как-то неловко от того, что заставляет его нервничать, да и потом… что тут такого? В отношениях обязательно надо все говоривать, даже ерунду глупую, так ведь Сашка говорила? — Тань, — как-то особенно проникновенно говорит Валерий совсем тихо, весь подавшись к ней, так что ее обдает теплом его дыхания, и на голое бедро нежно, деликатно ложится его теплая, тяжелая ладонь. Таня вздрагивает. Нет, ей приятно, очень, но просто немного не ожидала. — Я не дам тебе замкнуться, понимаешь? У тебя дурная привычка уходить в себя и там, внутри, накручивать себя. — Да ты и сам… — тихонько ворчит Таня, а внутри у нее уже все переворачивается. Потому что рука его, безумно ласкова, поглаживает ее с особой заботой, будто помогая словам проникнуть глубже в сердце и согреть его снова, а голос… Почему у него голос такой интимный сейчас, такой близкий, тихий, но ей кажется таким громким, будто звучит прямо у нее в голове? Реальность перед глазами чуть плывет и покачивается. Он не дает ей сказать, прерывает легко и бесцеремонно, чуть надавив пальцами на бедро, и это действует на Таню как взгляд удава на кролика. — Я знаю, что ты к этому привыкла с детства, но со мной ты будешь отвыкать. Постепенно. Поняла меня? — чуть надавив голосом, не зло, просто чтобы донести мысль, чтобы взбодрить ее, говорит Валерий спокойно и размеренно, и у Тани спадает контроль приятной волной тепла по позвоночнику. Ему ведь можно все-все говорить! Она раньше этого не понимала и не ценила, а он не понимал, насколько и ему это тоже важно. Теперь все иначе, и в сердце мини-фейерверк от осознания, как долго об этом мечтала и все еще до конца не верит в то, что это есть. Просто есть и все. По факту. — Да там… фигня, короче! — отмахивается она, кусая тост с авокадо немного нервно и слишком много. Рот полный, говорить теперь не сможет и… «И к лучшему!» — радуется она про себя этой мысли. — Тем более! — коротко хохотнув, громко и задорно вскрикивает Валерий и, воспользовавшись ее замешательством, тихонько подсаживается к ней ближе, отставив свою тарелку на журнальный столик, и приобнимает ее за плечо. — Ну, рассказывай, какую фигню опять выдумала? И помни — мне любая твоя фигня интересна. тем более, мысли в твоей милой головушке и правда презабавные мелькают, хоть стой, хоть падай, скучать уж точно не приходится! — А, ну все ясно — ты меня чисто от скуки только и слушаешь! Так-то тебе вообще похер, — фыркает она. Специально, чтобы позлить его немного. Чтобы не думал, что просто подсел поближе и все, можно теперь брать ее готовенькую, как дурочку. Ага, сейчас! «Врагу не сдается наш гордый Варяг!» — восклицает про себя Таня с азартом и так же мысленно чертыхается от того, что понахваталась от Валерия всяких старомодных фразочек. Причем так быстро они вошли в ее лексикон и органично проросли… Вот прямо с тех пор как Катей забеременела. Только в данном случае забеременел ее мозг его цитатками из старых советских фильмов и песен. — Ну вот не надо тут! Мне действительно интересно, что ты там себе надумываешь, — уверенно и довольно громко говорит он, и Катя рядом, лежа на кровати и теребя в ручках погремушку, громко чихает. — Вот видишь? Катюшка подтверждает! Да, солнышко мое, — тут же сменив тон голос на особенно нежный и ласковый, Валерий отклоняется в сторону и принимается тихонько щекотать дочку по животику. Она смеется так задорно, что Таня невольно улыбается. И ей будто становится чуточку легче, когда не тонет в волнах тепла от его тела, и решает тут же все выпалить, пока он окончательно не свел ее с ума и она не полезла к нему целоваться: — Вот реально фигня! Я просто завидую местным поварам, что они умеют так вкусно и красиво готовить, а я нет! Вот эти тосты с авокадо, например — ты же не любишь все это новомодное, но выбрал для меня такую красоту. А у меня бутерброды получаются страшненькие и хлеб пересушенный. И чай такой красивый в заварнике, что-то там плавает… Валерий прыскает от смеха, вновь пристально взглянув на Таню, и улыбается даже глазами. Они сияют как солнышки. От умиления, конечно, и ее это немножко злит. Несерьезно, но все же брови хмурит. — Не смешно! Вот ни капельки! Я тут делюсь чувствами, это, между прочим, важно, ты сам сказал! А ты… Короче, какие-то там цветочки в чайнике плавают, листочки, и это очень красиво! Вот. И я расстроена тем, что так не умею заваривать, — фыркает и торопливо хватает с тарелки кусок чего-то, что сама не знает как назвать. Пирог? Ватрушка? Во-первых, потому что ужасно хочется уплести вообще все со стола, аппетит просто волчий, а во-вторых… под его взглядом ей неловко, потому что очень уж он откровенный такой, пристальный и буквально осязаемый. И Таня понимает, что он значит, кожей чувствует, и от этого жарко становится, а рядом дочка гулит… «Черт!» — ругается про себя, поскорее кусая и набивая полный рот еды, чтоб наверняка, чтобы иметь легальное право молчать и вообще отвлечься от предательских вязких ощущений в теле. «Варяг не сдается, Варяг не сдается, Варяг не сдается!» — как мантру старательно повторяет про себя Таня, чисто из принципа. Бессмысленный и беспощадный бунт. Просто потому что ей нравится противиться его… похоти? — Вкусный сметанник? — хитро прищурившись, тихо и мягко спрашивает Валерий, как будто и не было только что ее возмущений и легкой неловкости, и совершенно по-доброму улыбается, а в глазах его пляшет чистое счастье и какое-то коварное удовольствие, от которого у Тани поперек этой ее мысленной мантре по спине пробегают мягкие приятные мурашки, и мозг останавливается как заржавевший механизм. Что там с ее «Варягом»? Не помнит уже. Точнее, плевать ей уже на него совсем. У нее в животе уже вовсю птеродактили бесятся. — Нравится? Для тебя выбирал, для моей сладкой девочки. Еще блинчики с джемом и какой-то чизкейк. Такой малюсенький кусок, а стоит… За что только деньги дерут, гады! Ну ничего, для моей девочки не жалко. И с этими словами он легонько гладит ее по плечу, совсем не пошло, отчего у Тани коротко колет в самое сердце разочарование. Потому что хочется иначе. Плотнее, медленнее, дольше и… слаще. И в то же время от этой ненавязчивости и легкости, от этих слов его ласковых на душе будто ромашки распускаются и хочется улыбаться и чмокнуть его в щеку, вот только рот набит… Таня тут же начинает жевать быстрее, глотает торопливо и сама себя клянет за то, что с дури полкуска разом запихнула в рот. Очень хочется ему сказать кое-что в ответ на эту его теплоту трогательную. Она торопится, а он хихикает дурашливо, как мальчишка, ничуть не смущаясь даже и не пытаясь это скрыть. А после тихонько вздыхает, мол, смешная ты, и отворачивается к столу, тоже берет кусочек этого самого сметанника, откусывает совсем чуть-чуть, ужасно интеллигентно, как будто с легкой издевкой, или Тане это просто кажется… — Ты не понимаеф и фсе смеешьфся надо мной! — ругается Таня и, наконец дожевав все до конца, тяжело, с усилием проглатывает. — Вот если бы умела так круто готовить, ты бы был по-настоящему со мной счастлив и… — Растолстел бы, — резко развернувшись обратно, сталкивается с ней взглядом острых, пронзительных глаз, и Таня в них тут же глупо тонет. Прямо на месте. Как обычная фанатка в глазах своего кумира. Как будто ничего и не изменилось с первой их встречи. — Запей, солнышко! — добивает он ее проникновенностью голоса и нежностью остро-ясного взгляда, ненавязчиво протягивая чашку с чаем. Таня зависает. Как старый компьютер. «Варяг» дал течь. Почти в прямом смысле…» — констатирует она про себя, чувствуя, как тонко и щекотливо по животу пробегает теплая волна сладкого возбуждения. И не сразу замечает, как приоткрывается ее рот. От того, что она как дурочка пялится на его губы, чуть изогнутые одним уголком в хитрой, почти коварной полуулыбке, и он замечает ее реакцию. Ей не нужно слов, она это видит… когда поднимант взгляд чуть выше и явственно видит в его глазах чистейшее мужское самодовольство, чувствует его кожей, всем телом. Сглатывается и пытается набраться сил, чтобы… Чтобы что? — Фу, нет, я не хочу, чтобы ты был толстым! — Она кривит лицо в гримасу отвращения, высунув язык, делает это нарочито сильно, чтобы хоть как-то отвлечься, и тут же заталкивает в рот оставшийся кусок сметанника. Снова легальный способ получить право ничего не говорить, прикрыв неловкость. — Вот и расслабься, милая. Ты и сама вкусная и сладкая, — улыбается он одобрительно и… нет, ну натурально плотоядно! И гладит ее… по голому бедру, и Таня лишь вздыхает одобрительно и расслабленно, потому что именно этого и хотела — побольше вязкой, чувственной телесной ласки, поскорее, а он все тянул и тянул, зараза! Вот только… рука его скользит уже чуть выше, почти у самой кромки ее трусиков, при этом взгляд ее не отпускает ни на секунду, как кот пойманную мышь, играет с ней коварно, все его лицо выражает азарт, перемешанный с удовольствием. Таня замирает с набитым ртом и только шумно проглатывает часть еды, чувствуя, как сладко стягивает живот и хочется всхлипнуть. Потому что она снова им поймана и, кажется, уже сдалась с потрохами. Или… сама попалась? Ведь как будто не он ее пленяет, просто смотрит и упивается ее реакциями, а пленяется она сама… — М-м-м, — бесконтрольно стонет она, когда Валерий совершенно неожиданно наклоняется к ней ближе, обдавая теплым, мягким дыханием как летним ветерком. Она дышать боится. Чтобы не спугнуть магию момента. Чтобы как можно полнее чувствовать каждое движение воздуха от его дыхания на своей коже, его теплую ладонь, соблазнительно медленно поглаживающую ее бедро по чувствительной внутренней стороне, видеть, как чуть шевелятся его губы так близко, так маняще, такие желанные и чуть влажные. А он… он вдруг мягко касается ладонью ее щеки и медленно стирает с ее подбородка подушечкой большого пальца сметанный крем. А Таня ведь даже не заметила, что обляпалась… Так сильно залипла, как в густом сиропе, в его взгляде и бархате голоса, что как будто совсем выпала из реальности и забыла обо всем на свете. Как по громкой армейской команде вдруг вздрагивает, опомнившись, и быстро-быстро заталкивает в горло остатки сметанника. А он, гад такой, невозмутим и напорист, как асфальтоукладчик, чуть подождав, когда она закончит, ведет пальцем по ее распахнутым губам, легко ныряет в тепло и влагу ее рта, а она… Она машинально, естественно, будто чувствуя его как своего господина, распахивает рот и обнимает его палец чуть подрагивающими от возбуждения