БЕСКОНЕЧНОЕ ЛЕТО

      Олег на Сережу смотрит долго, не моргая, вдохнуть боится, в полудвижении замирает, уже ничего не важно, уже никуда не пойдет; замирает – не спугнуть бы момент, всю красоту непередаваемую, – как вытянулся он на своей кровати, как прядь выбившуюся пальцами перебирает, как тени лицо вычертили угловато, как хмурится он, в книгу глазами ввернувшись, губу закусывает, а кожа у него такая прозрачная, что светится, как…       Как взгляд задирает – прямо глаза в глаза, – как будто чувствует Олега: насквозь прошибает, по всему телу подшерсток дыбом встает.       – Что?       И улыбается, г-споди, как солнце из-за туч вышло: так, что Олегу за одну эту улыбку убить всех, кто тронуть посмеет, хочется.       – Что?       На вопросом вопрос: еще не привык, что можно не прятаться и смотреть сколько хочется – дольше, чем просто друзьям можно; это их хрупкое, недавно – с первой встречи годы назад? – начавшееся прекрасное бесконечное все еще кажется сном.       И трогать ведь тоже можно – прямо как хочется?       Хочется же; Олег уверен, что не только ему.       Сережа ухмыляется, губу закусывает, косит глазами куда-то внутрь себя – Олегу кажется: почувствовал-услышал его мысли.       А Сережа просто книжку в сторону бросает, с места подрывается – быстро, почти в повороты вписываясь, почти даже не оступаясь, – Олегу от одного этого дышать трудно становится, – и в какое-то одно незаметное движение рядом оказывается, близко-близко, вплотную падает на койку скрипнувшую – Олег кожи тепло его чувствует.       И ближе навстречу едва-едва тянется.       – Волч, ну чего ты? Что-то случилось?       Сережа в глаза заглядывает – мягко, тепло так, – Олега в теплое по макушку окунает.       – А я что? Я не…       А Сережа просто руку рукой находит, пальцы переплетает, по костяшкам гладит – Олег ладонь ему крепче в ответ сминает…       И очень хочет верить, что не чувствуется его мелкая дрожь.       Да еб твою мать, Волков, что ты за тряпка, он тебя просто за руку взял, а ты уже в сопли.       Страшно?       Страшно было, когда голову пытались кирпичом проломить за то, что при людях – нелюдях, чужих, посторонних, – Сережу, к себе крепче прижав, за руку поледеневшую взял, собой закрыл? А было страшно, когда горлом ножа поцелуй холодный чувствовал?       Страшно было, когда в черном илистом воздухе смерть застывшую увидел?       Не за себя страшно было, а больше за Серого: смотреть заставили, за волосы схватив, всего его заломав как игрушечного.       И тогда было страшно – и сейчас.       Страшно было, что не отобьются вдвоем против целого мира на краю ледяной пустоты – всего лишь против кодла отмороженного шакалья; страшно было тогда: такие ебанутые танцы на снегу.       Страшно стало сейчас – когда они теперь действительно по-настоящему вместе – почти еще в самом начале сделать что-то не так, в самом начале сломать все, обидеть случайно и…       Или не сделать вообще ничего.       Это раньше было – полумеры, – слишком долгие для просто друзей объятия – пока никто не видит, – за руку, за плечо, за спину как бы случайное касание, почти полное отсутствие личного пространства, даже, г-споди, в одной кровати сон, Олег молиться готов был на детдомовские зимние сквозняки и ржавчиной выкрасневшую систему отопления за такую измученную возможность настолько близко касаться: невыносимая пытка – желание Сережу к себе еще крепче прижать, согреть, и страшный неминуемый зуд неправильности, что с Олегом что-то не так и что Сережа на самом деле не такой, что он не захочет чем-то большим друг другу быть, что у него уже вообще-то может кто-то…       И что вообще, ну…       Они как бы просто друзья – и ничего больше.              Раньше.       А теперь же…       Теперь страшно стало перегнуть со своей тактильностью.       – Волч… Олеж… – Сережа ближе плечом к плечу льнет, к плечу головой клонится; внутри тепло разливается от сердца по всему телу. – Что?..       Ебать ты мудак, Волков, так хотел все это по-настоящему чувствовать, по-настоящему его касаться, а теперь как лох последний мнешься…       Чувствует же: никакого плохого зла никогда ни за что не причинит и любит преданно, отчаянно, до крика, до дрожи, как никогда и никого уже любить не сможет и не будет, хоть лет мало, хоть обоим еще предстоит, хоть сколько еще всего может быть, хоть черт знает, что еще – уверен уже сейчас как ни в чем – они одно целое.       