губками. Глаза закатывает от удовольствия, как кошка на солнышке щурится и посасывает так самозабвенно, что забывается даже. — Тише, тише, это всего лишь палец, а не… кхм! — явно довольный собой, усмехается Валерий и достает его из плена ее рта под тихий протяжный, чуть разочарованный девичий стон. Она все еще как будто в трансе, и веки тяжелые. Голос его звучит как из-под толщи воды, она ничего не понимает и только плывет в мареве каких-то сладких грез, облизывается, улыбается даже. Хорошо так, приятно, как на пляже. И будто в продолжение этим ощущениям его жар становится вдруг еще плотнее, еще настойчивее, он совсем близко… Таня неосознанно тянется вся к нему — губами, всем телом, а он… Он просто слизывает языком с ее губ, кажется то, что не достаточно хорошо стер пальцем, или только делает вид… — Вале-ер… — чуть слышно шепчет Таня и едва не хнычет, потому что ужасно хочется, чтобы перестал уже дразнит и поцеловал как следует, жарко и страстно, но в то же время не хочет торопиться, потому что язык его… Черт, какой же нежный, мокрый и горячий, и у нее между ног так тяжело и сладко ноет, хочется ловить каждое его движение, каждый вдох и выдох и тонуть в ощущениях бесконечно, мучительно долго. Эти противоречивые желания сталкивается в ней как две огромные волны, рассыпаются брызгами и шумом в ушах… — Что ты де… делаешь, — задыхается от ярких, предельно-острых ощущений, — я же не мороженое… — Ты моя клубничка, — откровенно пошло, совсем не сдержанно, будто сам уже напрочь теряя контроль, отвечает в жаром Валерий и еще настойчивее облизывает ее губы, затягивает в рот нижнюю, посасывает, и Тане чуточку больно, но больше до одури приятно. — М-м-м, — стонет она ему в губы, и все внутри дрожит от восторга. От его этих слов, от комплимента дурацкого — ну и пусть! — зато чертовски приятного. От того, как плавится между ними воздух, и хочется, чтобы это не прекращалось никогда. — А если клубничку долго мять… — …то она потечет, — ненадолго и нехотя отпустив Танины губы, продолжает за нее Валерий, при этом бархатно хохотнув. Так, что это скорее похоже на мурлыканье. — А давай-ка проверим, а? — Что?! Нет, Валер, ты… блин… Что ты делаешь? — пытается возмущаться, а сама уже вовсю смеется, задрав голову вверх от удовольствия, потому что пальцы Валерия тут же срываются в увлекательное путешествие по ее телу. — Мну клубничку, — как мартовский кот мурлычет он ей прямо в ухо, мокро и пошло. — Ты дурак? Ты… Ах! Боже! — задыхается Таня, и дыхание у нее теряется в горле, путается, рвется, а в груди, в животе хаос и жаркая ночь… Он вовсю уже тискает ее за талию, перебирает пальцами ребра, ловко и быстро забравшись под майку, едва Таня успевает осознавать происходящее, нежно проводит под грудью, явно дразня. Она пищит от того, как трудно сдерживаться, и до боли прикусывает губку. Другой рукой он подлезает под ее ягодицу и крепко прихватывает, чуть задевая… о, черт! самое интимное место. — Стой, Ва… — не успевает договорить девушка, и ее рот оказывается напрочь запечатан его жарким, наглым поцелуем. Она еще пытается что-то говорить, но слова тонут во рту, между ними в виде глупого, дурацкого «бу-бу-бу». Оторвавшись от Тани на миг, он рывком опрокидывает ее спиной на кровать и тут же ложится рядом, нахально посмеиваясь на ее удивленный и чуть испуганный короткий вскрик. — Я не буду ничего с тобой сейчас делать, дочка же рядом! Чего же ты у меня вся так сильно дрожишь, зайка моя пугливая, м? — ласково, властно и снисходительно погладив ее по щеке и поцеловав в лоб, каким-то слишком уж наигранно успокаивающим тоном снова прямо на ухо шепчет Валерий, заговорщически, будто бы Катя может что-то понять. — Я не дро… — пытается возразить Таня, но голос обрывается, потому что он… Он просто снова тихим, особенно проникновенным шепотом произносит «ну, ну, тише, родная» и пожимает плотно и крепко ее хрупкое плечико — такой странный, как будто совсем сейчас неуместный жест, слишком отеческий, но почему-то действует на нее гипнотически, заставляет протяжно выдохнуть, обмякнуть всем телом, довериться и даже и впрямь перестать дрожать от чувств и удовольствия. От этого ей вдруг становится очень спокойно с ним, как в руках опытного массажиста. А он тем временем, явно заметив ее реакцию, расслабление и сладкое замешательство, уже спускается ниже по ее руке, и его пальцы к удивлению Тани как-то очень уж быстро оказывается у нее на животе… или это она просто зазевалась и не заметила, как это случилось? Гладит, чуть сминает кожу, легко и мягко, как-то даже подозрительно, так что у девушки, кажется, пробегает в голове какая-то мысль, но все мимо, не ловится вниманием, распадается, как замок из песка от морского прибоя, пропадает, когда он вдруг произносит медленно, как песню: — Я же предложил проверить, помнишь? — Что? — не открывая глаз бормочет ничего не понимающая Таня и торопливо облизывает напрочь пересохшие от сбитого дыхания губы. — Клубничку… Таня ахает и вздрагивает всем телом, резко и ломано, когда Валерий тут же забирается пальцами к ней в трусики и ныряет двумя прямо между половых губок и пробирается дальше, к самому входу… — Черт, ты… руки убери, блин, мы не одни! — вскрикивает напрочь ошарашенная Таня, вся разом заливается жаром, как в лихорадке, от стыда и дергано, нервно отпихивает от себя его руки, брыкается всем телом и пытается подняться. — Ого, и правда сок дала моя клубничка! — звучно присвистнув по-мальчишечьи, с азартом, с воодушевлением, будто только что красивый гол забив в ворота противника, восклицает Валерий и растирает в пальцах блестящую смазку. Смотрит как самый ценный трофей. — Да не переживай ты так, я же спиной тебя от Катюшки закрывал все это время. И я сказал, что пока делать с тобой ничего не буду, а обещания держу всегда. Вот так вот! Ох, переполошилась-то как! Он вроде бы и не держит и даже отпускает, поднимаясь с постели следом за ней, но тело ее почти не слушается, все как вареное. Таня чувствует, как пылают у нее щеки и дрожит все внутри от возбуждения, от его возмутительной наглости и беспардонности, но ни слова ему в ответ не говорит. Из гордости. Ей сейчас кажется, что она самая паршивая мать на свете и самая глупая девушка, которая ведется на дурацкие шутки своего… мужа. Мужа, черт побери! Дочь, муж, семья, а между ними с Валерием сущий бедлам и дурдом, будто у них какие-то подростковые игры, а не ячейка общества. Таня спешно одергивает майку под бешеный стук переполошенного сердца в ушах и тихий беззаботный смех Валерия, порывается к дочке, но тот, будто заметив это в моменте, тут же сам подхватывает ее на руки, опаляя девушку таким взглядом, будто прямо у нее на виду нагло угнал ее машину. Не хватало еще язык показать для пущего эффекта. — А вот и херушки тебе! — и натурально его показывает! — А! — радостно в тон ему взвизгивает маленькая Катя и тоже показывает язычок, а после заливается смехом и пытается поймать свободной от погремушки ручкой папу за нос. — Ты… Да ты, ты… — задыхается от возмущения Таня, пытаясь собрать раскиданные по черепной коробке в разные стороны слова и обрывки мыслей во что-то цельное и осмысленное и грозно потрясая указательным пальцем перед его лицом. — Ты ведешь себя как… как самодур и говнюк! Вот! Дразнишь, издеваешься, завел меня, потискал и бросил в таком состоянии, как будто главный приз получил. И успокоился! — Не, не, не, солнышко, — невозмутимо, с чуть саркастичными нотками, но все-таки невозможно добрым голосом отвечает на этот ее спич Валерий, ласково поглаживая дочку по головке и не забывая ей время от времени приветливо, с нежностью улыбаться. — Я тебя не заводил, ты сама завелась. Я тебе всего лишь стер с губ еду, ну а ты… — Знаешь что?! После этого ты просто обязан довести меня до… дело до конца, понял?! Ты охренел просто! — Доведу, доведу, всенепременно, — кивает головой и широко улыбается он, будто специально не реагируя на ее возмущения, чтобы еще сильнее позлить — Таня все прекрасно видит по его лицу. — Только вечерком. — Чего?! Нет, сейчас же! А ну быстро дочку в кроватку и… — На полный желудок любовью заниматься плохо и неприятно. К тому же, Катюшку надо бы покормить. Ну, радость моя, пойдешь в маме кушать? — А! А! — вскрикивает малышка и принимается изо всей сил сучить ножками и звенеть погремушкой. — Гад! — всхлипывает Таня, обиженно и совершенно бессильно подняв брови домиком, но все-таки принимая дочку на руки, потому что, если честно, он прав: она себя настоящим тюленем чувствует и способна только лежать на боку и желательно не дергаться, потому что желудок забит до отказа, и только сейчас, как немного сошел дурман наслаждения, она это, кажется, наконец как следует осознала. — Просто невозможный гад! — Я знаю, — по-отечески гладит ее ладонью по затылку и приобнимает, прижимая ее лоб к своему подбородку. После всего того, что было буквально только что… Таню как будто током простреливает от этого контраста. — Но ты ведь же меня такого и любишь, — добавляет с усмешкой и целует в висок. — И еще манипулятор! — вскрикивает Таня нарочито сердито и отстраняется. Хотя ей этого совсем не хочется, потому что… Черт, как приятно, щекотливо колется его короткая, чуть отросшая щетина на подбородке, и от него пахнет чем-то… терпковатым, плотным, тяжелым, как обычно, когда он взбудоражен и сексуально игрив. — Не без этого, — легко соглашается и тут же осторожно, деликатно задирает вниз, под грудь, край ее майки. Поглаживает ее, то есть эту самую грудь, по кругу, поддерживает снизу и чуть потряхивает. — Ух ты, а сисечки уже налились молочком, потяжелели. Кайф… — тянет он чуть хрипловато и облизывается как кот на сметану. — Боже, Валера, — фыркает на это девушка, но почему-то ничего не предпринимает. Как-то даже и забыла, что если возмущаться, то надо подкреплять это еще и действиями. Но нет, никаких действий предпринимать ей совсем не хочется, потому что в конец уже разомлела от того, как он нежно, почти благоговейно тискает ее налившуюся и потяжелевшую грудь. — Ты извращенец! То всю беременность мне живот тискал во время сек… этого самого, то теперь сиськи мои замучил совсем! — Ну ладно, ладно, я понял, не дурак, не буду больше, — убирает он руки и демонстрируем ей ладони в знак капитуляции и даже приподнимает брови вверх, явно пытаясь показать свое миролюбие, вот только… глаза горят по-прежнему хитро и коварно. Таня это тут же замечает и спешит поскорее исправить ситуацию. — Я сказала «извращенец», а не «прекрати»! — вскрикивает с жаром, потому что до крайней степени огорчена тем, что он так легко отступил, а тело ее настойчиво требует продолжения. — Пожа-алуйста, Вале-ер, потрогай еще! Ничего такого, просто… ну немножечко. Прошу-у! Таня снова немножко не в себе, она вся в предвкушении и дуреет. От него, от его запаха, от его дыхания, от его близости и взгляда. Вообще, кажется, от всего подряд. Ей просто до одури хочется его прикосновений. Обычных, ничего не значащих, любых. Даже самых простых и обыденных. Она закусывает губу, вздыхает рвано. От того, что дочка у него на руках, а хочется его ближе. Ей так трудно, ей так нужно, чтобы он просто подсел поближе и обнял. — М-м-м, кхе! — начинает ворчать и похныкивать рядом маленькая Катя, тщетно пытаясь дотянуться до заветной маминой груди, которая так близко, так вкусно пахнет молочком, но никак не получается достать до нее. И от этого недовольно отшвыривает в сторону погремушку. Та с резким звяканьем падает на пол, и Тане будто уши прошибает этим звуком. Как будильник на тумбочке слишком рано, когда еще ужасно хочется спать, но еще сильнее — разбить его об стенку. Черт! Совсем забылась. Корит себя мысленно за то, что мать она все же паршивая, что все никак не получается найти этот треклятый баланс между «любовницей» и «матерью», все время отвлекается либо на одно, либо на другое. Вот уже смотрит на дочку, невольно улыбаясь от накатывающей нежности, вот уже приподнимает ее повыше к груди, направляет сосок… — Подожди, — вдруг прерывает ее Валерий с каким-то странным задором, звонко и взволнованно, будто что-то задумал. — Давай-ка мы Катюшку, — тут же бесцеремонно снова выхватывает у зазевавшейся и удивленной Тани из рук малышку, — положим на кровать, а ты с ней рядышком ляжешь и так будешь кормить! Оп-па! Вот так-то лучше, да, солнышко мое? — с нежной улыбкой тычется носом дочке в животик и мотает головой, тем самым вызывая у нее звонкий, как маленький колокольчик, смех. Таня молчит и только глупо улыбается, бессильно свесив руки вдоль тела и с разливающимся в груди нежным теплом наблюдая за тем, как во всю заходящаяся от смеха Катя крепко хватает отца за волосы, вцепляется в них так, что тот начинает шипеть, еле сдерживаясь от боли, и пытаться оторвать маленькие ручонки от своей головы, чтобы при этом не лишиться своих длинных светло-русых волос, которыми так сильно всю жизнь дорожит. — Тише, доча, не надо драть мне волосы! Ай, блин, черт! Обещаю больше тебя не буду щекотать, только пусти, молю! — то смеется, то едва не плачет Валерий, с трудом, терпеливо по очереди разжимая маленькие шаловливые пальчики и потихоньку выпутываясь из «пылких объятий». С трудом, потому что Кате эта новая «игра», кажется, ужасно понравилась. — Так его, солнышко! Ай, молодец! — как азартный болельщик на стадионе улюлюкает сидящая рядом Таня и радостно хлопает в ладоши, получая какое-то совершенно извращенное удовольствие от его беспомощного положения. — Так ему и надо! Выдери ему все патлы нафиг! — Давай ложись уже и корми, епта! — возмущенно вскрикивает Валерий, наконец, выбравшись из дочкиного захвата и горячо опалив взглядом Таню, но выглядел он все-таки явно несколько выбитым из колеи и уже не столь уверенным в себе, как прежде. — Ты такой сейчас сексуальный! — не сдержавшись, прыскает от смеха Таня и улыбается во весь рот, глядя на него взлохмаченного и сердитого, нервно стягивающего с волос резинку и пытающегося без расчески собрать их обратно в хвост гладко и складно, чертыхаясь при этом и кряхтя от того, что получается явно паршиво. — Да распусти ты их совсем, мы же еще пока не собираемся гулять. Ты мне еще задолжал продолжение банкета, забыл? — соблазнительно говорит Таня и чувственно закусывает нижнюю губку, с вызовом глядя ему прямо в глаза, моментально ощутив при этом почти дьявольские наслаждение от его растерянности и нервозности. И от того, что теперь можно от души поиздеваться над ним хотя бы пару минуточек. — Сначала сделаешь то, что я хочу, а потом я сама лично заплету тебе косичку-колосок в награду. — Допиз… Договоришься ведь! — опасно цедит сквозь зубы Валерий, резанув по ее лицу горящим холодным огнем взглядом. — И что ты тогда сделаешь, м? — провокационно покачав головой и вскинув брови, будто совсем не веря его словам и не воспринимая их всерьез, насмешливо произносит Таня, уверенно и совершенно беспечно. Валерий замирает, так и не затянув резинку на волосах, смотрит на девушку как бык на красную тряпку тореадора, губы его распахиваются, но тут же смыкаются обратно в тонкую бледную линию, и следом медленно опускается кадык. Он сглатывает. Шумно. Молчит теперь, едва заметно двигая челюстью из стороны в сторону и стискивая кулаки. Таня это видит. Видит то, что он всеми силами сдерживает эмоции. И у нее от этого чертовски приятно печет в груди. Она так любит, когда он разгневан, но при этом ничего не делает. После стольких ошибок и боли научился держать себя в руках даже тогда, когда Таня ходит по краю пропасти бессовестно и нахально. Он делает это ради нее! Ради нее старается каждый день. Она теперь точно знает, что он не сделает ей больно. Ни за что. Никогда. И она готова визжать от счастья, осознавая то, что нежность к ней в нем куда сильнее его взрывного характера и мужской гордости. В последнее время ей все труднее и труднее допечь его, вывести из себя, а сейчас вот наконец получилось. В груди восторг и азарт, а он терпит. Как она любит. И это терпение его свербит в ней, в самом сердечке — глупом, дурном — и щекочет ужасно приятно. Оно ворочается в груди, как теплый беспокойный хомячок, от пылкости нежных чувств, и Таня не выдерживает. — Ну не серди-ись, Вале-ер, — заискивающе тянет она, резко сменив тон на нежный и милый от накативших, как морские волны, чувств, и тут же обхватывает ладошками его лицо, обнимает пылко и ласково его щеки, гладит большими пальцами и заглядывает осторожно прямо в его строгие глаза, в которых раздражение уже, кажется начинает тонуть в замешательстве пополам с удивлением… — Прости, пожалуйста, я перегнула немножко, — и торопливо целует в нос, в губы, в лоб, будто боится, что эта его минутная слабость буквально через мгновение закончится, и он снова начнет злиться. Ей хочется всего его зацеловать и утопить в своей любви, замять всю эту дурацкую ситуацию и больше никогда-никогда его не обижать, ни словом, ни делом. — Я тебя так сильно люблю, ты даже не представляешь как! Очень-очень-очень! До безумия! — Да боже мой, ну хва… — продолжение фразы он бубнит Тане уже в губы и пытается оттащить от своего лица ее руки, но та не унимается и только крепче, жарче целует его. Ей отчаянно хочется, чтобы он не сомневался. Ни на секундочку. Ей хочется, чтобы он знал как азбуку, что он ее мир, ее жизнь, что она вся в нем и про него одного. И в этом желании у нее столько силы, столько порыва, что Валерий как будто и справиться с ней не может, сдается, бросает эту бесполезную, глупую борьбу и с жаром отвечает ей, ответно распахивая губы и становясь в ее руках мягче, расслабляется и даже как будто подается телом вперед — едва заметно. Тане нравится, Таня улыбается в поцелуе, ей так хорошо. Он не хочет, но она чуть отстраняется, отрываясь от его влажных горячих губ, он к ней жадно тянется снова, все лицом, всем телом, обхватывая ладонями и пальцами плечи и притягивая настойчиво к себе, но она шепчет в поцелуй, перебивая его внимание: — Походи так, с распущенными, ладно? — воспользовавшись секундной паузой и его растерянностью, Таня зарывается пальцами ему в волосы, чуть массируя за висками, пробирается к затылку под его несдержанный приглушенный стон и со всей нежностью и восхищением смотрит прямо в глаза: — Они такие красивые! Тебе идет очень. Пожа-алуйста, — шепчет едва слышно, сама удивляясь тому, насколько лично, интимно это звучит сейчас. Он молчит, едва заметно, будто инстинктивно облизнув губы, а после, медленно опустив взгляд вниз, берет одну Танину ладошку в свою горячую и влажную, раскрывает и вкладывает в нее свою резинку для волос с тихим выдохом и столь же тихим хрипловатым «хорошо»… — М-м-м, кхе, кхе! — кряхтит и сердито пыхтит, чуть похныкивая, Катя рядышком, всеми силами привлекая к себе внимание родителей. Валерий молниеносно оглядывается, обеспокоенно смотрит на малышку, и Тане на миг кажется, что вид его виноватый, будто в этот момент корит себя за то, что отвлекся и совсем про нее забыл. Ей и самой неловко, стыдно за то же самое, даже жарко становится. Неловко, тесно в груди, но он как будто из них двоих переживает сильнее. — Хватит этот сюсюканий, ложись уже, — вновь повернувшись к девушке, но как-то нервозно, суетливо, при этом почему-то избегая смотреть ей в глаза, ворчит Валерий нарочито громко и резковато, будто с усилием выталкивая из себя слова, — и дочь корми! Пытается командовать. Именно пытается — Таня слышит это по тону его голоса, в котором за напускной твердостью пробегает дрожь, и в этом внезапно сухом «дочь» она отчетливо слышит его попытку казаться строже, тогда как губы его едва заметно подрагивают и взгляд под нависающими веками мягче, чем должен быть в этой ситуации, будь он и впрямь зол на нее. Он не зол, от просто пытается быть лидером в их с Таней отношениях и не дать слабину перед ней. И от осознания этого она едва заметно улыбается, пряча лицо за волосами, хотя он и так не смотрит. И подчиняется. Просто, без сопротивления и сомнения. Потому что ей нравится, потому что ей хочется, чтобы с ней он был главным. Штурманом их… семьи. От этого слова, пробежавшего в голове юркой мышкой, снова алеют щеки. Потому что до сих пор, уже больше полугода, никак не может сжиться с этим словом, с этим статусом их отношений, осознать… и все еще удивляется. От этого «семья» приятно кружится голова, как во хмелю, потому что это слишком невозможно, слишком фантастично, слишком из другой вселенной, но приятно до чертиков. И она чуть встряхивает головой, пытаясь прийти в себя от сладкого дурмана мыслей, и поскорее на коленках ползет по кровати к дочери, покорно ложится рядышком на бок и дает малышке грудь. Сразу. Потому что край майки давно задран вниз, и за все это время ни он, ни она ее обратно не поправили. Таня улыбается от этой забавной мысли, но тут же чуть кривится от легкой боли первых пары мгновений кормления, но после уже с шумом несдержанно выдыхает от безумно приятного ощущения, когда маленькая Катя начинает с аппетитом тянуть молочко. Зажмуривается. От медленно, плавно нарастающего чувства облегчения в переполненной до отказа груди. — Она такая жадная, — хихикает девушка, когда Валерий осторожно, плавно ложится рядом с ней, прижимается сзади тесно-тесно, всем телом, согнув колени и уперевшись ими в сгиб Таниных, и утыкается лицом ей в шею. — Прям как ты! Валерий отвечает лишь тихой ехидной усмешкой и будто в подтверждение ее слов голодно целует в шею. Мягче, чем мог бы, и Таня только тихо мычит и жмется от этого, потому что немного щекотно. От колючей, шершавой щетины. Но все-таки приятно. От его мягких губ и мокрого, теплого языка. Неуместно интимно, потому что рядом дочка, и Таня стыдливо гонит обрывочные, неоформленные толком, но моментально взбудоражившиеся томные чувства в груди и в животе. — Ну не надо, прошу… не сейчас, Вале-ер, — хнычет она бессильно, с трудом противясь желаниям тела и не зная, куда деться от его нежности, вся захваченная в плен теплотой и плотностью его тела, дыхания тяжелого и горячего на шее, плече, в ушах. Она как будто только его и слышит, и голова идет кругом как на карусели. — Ну подожди немножко, пока она покушает. Я так не могу, понимаешь? Блин… Ты слишком сексу… ой! — Все-все-все, тс-с-с, понял, прости, — моментально останавливается Валерий, моментально из игривого став серьезным — Таню не перестает удивлять его самообладание, — прижимается еще теснее, хотя, казалось, больше просто некуда, крепко, надежно стискивает ладонью, всеми пальцами ее плечо и, вытянувшись, прижимается подбородком к ее макушке. — Просто лежим. И он действительно просто лежит. Не шевелясь почти совсем. Как каменная глыба, только живая и чертовски горячая, как печка. Этот ровный, плотный жар от него растапливает Таню точно сливочное масло на сковородке, размазывает, расщепляет на атомы. — Люблю вас обеих, девочки мои, — раздается в тишине номера тихое и проникновенное, живое и густое, и Тане кажется, что эти слова звучит прямо у нее в голове. Короткий, едва слышный поцелуй за ухом, не чувственный, но нежный, как касание лучика весеннего солнца, и Таня жмурится, лишь шепча в ответ скупое «я тоже». Она чувствует, как внутри у нее дрожит душа и набегают волны друг на друга, бушуют, шумят. Столько слов язвительных говорит ему каждый день — зачем? Чтобы не догадался, что внутри в нее творится буря из дурацких девичьих чувств. У нее мурашки кусачие по всему телу и слезы набегают в глазах от того, насколько все хорошо и спокойно сейчас. Так устала, смертельно, жестоко — от недосыпов, от переживаний, бесконечных кормлений, подмываний, круговерти дел и однотипных забот, но все равно парадоксально счастлива. Вопреки. Сейчас. В этой точке реальности. С ними обоими. «Я так люблю тебя… — стучит внутри и настойчиво требует выхода. — Боже, как же я люблю тебя!» Но она молчит и только жмется к нему теснее и выдыхает долго и с легкой дрожью. Не нужно кричать, он ведь и сам все чувствует. Потому что объятия его крепнут у нее на плече. Без слов, зачем они? Ей так хорошо и надежно с ним сейчас, так спокойно, будто весь мир на паузе и время совсем не бежит. Его руки — синоним безопасности. Его дыхание — синоним того, что все под контролем, и можно ни о чем не думать. Она так любит, что даже иногда страшно. И еще страшнее от того, что это взаимно. Наверное, от этого страха и колется в него иглами вредных, острых слов. Потому что ей иррационально кажется, будто стоит выпустить все чувства разом из себя, взорвется к чертям весь мир. Он дышит в затылок жарко и плотно, так ровно, что можно настраивать по нему метроном. А рядом Катя — посасывает грудь совсем уже лениво, в полудреме прикрыв глазки и чуть причмокивая. Сзади он, спереди дочка — Таня будто зажата в тепле любимых и совсем не хочет выбираться. Ее ведет так сладко, укутывает в нежность, голова тугая-тугая, а мысли вязкие, переплетаются, рвутся, превращаются в какую-то кашу — нелепую и причудливую…***
Таня просыпается немного растерянной, но странным образом легко, будто только что глаза закрыла всего на секундочку и сразу снова распахнула. И только зевнув сладко-сладко, вдруг понимает, что успела уснуть. Вздрагивает, оглядывается по сторонам немного встревоженно, не понимая, сколько прошло времени. За окном по-прежнему солнышко, слепит Тане глаза, и она щурится, морщится недовольно. Рядом дочка — спит тихо-тихо, как ангелочек, подложив под щечку кулачок — прямо как она сама любит. А по другую руку усердно, вовсю сопит Валерий. Самозабвенно даже. Таня хихикает в ладонь и, стараясь никого не разбудить, тихонько разворачивается на кровати лицом к изголовью и усаживается прямо между ними, подогнув под ягодицы стопы. От умиления и искристого, щекочущего под ребрами счастья у Тани на лице расползается широченная улыбка, а в груди разливается тепло. Как растопленное на огне масло. Тане немножко стыдно, но все ее внимание нагло и беспардонно ворует Валерий. Даже спящий властвует над нею, и она как магнитом к нему притянута, безвольная, глупая и… абсолютно счастливая. Он лежит, по-мужски, как господин, развалившись на кровати на спине, раскинув ноги и одну руку свесив с постели. Широкая, крепкая грудь равномерно плавно поднимается и опускается, и Таня заворожена этим простым процессом, околдована так, что самой от себя немножко смешно. Ей хочется лечь рядом и доверчиво положить руку ему на грудь ладонью вниз, щекой на плече устроиться и бесконечно слушать его дыхание, укутаться в его тепло как в большой мягкий свитер и про себя урчать кошкой от удовольствия. С ним рядом спокойно и безопасно. С ним везде как дома. От него тянет покоем, вкусной едой и густой телесностью — по-мужски тяжелой, раскатывающей. До дрожи. От него пахнет простой и ровной уверенностью. Которой совсем нет у Тани. Ее хочется есть эту его уверенность большими ложками за обе щеки, немножко воровато, но жадно-жадно! Да, ей хочется улечься тихонько рядом, прижаться всем телом и ногу осторожно на него закинуть, но… еще сильнее Тане хочется его поцеловать. Только вот страшно до чертиков. Не его самого, а разбудить. Он так устает, хоть и пытается это скрыть, выматывается катастрофически, так что в сон его уносит почти моментально, и спит очень глубоко. Вот как сейчас. Тане немножко совестно, потому что старается для их семьи он явно больше, чем она, и потому боится случайно разбудить его поцелуями. Даже не смотря на то, что ужасно хочется. Несколько секунд медлит и лишь не шевелясь смотрит на его спокойный строгий профиль с глубокими, чертовски выразительными морщинами. Морщинами, как будто служащими подтверждением его зрелой мудрости и опыта, от которых внутри просыпается острое желание подчиняться и слушаться его безоговорочно и от этого балдеть, балдеть, балдеть. Да просто дуреть! И немножко, конечно, капризничать, чтоб нескучно было. Таня смотрит и любуется, как статуей древнегреческого Атланта, оглядывает с головы до ног медленно и немножко почему-то робко. Наверное потому, что очень хочется забраться на него сверху, оседлать, прижавшись промежностью к его паху, улечься сверху на грудь и начать ерзать. Просто так, потому что приятно это делать, потому что обожает. Нехорошо ведь будить его уставшего, измотанного и лишать сладких минут отдыха в тишине, но Тане уже невтерпеж, ей очень-очень хочется чего-то такого, сама не знает чего. И она все-таки решается, только не совсем на то, чего хотела бы. Просто быстренько собирает волосы в хвост резинкой — той самой, которую Валерий сам вложил ей в ладонь, а она надела ее на запястье как браслет, — перекидывает через него одну ногу, встает на коленки и так на весу, чуть помедлив в сомнениях, склоняется над ним, приникает как можно ближе своим лицом к его лицу и на несколько секунд замирает так. На ее щеках, ресницах мягко дрожит его дыхание, теплое, как летний легкий ветерок, его глубокий, крепкий сап ласкает ей слух. Ей кажется, что она как дурочка обожает в нем все, даже очевидную ерунду. У него на щеке переливается солнечное золото, так красиво, что глаз не отвести. На его губах нежность и что-то щекотливо-томное, как обещание сладости и удовольствия. Таня заворожена и заколдована этими губами, теряется в желании, оно ее захватывает и забирает и волю, и разум. И вот Таня уже приникает к Валерию совсем-совсем близко, почти касается, уже чувствует тепло его губ на своих. И не только тепло, но и как будто даже легкие волны энергии, плотной и терпкой, как его одеколон. Ей вдруг даже кажется, будто эти его губы чуть шевелятся — наверняка показалось! Целует. Едва-едва, почти неуловимо, в пол касания. Замирает, смакуя ощущение, тонкое, как вуаль, чувство какой-то особенной интимности. Целует снова, чуть плотнее, попутно коря себя за собственный эгоизм и неспособность сдерживать желания. И еще разок — как же чертовски трудно остановиться! Так и манят ее эти чертовы губы, дьявольски сладкие, вкусные, родные и до одури желанные. Таня никогда и не думала, что такие тонкие и почти всегда сухие, они могут быть такими чувственными и мягкими, что каждый раз от его поцелуев у нее мурашки бегут прямо по душе, в самом ее сознании на такой высокой ноте, что трудно это выдерживать в здравом уме и не сойти с ума от удовольствия. Одно мгновение — Таня даже не успевает вскрикнуть от неожиданности — и ее спину вдруг обвивают руки Валерия, как змеи, тянут на себя рывком, и она, не удержав равновесие, плюхается на него всем телом и утыкается носом ему в шею. Прижата к ней крепко-крепко, потому что одна его ладонь, тяжелая и властная, уже собственнически давит ей на затылок. Не грубо, но настойчиво, с почти первобытной волей. И у Тани от этого мгновенно перехватывает дыхание. Он вроде бы все еще в дреме, а сила такая… Девушка пытается дернуться и опереться на локти, чтобы хоть немного приподняться и заглянуть ему в лицо, но тщетно — он лишь крепче сгребает ее в свои объятия. Хватка у него стальная, как ободы на бочке. — Тихо, тихо, тш-ш-ш, — приглушенно рокочет его голос возле самого ее уха, все еще заспанный, но уже по-хозяйски твердый, глубокий, вибрирующий где-то в глубине его груди, — не егози, дочь разбудишь. Лежи, — и почти по-отечески, плотно и горячо гладит ее по затылку, а после на несколько секунд затихает и снова начинает чуть посапывать. Дыхание его выравнивается, становясь глубоким и размеренным. И Таня просто замирает. Прошитая его голосом насквозь, от макушки до кончиков пальцев. То ли от шока, что он застукал ее за смешным разглядыванием его лица и легкими поцелуями его, спящего, то ли от того, что его власть над нею, не требующая никаких доказательств, так широка и беспредельна, что и впрямь даже дергаться не хочется. Она глупо хлопает ресницами, лишь развернув голову и прижавшись ухом к верху его груди, слушая, как мерно стучит там, внутри сердце, растворяясь в том, как плавно приподнимает и опускает ее голову в глубоком ровном дыхании его грудь. Она точно на волнах большого, спокойного океана. Он пахнет заспанным теплом и остатками уже почти выветрившегося терпковатого одеколона, а еще немножко кофе. Его руки тяжелые и надежные, как у большого медведя, она ими прижата так уютно и сладко, что каждую секундочку ей хочется впитывать всем своим существом как что-то волшебное и безбрежно прекрасное. А ведь он просто бесцеремонно сгреб ее в охапку, потому что ему так хочется, потому что ему нужно, чтобы она была рядом, плотно и телесно, и она до мурашек наслаждается тем, что чувствует себя очень-очень нужной, просто необходимой ему как воздух. Улыбается. Глупо и счастливо. Ей от этой мысли хорошо до щенячьего восторга. Но все-таки немножко скучно. Он-то уже, конечно, снова дремлет, но вот ей совсем не спится. Чего-то такого ужасно хочется, до зуда! Дурачества или секса, шутить или целоваться с ним, а может просто тихонько потанцевать, легко порхая по полу номера под воображаемую музыку — сама не знает, но просто лежать ей решительно невыносимо. — Вале-ер, — заискивающе, с тонкой капризной ноткой тянет Таня, почти шепотом и молчит, терпеливо дожидаясь его ответа. Может, он уже совсем уснул и не ответит? — Аюшки, — с ленивой хрипотцой и чуть ворчливо отзывается он и тихонько пару раз пожимает ее плечо всеми пальцами сразу — мол, я здесь, я слышу. — Мы долго проспали? — не найдя сказать что-нибудь более важное, издалека начинает Таня. Валерий молчит несколько секунд, совсем не подавая признаков внимания к ее вопросу, все-так же мерно дышит, будто снова просто уснул, не посчитав нужным ответить. Таня немножко злится и пытается приподнять голову, чтобы взглянуть ему в лицо — вредному такому! Но Валерий только сильнее прижимает ее голову к себе обратно и все-таки медленно, с тихим недовольным кряхтением поднимает левую руку с часами на запястье вверх и заносит ее перед своим лицом. — Минут пятнадцать… — глухо и с тяжелым вздохом отвечает он не сразу, как будто долго не мог осознать увиденное на циферблате, с трудом сфокусировав на нем взгляд. — Я бы еще поспал… — добавляет прибито, устало и снова затихает. — Значит, Катя еще долго проспит… — зачем-то вслух проговаривает Таня то, что исподволь шаловливо пробегает с яркими, соблазнительными образами у нее в мыслях, и тут же осекается. — Ты это к чему? — будто мгновенно прочитав ее мысли, подозрительно и с пробежавшей в голосе легкой задоринкой тут же отзывается Валерий, и девушка готова поклясться, что он сейчас резко распахнул глаза, прищурился и искоса, насколько может, сверлит ей взглядом макушку. — Ты меня трахнуть что ли во сне хотела? Чего целоваться-то лезла, а? И прежде чем Таня успела вскрикнуть от возмущения, по ее ягодице приходится звонкий шлепок его тяжелой, горячей ладони. Этот шлепок отзывается у нее в теле мгновенной вспышкой — жгучей и нестерпимо сладкой, и лицо почти мгновенно заливается жаром. — Ни к чему! И не собиралась я ничего подобного делать — больно надо! Ты дофига о себе возомнил, — фыркнув и обиженно надув губы, ворчит Валерию в плечо Таня, не собираясь из принципа сознаваться и хоть как-то давать понять, что очень хочет получить еще парочку шлепков, потому что одного слишком мало, аж досадно! — Я просто… Ты такой красивый, когда спишь, и я не удержалась… Очень хотелось коснуться твоих губ… Ничего такого, честно-честно! Просто поцеловать и все, — заполошно пытается объясниться Таня, попутно ловя себя на мысли, что тон ее голоса получается какой-то совсем уж жалкий и оправдывающийся, будто она не правду говорит, а нагло врет в каждом слове. От этого сама на себя злится. И на него, конечно, тоже. За то, что как раскрытую книгу ее читает и прямо в лоб озвучивает то, что видит — слишком буквально и слишком откровенно, и сколько бы времени они не были вместе, ей все равно по-прежнему от этого неловко. За то, что в голове у нее все время одни пошлости и всякие похотливые желания на его счет. — Если б я тебя не остановил, ты бы точно своими ручонками бесстыжими мне в штаны полезла, раз тебе так трудно удержаться, — важно, но все еще немного сонно бормочет Валерий, и в его голосе звучит наглая мужская уверенность и откровенно сальная усмешка, а на лице наверняка довольная победная улыбка. — Ты же спать хотел? Вот и спи, а меня отпусти! — шипит в ответ Таня, отчаянно борясь с острым, щекотливым желанием выдать ему звонкую пощечину, правда не совсем понятно, за что именно, но хочется страшно, аж зудит в груди! И она еще раз настойчиво упирается лбом ему в плечо, а руками в грудь и в постель сбоку, активными действиями подкрепляя свое намерение. — А я пока тподарки распечатаю. Несколько долгих, странно растягивающихся секунд Валерий снова просто молчит и ничего не делает, только крепко удерживает возящуюся в его настойчивых объятиях Таню, и даже дыхание у него от усилий не сбивается совсем. Дожидается, когда Таня совсем выдохнется, и, ослабив наконец хватку и дав ей немного отстранится, обхватывает ее лицо ладонями и ловит взгляд своим цепким и очень строгим: — Мы сейчас развернем вместе. Там… есть кое-что такое, что я хочу подарить тебе лично и увидеть при этом твои глаза… Только дочку положу в кроватку, ладно, милая? Его голос совсем не похож на взгляд, как будто они от двух разных людей, и Таню от этого контраста всю протряхивает. Во взгляде его прохлада и твердость бетона, а голосе — нежность и обволакивающая любовь. Нет, нет, нет, ей решительно не кажется, он и впрямь говорит неподдельно сокровенно и глубоко, так, будто самого ее сердца сейчас касается — бережно и заботливо. — Но… ты же спать хочешь, я вижу. Утром встал даже раньше меня… — виновато пищит Таня, потому что ей остро приятно и одновременно совестно от того, что он готов пожертвовать своим сном ради ее прихоти. — Я потом обязательно расскажу свои впечатления, а ты спи… — Ой, да етижи пассатижи! — с легким раздражением, но совсем без злости глухо ругается Валерий и закатывает глаза, качнув головой, а после без лишних слов медленно приподнимается на локтях. Юн встает с постели спокойно, неторопливо, обходит ее и бережно берет на руки чуть посапывающую во сне дочку. Осторожно несет ее к кроватке и укладывает. Таня очарована этой его легкостью и мягкой заботой к дочери, смотрит ему в спину как загипнотизированная, не в силах глаз отвести, и в груди приятно щемит. — Пора, радость моя, идти в кроватку, чтобы мама с папой могли немножко пошалить… — Чего? — Таня давит в шепоте резко взметнувшееся в груди от этих его слов возмущение и взглядом посылает в него молнии. — В каком смысле «пошалить»?! — Ну так ты же этого хотела, когда меня спящего целовала, чуть ли не оседлав сверху. Разве не так? — развернувшись, наконец, к ней всем корпусом, опаляет он ее испытующим взглядом и медленно подходит ближе, как тигр ко впавшей в ступор добыче. — Ты же… Ты же говорил, что вечером… — глупо и почти по-детски пищит Таня, как будто пытаясь ухватиться за этот самый «вечер» как за спасительную соломинку, потому что не готова прямо сейчас, потому что внутри у нее буря, что неумолимо разгорается в ней с каждой секундой, с каждым его шагом к ней все сильнее и сильнее. Слишком жарко в номере, слишком много чувств внутри, с целый небоскреб, а она под ним совсем крошечная. У нее внутри все мелко дрожит, и она шумно сглатывает. Потому что в животе все скручивается под его тяжелым, плотным взглядом. Ей чертовски душно от того, как он им припечатывает ее и не дает увильнуть, скрыть свое желание, смотрит пристально, всем своим видом дает понять, что все понимает и отпираться ей уже нет смысла. В ней чувства плещутся, сталкиваются в шторме, и ей страшно, что стоит только выпустить их наружу, то не справится, захлебнется и снова расплачется как дурочка. Как же ей всего этого не хватало долго-долго до и после родов, как сильно зациклилась на делах и материнстве, как много накопилось в ней за пару месяцев нерастраченной, спрессованной, сдавленной внутри чувственности. А он знает, он чует это в ней, как хищник кровь. Он ведь поможет ей снова излиться, отпустить контроль и немножко сойти с ума рядом с ним, в безопасности его крепких рук? Потому что вчерашнего оказалось мало, недостаточно, не поняла, не осознала, еще нужно… — До вечера ты не дотянешь, родная, — абсолютно уверенно говорит он, подойдя уже почти вплотную к кровати, точно врач, осмотревший пациентку и уже точно понимающий, в каком она состоянии, наперед знающий прогноз, и тихо усмехается. — Дотяну! — обиженно, с жаром перечит ему Таня и почему-то отшатывается в сторону, когда он садится рядом, и ее всю обдает теплом его тела. Мурашки. Такие жирные, что мелкие волоски на теле встают дыбом. Приятно, но что-то внутри противится иррационально. Как дикий зверек, не привыкший к рукам человека. Только она, кажется, отвыкшая. — Смешная, — мягко смеется он, и в этом смехе нет ни снисходительности, ни самодовольства, только бархатная нежности, простая, человеческая. — Ну, как знаешь, — легко соглашается он тут же и ласково поглаживает ее по плечу, уже плотно покрытому мурашками, как бы невзначай подсев еще ближе. — Мы только подарки распечатаем и все, — серьезно говорит Таня, взглянув на него из-под нахмуренных бровей, но голос ломается вопреки ее воле. Ломается от его спокойствия и близости. Ей это так нужно… Но еще нужнее зачем-то утвердить свои условия. Принципиально. Валерий несколько секунд молчит и внимательно, испытующе смотрит ей в глаза. Взгляд его пронзителен и невыносим, Таня с трудом сдерживается, но гордо не отводит глаз в сторону. Внутри зудит желание поцеловать его в упрямые губы с самодовольной, едва заметной улыбкой, но она лишь с усилием держит на лице непроницаемую строгую маску. У нее на губах и щеках его теплое влажное дыхание, на плече — горячая, тяжелая ладонь, а бедро вдруг опаляет жаром вторая, и девушка крупно вздрагивает от неожиданности. Всего два нежных касания, а ей кажется, будто она оплетена его руками вся с головы до ног в мягкий кокон. Хотела бы что-то едкое отпустить, да только вот голос скован в горле. Как будто она в одночасье разучилась говорить. — Только подарки, — низко повторяет Валерий ее фразу, утвердительно, как будто печать царскую ставит, и чуть кивает, не разрывая ниточку, связывающую их взгляды. — И все. Таня смотрит пристально и не очень-то верит, но он ведь хитрый и выдержка железобетонная — ей его не переглядеть. Хотя… На миг он, кажется, дает слабину, и в его серых холодных глазах мелькает солнечный игривый лучик, а в уголках собирается веер лукавых морщинок. И она тут же понимает, что нет, не только подарки. Конечно, нет. — Я тебе не верю, — зачем-то нелепо продолжает упираться Таня, сама себя в упор не понимая, ведь они оба сейчас прекрасно знают, что воздух между ними слишком наэлектризован, и лишь одной маленькой искры не хватает для взрыва. Но пусть будет игра. Хоть недолго. Тане это нужно. Тане это нравится. Пусть он немного подождет, пусть помучается. Но… кто еще из них больше мучается сейчас? — Обещай! — Она хмурит брови так сильно, что сводит мышцу между ними, и дергает плечом сердито, будто пытаясь скинуть с него его руку. И бедрами ерзает, комкая под собой покрывало, противно липнущее к уже вспотевшей от накала чувств коже. — Обещаю, — низко и проникновенно говорит Валерий, еще крепче сжимая пальцами ее плечо и бедро и прижимаясь к ней так плотно, что у Тани дрожит в груди сердце от удовольствия. Но вдруг на пару секунд он делает странную паузу, и девушка встревоженно вскидывает на него растерянный взгляд, мол, и? — Обещаю, что сделаю только то, что ты сама попросишь. В его глазах озорные всполохи, как будто он не мужчина в зрелом возрасте, будто ему лет семнадцать, и он очень хочет свою девочку по-мальчишечьи жадно, но сдерживается из последних сил, чтоб не спугнуть. Его дыхание тяжелое и такое плотное, густое, что его как будто можно пить как вино. И пьянеть, пьянеть, пьянеть… Его губы чуть шевелятся и слегка распахиваются, и Таня заворожена ими, глаза на миг прикрывает и инстинктивно чуть не подается вперед, к ним, за поцелуем. Но вдруг опомнившись и густо покраснев, вырывается из его рук и подскакивает с кровати. Бежит к елке, под которой еще со вчера стоит большой нарядный пакет с золотыми снежинками на белом и такой же золотой надписью «С Новым Годом!» Она бежит от Валерия как ошпаренная, потому что еще секунда, и было бы уже совсем не до подарков. — Оп-па, подожди-ка, родная, — вдруг так же быстро оказывается он с нею рядом и, только она наклоняется за пакетом, невзначай гладит ее по ягодице, прихлопывает звонко, наклоняется рядом и смотрит игриво: — Вот этот для Кати припас — сначала его посмотри. А после и остальное развернешь, идет? — Идет, — буркнув от неожиданности, легко соглашается Таня и, подхватив желанный пакет, передом идет к кровати и грузно плюхается на нее, упрямо избегая смотреть на Валерия. Чтобы не растечься лужей сладкого сиропа у его ног — вот еще! И фыркает себе под нос. Он легко усаживается рядом с ней и протягивает маленькую розовую коробочку со скромной надписью «handmade by Mira», которую она вчера почему-то не увидела. — Ручная работа? — удивленно вскидывает брови Таня, наконец взглянув на него, приняв из его рук дочкин подарок. — Серьезно? — Ну… да, вроде как, — неуверенно бормочет Валерий, рвано пожав плечами и растянув широкую контрольную улыбку. — Лешкина жена посоветовала. И помогла найти. В интернете, в общем, заказал. Да, в этот самом хреновом интернете, который я недолюбливаю, но освоил! И, как видишь, не только ютуб и пару мессенджеров, — вдруг гордо расправив плечи, выдает он и после уже чуть мягче продолжает: — Я решил, что это интересная идея. Не новая, конечно, но все же… Таня смотрит на него еще пару мгновений, удивленно и с нескрываемым любопытством, а затем быстро открывает крышку коробки и замирает, отбросив ее в сторону на кровать. — Ва-ау! — приглушенно восклицает Таня совершенно искренне и прикрывает в жесте умиления рот ладошкой. — Какая прелесть! Текстильная зайка. Такая милая! Это же то, о чем я думаю? — и восторженно смотрит на смущенно улыбающегося Валерия, будто не очень в этот миг понимающего, хороший он сделал выбор или нет. — Говорят, ее надо во время кормления держать у груди, чтобы пропиталась запахом материнского молока, а потом класть рядом с ребенком в кроватку. Чтобы запах мамы был всегда рядом. Вроде бы малыши так лучше спят, но я, если честно, не уверен, что это работает… — Валерий растерянно трет переносицу. — Да блин, Валер, это круто! И все работает, я читала в мамских чатах. Я знала про эти игрушки, но совсем забыла, — во весь рот улыбается ужасно довольная Таня, не в силах скрыть восторг. — Я еще во время беременности на них залипала и все хотела купить, но потом закружилась в делах, и из головы вылетело… — Я видел, как ты их рассматривала на своем наутбуке, — уже гораздо более уверенно и довольно заявляет мужчина, и в его голосе появляются нотки бахвальства. — Потому и решил у Яны спросить, подумал, что они с Лехой наверняка любят всякое такое, должны знать. И я это… уже постирал ее на всякий случай, чтобы микробов каких дочке не занести — так что можно сразу пользоваться. — Офигеть! — вскрикивает тихонько Таня, все еще держа игрушку в руках и не сразу оторвав от нее взгляд. — Ты чу-удо! Таня рывком, почти в один прыжок сокращает между ними расстояние и, быстро положив игрушку обратно в коробку, резко обхватывает ладонями щеки Валерия и плотно впивается губами в его. Так резко и неожиданно, что он тут же таращит на нее глаза и пытается отвертеться. Таня смеется ему в рот и, разорвав поцелуй, трется носом об его нос. Смешной и почти детский жест, но ей плевать, у нее чувства выплескиваются через край. — Да ты тоже ничего, — с усмешкой ехидно парирует Валерий, быстро собравшись и убрав с лица всякий намек на прежнюю растерянность, и снова смотрит на Таню самоуверенно и нахально. — Фу, ты вредина! — игриво морщит нос девушка и тихонько шлепает его ладошкой, нет, даже скорее одними пальчиками, по щеке. — Больше не буду тебя хвалить — ты от этого портишься и наглеешь! — Я там еще всякого накупил Катюшке, и дочь привезла подарков, пока ты с коляской наворачивала круги по району, а я в шкафу прятал, — с хитрым прищуром продолжает по делу Валерий, напрочь проигнорировав ее недопощечину и явно снова напрашиваясь на комплименты в свой адрес. — С собой сюда все переть, конечно, не стал, так что дома посмотришь, когда вернемся. Таня замирает, глядя на него и лишь глупо моргая. — Ого, ничего себе конспирация. Да ты Штирлиц! — беззлобно, с искренним восторгом лучисто смеется она, потому что язвить совсем уже не хочется, потому что у нее всю грудь любовью распирает, будто сейчас вот-вот лопнет, и всю комнату завалит конфетти в виде маленьких красных сердечек. — А я и не знала, что ты такой хитрый лис и еще и с интернетом так круто подружился! Не просто по готовым магазинам полазил, а аж хэндмейд умудрился нарыть в сети! Вот это уровень «профи»! — Ой, все, ладно уже, давай свои подарки распечатывай, — как-то забавно смущенно махнув рукой, будто похвалы и восторгов Таниных ему уже через край, ворчит он и беспардонно сует руку в Танин пакет со снежинками и на ощупь достает оттуда маленький черный бархатный футляр. — А ну руки прочь от моих подарков! — нарочито гневно рычит Таня и, вырвав коробочку у Валерия из руки, вдогонку довольно звонко шлепает по ней своей. — Я сама! — Ауч, больно! — морщит нос мужчина и быстро потирает ушибленное место. — А ты не лезь, — показывает ему язык Таня, — или терпи! — Детский сад, — фыркает он и кривит лицо в ядовитой усмешке. — Мда, не по возрасту я тебе подарочки купил… — Ух! — не услышав его намеков, вскрикивает в ладошку Таня, раскрыв футляр, и на несколько мгновений замирает. — Это мне? — выпаливает глупость и не сразу это осознает. Валерий прыскает от смеха и качает головой. — Нет, блин, любовнице. Случайно пакеты перепутал и не в тот положил! Таня этого как будто не слышит. У Тани весь мир сосредоточен на открытом футляре. У нее сердце дрожит и мыслей в голове ровно ноль. Смотрит, смотрит, смотрит… и как будто не понимает ничего. Снова прикрывает рот ладонью, потому что чувств вдруг становится в груди так много, что кажется, будто они сейчас бесконтрольно ринутся наружу с ошалелым от счастья визгом. — Красивый! — приглушенно тянет Таня, и глаза ее, наверное, горят, лицо пылает жаром, но ей плевать — у нее в ладони уже лежит кулон на тонкой изящной цепочке — немаленький, немного даже тяжеленький как будто, золотой, в форме сердца, а в центре его, в изящных тонких завитках, утоплен небольшой фиолетовый переливающийся камень. Таня смотрит завороженно, долго, совсем потерявшись во времени и пространстве. — Аметист? — робко, преданно взглянув на Валерия, шепчет Таня, как будто боясь спугнуть волшебство мгновения, и тут же попадает в плен теплоты его широких зрачков. Там, в их глубине, почти осязаемый интерес и обладание. Он так похож сейчас на господина, покровительственно одаривающего свою женщину, всецело принадлежащую только ему одному. — Он самый, — кивает Валерий, и на лице его расцветает теплая, мягкая улыбка. Таня поймана ею и захвачена в плен окончательно и бесповоротно. — Продавец сказала, что тебе по гороскопу подходит этот камень. И к глазам очень идет. Таня замирает и наглядеться на него не может. Сжимает кулон в ладонях как что-то сокровенное и едва не всхлипывает от того, какой глубокий и цепкий сейчас у Валерий взгляд, сколько в нем мягкой, деликатной власти и сладости. У нее в груди трепет такой, что дышать трудно. Будто пронзена насквозь и задыхается, пошевелиться не может. — Ну, чего зависла, родная? — как-то неловко усмехнувшись, щелкает у нее перед лицом пальцами Валерий и пытается улыбаться. Натянуто почему-то. Тане вдруг кажется, что он тоже смущен или… волнуется, что она не особенно оценит его подарок? — Если не нравится, ты скажи, я что-нибудь другое куплю, только не молчи, ладно? Таня сейчас вдруг отчетливо слышит в его голосе легкую, едва заметную дрожь, и он ненадолго, быть может, всего на миг отводит взгляд, рвано вздохнув, но тут же снова берет себя в руки и просто терпеливо ждет ее слов, не отводя тяжелого, плотного взгляда. Тане тянуть время и мучить его больше не хочется, ведь он так беззащитен в этот миг, так взволнован, что ей непреодолимо хочется его горячо-горячо, со всем чувством поцеловать. Но он вдруг живо перебивает ее, смутив повисшую между ними долгую паузу и разорвав ее жарким, чуть нервным касание пальцами ее дрожащих рук. — Ах, да, я забыл сказать — он открывается. Таня заворожена им, околдована настолько, что не сразу отрывает взгляд, чтобы взглянуть вниз. Вниз, где его пальцы уже обнимают ее и осторожно помогают раскрыть маленькое золотое сердце, подцепить миниатюрный, едва заметный крючок сбоку. У него руки безмерно нежные, мягкие, ласковые, как плюш, в его руках ей хочется тонуть, и пускай с ней делает все, что хочет. Такие касания нужно просто чувствовать, жадно пить огромными глотками, сходя с ума от удовольствия. — Ну, в общем, все по классике, как в мелодрамах, — нарочито бодро, позитивно усмехается Валерий, но Таня знает, что он просто пытается скрыть свое волнение в этом моменте. — Надеюсь, не слишком глупо… Таня смотрит на малюсенькую фотографию Кати внутри золотого сердца и чувствует, как в глазах набегают слезы и начинает щипать. В сердце остро, щекочет так сильно, что она жмурится, не выдерживая больше ни секунды, захлопывает кулон и стискивает его в кулак крепко-крепко, будто боясь, что отнимут. Его слова смешные и чудаковатые, совсем не к месту, этот смешок дурацкий не подходит к ее слезам от счастья. — Валер, пожалуйста, замолчи. Ты иногда совсем не в темы ерунду несешь, — фыркает она, без злости, конечно, но чуть сердито, и тут же нежно обнимает свободной ладошкой сразу обе его ладони, накрывая сверху как одеялом, чувствуя, что сейчас нужно сгладить все, успокоить его и теплом окутать — он ведь не железный, он ведь, кажется, и правда переживает. Из-за сущей ерунды, так смешно, по-мальчишечьи. — Он прекрасен! Слышишь? Я… я не знаю, что сказать, просто… блин! — с силой жмурится и губу кусает, замешкавшись и упустив из глаз две маленькие горячие слезинки. Торопливо прячет взгляд в скомканном покрывале кровати, резковато мотнув головой в сторону. Сама тоже хороша! — Черт, и правда как в мелодраме, — язвительно самой себе усмехается Таня, чувствуя себя слезливой дурочкой. Опять расчувствовалась. А должна ведь сейчас по логике радоваться и улыбку ему дарить, а не вот это вот все! Только какая уж тут логика, когда чувства через край льются? — О, Господи, родная! Опять глаза мокрые, — смешно и криво, на «троечку» пытается быть уверенным и невозмутимым Валерий, теперь уже сам перехватывая инициативу и с жаром прижимая Таню к себе и вжимая себе в грудь, как будто очень хочет успокоить и дать безопасность для ее нелепых чувств. — Да уж, сам виноват — жмот такой! Не дарил ни разу девке украшений, так она теперь от безделушки плачет. Вот же я балбес! Тьфу ты, ну ты! — Это не безделушка! — деланно возмущенно бубнит Таня ему в плечо и обнимает в ответ, ластится как солнечный лучик, обвивая руками широкую теплую спину и мочит его футболку новой порцией надоедливых, дурацких слез, которые ну никак не получается остановить. — Но уж точно не дорогущее колье с бриллиантами, — смешливо отвечает Валерий и будто облегченно выдыхает, мол, понравился подарок, в висок целует жарко и жадно, плотно, горячо прижимаясь губами. — Но все же, как я понял, баловать тебя надо бы почаще. — А я тебе совсем ничего не подарила… — горестно бормочет Таня, как-то совсем виновато и прибито и рефлекторно всхлипывает от слез, содрогнувшись всем телом. Валерий отрывает ее от себя за плечи резко и чуть встряхивает, а после в глаза заглядывает. Таня едва не ахает от того, как строг и даже сердит его взгляд, под ним хочется замолчать и сжаться, послушно кивая на все, что угодно, что он после скажет. — Ты мне уже подарила самый дорогой подарок, Таня. — Ее окатывает волной тепла от его нежной, вопреки серьезному, заточенному, как лезвие, взгляду, улыбки, такой доброй, что в ней как будто на морских волнах плещется безбрежное счастье. — Еще два месяца назад. Я не ждал этого и не думал. Хоть вроде и не предохранялись совсем, но… у тебя зачатием трудности были, я уж и не надеялся, а тут… Я и теперь все еще не верю, что на старости лет снова стал отцом. Это дар свыше, а я, дурак, совсем забыл, но на рождение малыша молодой мамочке принято дарить что-то из украшений. Каюсь, совсем закружился в делах, и решил вот приурочить к празднику, хотя вроде и раньше надо было, но как-то все так завертелось… Таня не дает договорить, прерывает его сбивчивую речь жарким, порывистым поцелуем, крепким, как вино, стискивает ладошками его щеки, и к одной припечатывает кулон, так и не выпустив его из рук. — Все, ни слова больше! Замолчи, а то я с ума сойду от того, какой ты милый и смешной! — глухо взвизгивает Таня, с трудом давя в горле рвущиеся на волю дикими птицами эмоции, чтобы не разбудить спящую дочь, и запечатывает ладошкой его губы. — Значит, мы квиты. Я тебе Катю, ты мне золотишко! Вот и отлично! Теперь я распечатываю остальное, пока снова не разревелась, а ты молча смотришь и ничего не говоришь. Понял? Потому что голос твой уж слишком красивый и слишком мне башку кружит. Все, сиди тихо, а то… а то… А то я тебя привяжу к кровати и до самого отъезда не отпущу! — Какая тигрица опасная, м! — азартно восклицает в ответ Валерий и подмигивает так, что у Тани сердечко пропускает удар, и в номере вдруг становится чуточку жарче. — Заткнись, я сказала! Все, цыц! — голос предательски дает петуха, смешно и по-детски, но Валерий повинуется, и Таня благодарно улыбается ему в ответ, но быстро отворачивается от неловкости. Ей нравятся эти его откровенные фразы, всяческие грязные словечки и пошлые намеки, и они же заставляют пылать щеки, а ее саму ерзать бедрами на кровати. Когда она раскрывает большую квадратную коробку, глаза у нее наверняка загораются ярче звезд и в животе что-то переворачивается. Там, кажется, платье… Тоже, черт возьми, золотое — переливается теплыми приглушенными бликами в свете солнца, с любопытством заглядывающего в окно номера. Платье блестит так деликатно и нежно, что нет в этом блеске ни капли вульгарности. Таня подцепляет пальцами бретельки-цепочка с трепетом и дрожью неуверенных пальцев, поднимает вверх и ахает. Тонкий легкий трикотаж с золотистыми нитями, чертовски экстремальное декольте и высокий разрез сбоку… Это… слишком провокационно и невозможно изящно одновременно! — Да ладно! — будто во сне и каким-то чужим, вмиг осипшим голосом восклицает Таня негромко, долго не смеет оторвать от платья восторженных глаз, но все же наконец поднимает взгляд на него. — Ты это… ты сам… выбрал? Реально?! — Ну… да, кто ж еще, — говорит Валерий как-то растерянно от ее бурной реакции, кажется, еще более яркой, чем от кулона. Наверное, он не ожидал, думается вдруг Тане, и потому пожимает плечами, внимательно наблюдая за ее лицом, будто боясь пропустить хоть малейшее движение губ или взмах ресниц… — Как-то увидел в магазине на манекене, сразу тебя в нем представил, и… кхм, — прокашливается он как-то слишком уж демонстративно, а Таня не глупая, Таня понимает, что он хочет сказать, и лицо у нее разгорается еще пуще прежнего. У него глаза горят огнем, в глубине темных зрачком разыгрывается буря. Его взгляд слишком плотный и тяжелый, он будто трогает ее щеки, касается губ настойчиво и жадно, по-хозяйски. Этот его взгляд соскальзывает на ее грудь, и он едва заметно облизывает нижнюю губу так, будто сам этого даже не осознает в моменте. — Офигеть, — снова посмотрев на платье и мягко, завороженно проведя пальцами по гладкой, будто вторая кожа, переливчатой материи, шепотом выдыхает Таня, стеснительно поджав нижнюю губу. — Я такое даже не носила никогда… — Тебе пойдет, — без тени сомнения отвечает Валерий тут же, без паузы, и его голос так глубок и низок, в нем столько нежной, ласковой власти, как липкий сладкий мед, что Таня тут же сглатывает, пытаясь побороть стремительно затягивающийся в самом низу живота узел напряжения… — Особенно в районе… груди, — выдыхает он так плотоядно, что у нее по спине стекает поток мурашек. От этого голоса засыпает ее воля. Как всегда, снова. — Мне нравится! Очень, но… я немного смущаюсь, вдруг в нем неудобно будет или… — Хочу тебя в нем трахнуть, — в лоб выпаливает Валерий на одном дыхании, пожирая ее взглядом, и Таня тонет моментально в глубине его огнем горящих глаз, а на загривке скручивает спину спазмом. Она несдержанно тихо стонет, тут же охнув от того, что не смогла сдержаться. Под нахальную усмешку Валерия опускает вниз глаза, пряча в них всколыхнувшееся горячее и бурное возбуждение. В голове, в груди, в животе, везде, черт возьми! Она вся в этом! Всего одна фраза — и она как будто в тот же миг оказывается обнажена перед ним и запечатлена, распята его осязаемым, тяжелым желанием. Сглатывает, не в силах хоть слово сказать. В голове звенит пустота, в горле плотный, распирающий ком, а в животе все крутится как в барабане стиральной машины… — Блин, Валер, ты для секса что ли его купил?! — наконец доходит до Тани то, что должно было быть очевидным, и ей немного досадно становится, что сразу не разгадала этот его замысел. — Конечно! Ты думаешь, я тебя в таком откровенном виде хоть одному мужику покажу?! — вскидывает брови Валерий, и в глазах его блестит опасная ревность. Собственническая, жадная, голодная. — В такой обертке пирожное только мое и точка. Таня с минуту смотрит на него, не понимая собственных чувств и желаний. Сама же просила не трогать и не тащить в постель до вечера, а теперь от его откровенной, первобытной похоти во взгляде, от мягкости ткани платья, от… — о, Боже! — от того, как его ладонь так правильно и горячо ложится на ее бедро и печет кожу Таня всхлипывает смешно и жалобно, потому что тело противится разуму и играет свою собственную мелодию. Хочется, хочется его! Губ, рук, колючих от щетины щек, теплого влажного языка на шее, его пальцев, скользящих по внутренней стороне бедра прямиком к промежности… Черт, они и правда туда скользят прямо сейчас, и Таню как будто кипятком ошпаривает. Его губы у нее на щеке, теперь чуть ближе к губам, возле самого уголка, еще чуть-чуть и… — Я хочу надеть его. Сейчас же! — выпаливает Таня так резко, что сама от собственного голоса вздрагивает. Ей хочется просто хоть ненадолго прервать его ласки, иррационально, неправильно, странно. Потому что… потому что слишком остро чувствует его и слишком сильно хочет. Захлестывает. И чуть стыдно. Это же так неправильно — быть настолько доступной мужчине и так разливаться перед ним лужей, разве таких хотят? Разве таких уважают? Но разум в отключке, в голове один бред бессвязный, подчиненный одним только желанием, и Таня снова сбалтывает глупость уже ему в губы, когда он почти целует ее снова: — И чтобы ты меня наказал… за что-нибудь. Не знаю, может… Ай, просто придумай уже, за что. Пожалуйста, сделай это, прошу-у-у! И Таня отстраняется от него, закрывая лицо ладошками. Потому что неловко от собственных горячих признаний, и в груди что-то сильно-сильно печет, огнем горит и дышать трудно. — Ты попросила, — тихо и спокойно констатирует Валерий. И Таня знает наверняка, что он сейчас хитро улыбается, хотела бы видеть это, но по-прежнему отчаянно прячет пылающее лицо в таких же пылающих ладонях. — Ты же понимаешь, что теперь не отвертишься? Он не трогает ее, терпеливо, спокойно ждет, и для девушки это сущая пытка. Жестокая в своей щемящей сладости. Ей так надо, так хочется, чтобы он просто сгреб ее прямо сейчас в охапку, стиснут в жадных властных объятиях и просто сделал хоть что-нибудь! Потому что иначе она просто сойдет с ума и взорвется тысячами брызг. — Понимаю, — набравшись наконец храбрости, убрав руки от лица и взглянув ему в лицо, выдыхает Таня и уверенно кивает. Почти уверенно… Голос предательски дрожит и все нутро тоже. Между ног сладко и скользко, тянет тяжело, ноет даже. Его руки очень нужны ей там, его губы нужны на ее губах, чтобы толкнул на кровать и навалился всем телом. Ей так нужно ему подчиняться, так нужно ему сдаться, на колени встать. Она глупая, сломанная, ее стыд заводит. Это так неправильно, но так безумно взвинчивает желание. Валерий знает. Давно. Он не оценивает это, не считает ее бракованной или странной, он просто позволяет ей это переживать раз за разом, используя как инструмент, чтобы сделать ей до безумия, до дрожи хорошо и вкусно… — Но тогда тебе нужно открыть последний подарок… Его ладонь обнимает ее щеку, пальцы вгрызаются в волосы и резко, грубовато стягивают их на затылке. На лбу, на висках, на прикрытых от удовольствия глазах Тани ласково танцуют его губы, и она послушно подается вперед, тянется к нему как к магниту, стонет тихонько от распирающих чувств, сладких, щекотливых ощущений в животе и мурашек между лопаток… Пропадает, вываливается из ткани реальности на время, которое тянется так сладко и вязко, будто густой сироп. Но вдруг пальцы второй его руки легко трогают ее запястье, пробегают легко и мягко по ладошке, раскрывают слабые, податливые пальцы, и теперь в ее руке оказывается небольшая коробочка. Он отстраняется, отсаживается чуть дальше от нее, и Таня не сразу распахивает глаза, как в сладкой дреме. У него взгляд совершенно мутный, пьяный, наверное, как и у нее самой сейчас… Он гладит ее бедра, тем самым не отпуская ее из своего хищного плена, он шепчет низко и хрипло «ну же, давай!», и в этом шепоте слишком, катастрофически много спокойной, степенной власти, раскатывающей ее как асфальтоукладчик. Она послушно опускает взгляд и… — Та же надпись, — вздрогнув, выдыхает она, ощущая, как еще пуще разгорается все нутро и заполошно, как бешеное, срывается в галоп сердце. — «The Velvet Labyrint»… Сглатывает, тут же понимая, что там что-то очень… откровенное и горячее. Она не готова, не рассчитывала на большее, чем наручники, у нее мысли вспыхивают и взрываются петардами в голове, выдавая сразу множество вариантов того, что это может быть, и от того дыхание спирает где-то между ребер. Жарко… Боже, почему так жарко в номере? И от него тоже прет жаром. Слишком, невыносимо. — Это же… — Маленькая невинная игрушка. Тебе понравится, обещаю, — бархатом голоса успокаивает он. Таня во все глаза смотрит на него. Зрачки темнее темного, там пропасть и глубина такая, что кружится голова, и волоски по всему телу на коже приподнимаются дыбом от мурашек. Его азартная, близкая к безумству улыбка… Она ее знает, и этот взгляд тоже, слишком хорошо и слишком давно. Он что-то купил такое, что сводит его самого с ума, будоражит фантазию, и это точно что-то особенное, необычное, потому что в улыбке пляшут демоны. Игрушка… у Тани в голове пробегает мысль и… от нее моментально чуть холодеют ноги и застревают слова в горле вместе с дыханием. Ей очень трудно говорить, но она пытается: — Нет, Валер… Это же не… — Открывай скорей, не бойся, радость моя, — кивает Валерий настойчиво, и нетерпение ему сдерживать явно очень трудно. Судя по тому, как чуть подрагивают губы, как твердо, слегка надавливая, он гладит ладонями ее плечи, утешая покровительственно. — Я же обещал, что мы будем делать только то, что ты сама попросишь. А я слово держу. Так что тебе совершенно не о чем беспокоиться. Смелей! У Тани адреналин бьет в голову, барабанит в висках как крупный дождь по крыше. От его хрипотцы в голосе, от взгляда как дуло пистолета снайпера, он его умных, уверенных рук, в которых полный контроль и тотальная власть. Он знает, чего хочет, он знает, что она хочет того же. Эти его слова вовсе не успокаивающие, они искушающие — теперь Таня четко это ощущает всем своим существом. Она раскрывает коробочку дрожащими пальцами, заранее сгорая от стыда дотла и плавясь от жара в животе. Ей хорошо и дурно одновременно, потому что уже заранее знает, что внутри. — Пробка, — выдыхает она трудно и низко, и дыхание на миг теряется, путается в легких, не находя выхода наружу. Нутро сжимается в предательски сладком спазме, и она чувствует себя перед ним абсолютно голой. Вот только прятаться не может и уже не хочет. Нет больше слов, нет мыслей, только перед глазами черная силиконовая игрушка, аккуратная и… — Маленькая. Как я и сказал. Видишь — я не вру, — будто прочитав ее мысли, с коварной усмешкой приникает он к Тане близко-близко, к самому уху и шепчет медленно и с оттяжкой, так что у нее по всей голове ворох толпящихся мурашек, и жаркое, стыдливое возбуждение с силой выгибает поясницу. Ее протряхивает так сильно, что Валерий это схватывает моментально, крепко прижимает к себе и говорит так интимно, что у Тани от этого свербит в животе: — Я помню, что ты просила больше не трогать тебя в том местечке, но… Я подумал, вдруг ты все-таки передумаешь? Да и потом, такую идею Славка подкинул! Я как и с платьем — просто не смог удержаться. Смотри. Таня не сразу делает то, что он велит, завороженная глубиной его низкого, плавного голоса, теплом крепкого, чертовски уютного тела, его обволакивающего плотного жара. Медленно опускает взгляд и видит, как его пальцы осторожно извлекают игрушку из футляра и разворачивают стоппером вверх. Девушка ахает и рвано дергается в его объятиях, потому что в черную окантовку силикона впаяна гладкая акриловая часть с его фамилией… — Я хочу засунуть ее в тебя и чувствовать, как тебя трясет от одной только мысли о том, что там, между ягодиц, ты как будто заклеймена мною. Чтобы ты буквально ощущала в своем самом нежном местечке, что ты моя девочка и только моя, — как будто в самой голове у Тани, внутри ее черепа звучат полные мягкой, но абсолютно прекрасной в своей власти, неторопливые, спокойные слова. Словно он уже без сомнений знает, что она поймана им окончательно, и наслаждается осознание того, как красиво и без ошибок он провел ее по всем расставленным ловушкам, сыграв идеальную партию. Таня на миг как будто сознание теряет. Комната смазывается густыми мазками, плывет и раскачивается перед глазами, в голове будто вода и гул такой, что последние его слова в нем тонут как в океане. Ей в его руках, вдавленной в широкую уютную грудь, хорошо и сладко, ей в его руках хочется быть куклой и сделать все, что он захочет. И даже больше. Ей нужно, очень-очень нужно, чтобы он вытряс из нее все остатки накопленного за последние месяцы напряжения и избавил от усталости, научив дышать заново. Ей хочется грубости, ей нужно его воли — много и безбрежно. — Ты как это… Откуда такое? — растерянно, сиплым от шока и бешеного волнения голосом бормочет тихо-тихо Таня, боясь и стыдясь взглянуть ему в глаза. — Славка подсказал, где такое под заказ делают. Анонимно, к моей радости, — особенно спокойно, будто котом хитрым подкрадываясь к пугливой птичке и боясь ее раньше времени спугнуть, говорит Валерий и добавляет то, что ей так нужно услышать именно сейчас: — Если не хочешь или не нравится, мы сейчас же выбросим ее в мусор и сделаем вид, что я ее тебе не дарил. Идет? — Нет! — заполошно вскрикивает Таня, дрогнув резко и рвано всем телом, даже не заметив легкого коварного смешка в его голосе и конечно же ухмылки уголком губ. Потому что все ее внимание по-прежнему приковано к черному предмету, который он уже успел бережно вложить в ее нежную, покорную ладонь. — Уверена? — снова ей на ухо искушающе тянет Валерий и целует в висок. Так мягко, что она в миг растворяется в этой изысканной нежности, прикрыв от удовольствия глаза. — Уверена, — дрожащими губами тихо шепчет в ответ. Время бежит слишком быстро, а у нее в груди спертое дыхание. Как пробка в бутылке шампанского. Ей трудно, страшно, стыдно признаться, но желание сильное, бурной рекой рвется наружу. Ей нужна его сила и плотная мужская ласка так настойчиво, что все внутри воском плавится. Наконец она делает три глубоких вдоха и выдоха, с трудом поднимает на него покорный взгляд, не в силах сдержать дрожь ресниц и губ, и произносит то, что кажется ей сейчас самым правильным, самым необходимым и освобождающим чувства из плена забот, тревог и надуманных страхов: — Я хочу, чтобы ты сделал это со мной. Пробкой... Мне это нужно сейчас — я не шучу. Сделай со мной хоть что-нибудь, прошу. Что угодно! Ласкай, ломай, поставь на колени, скручивай, унижай — я все приму. Мне нужно просто сдаться и почувствовать себя живой. Снова. Еще раз! Взлететь… Я согласна на это, — робко, смущенно опустив взгляд, вышептывает последнюю фразу Таня, еще раз крепко сжимает игрушку в кулачке и после медленно вкладывает ее в ладонь Валерия. Он принимает. Молча. И лишь спустя несколько секунд бережно, как что-то абсолютно бесценное и хрупкое, поднимает ее лицо за подбородок и тепло-тепло, как солнце, улыбается. Интимно и с бесконечной любовью. — Я не причиню тебе боли. Больше никогда. Я сделаю так, чтобы тебе было по-настоящему хорошо, родная. Поцелуй на губах, глубокий и вязкий, моментально сметает в ней все волнение начисто. Она перестает дрожать и расслабляется от его рук, скользящих по плечам с таким вниманием и заботой, что в груди щемит от того, как хорошо, как уютно и безопасно с ним рядом, наедине, в посленовогодней тишине санатория, почти что в сказке…