Сказал бы все это Сереже, да слов нет, одни образы, картинки красивые, витражи солнцем налитые – а оно и горит внутри, и рвется, и чешется: и сказать хочется, и страшно.       Сам себя в голове жрет, бесконечная грызня двух волков внутри – сначала, пока не признались один одному во всем страшном и порочном и прекрасном – это вечное «а как он отреагирует», – а теперь это ебучее бесконечное…       И просто на выдохе медленно на Сережу взгляд переводит; в глаза смотрит, топнет в нем, слов не хватает всю глубину чувств передать – в лицо как кипятком плеснуло, они один к одному так близко, а глаза у Сережи такие синие в остаточном тусклом предзимнем свете и весь он такой прозрачный, изнутри светится будто…       Невероятный.       – Что? Люблю тебя, знаешь.       Олег рукой к нему тянется, прядь выбившуюся поправляет, по лицу гладит, по скуле, по щеке, по шее, рукой длинный выдох чувствует, выдохом кожу обжигает…       Невыносимо.       Румянец у Сережи по скулам, по шее пятнами бледными расцветает – Олег чувствует, как кожа под рукой нагревается…       Зацеловал бы.       Всего его – лицо, скулы, шею, плечи, ниже…       Можно же? Можно же, не боясь, с чувством, тактом и расстановкой все его тело как хочется…       Можно ведь – сам знает.       Нет сил терпеть больше – они один к одному синхронно тянутся, почти губами друг друга касаются, сердце колотится где-то в горле и…       И отшатываются уже в самую последнюю секунду, всего на секунду соприкоснувшись – за дверью шум невнятно расплывшийся, открики чьи-то дурацкие; кажется даже, что дверь скрипит, фантомно открываясь.       Сердце по ощущениям с воем замирает, на сверхзвуке едва не разбившись, взрывается на крутом вираже.       Секунда ожидания тягостно растягивается – не должно же быть почти никого в начавшейся невнятно-позднеосенней коридорной стылости вязкого детдомовского воздуха – всех ведь почти вывезли на – неожиданный подарок-индульгенция очередного озаботившегося – затяжную экскурсию, а тех, кого нет, кому можно – по родственникам, по дедушкам-бабушкам еще оставшимся, кому повезло…       Всех – да не всех.       Да?       Или кажется только?       Только кажется: Сережа Олегу в зрачки расширившиеся смотрит и чувствует – об одном думают.       Смотрит не моргая, не дыша, не отрываясь, руку из ладони его медленно выпутывает, медленно спиной наощупь как в тумане густом к двери идет, по предметам случайным рукой хватаясь; медленно щеколдой – для других непозволительная роскошь, эту случайно на пустыре подвернувшуюся Олег сам прикручивал, сам косяк портил, – дверной клацает…       Звук оглушающим кажется: как вызов, как выстрел, как приглашение.       Олег тела собственного не чувствует, от Сережи глазами оторваться не может – какой он красивый в несгоревших тусклого солнца лучах в пыльном вязнущем воздухе, всегда красивый, но сейчас особенно, – и на какой-то кривой инерции от целого оторванной части встает, не чувствуя ничего, весь как пружина сжатая, как курок на взводе…       И на последнем шаге замирает, в горле дыхание узлом перекрученным поперек встает: Сережа в глаза смотрит завороженно, в зрачков черноте расплывшейся космическая ночь, пожарище адское – тоже чувствует, что сейчас все как-то по особенному.       Время вязнет, растягивается и останавливается совсем: Олег физически это чувствует.       Да ну еб твою мать, Волков, если ты сейчас ничего не сделаешь – не сделаешь уже вообще никогда.       И Олег просто делает навстречу эти медленные полшага, прислоняет Сережу к стене, сам в него всем телом вжимается – уже не в первый раз в целом, но именно сейчас – как будто по-настоящему.       По-особенному.       По-настоящему, по-взрослому – целует наконец, руки его подрагивающие на шее, на плечах чувствует, чувствует, как он в поцелуй улыбается.       И стонет, г-споди, не стон – просто выдох слишком надрывный, – когда Олег ему губами по шее, под челюстью, за ухом.       От этого голову все сильнее сносит.       Сережу к себе крепче жмет, губами в шею еще, еще, языком, зубами аккуратно совсем, легко, под ухом, под челюстью, ниже, по ключицам, ладонями по телу вдоль, по бокам, по животу, ниже медленно, где горячее всего, по члену крепнущему рукой слишком медленно по всей длине через одежду, на что смелости хватает – губы горят, горят ладони, внутри все горит: как бензина выпил.       Ого… И это все мне…       Как разряд высоковольтный по всему телу насквозь: так, что внизу живота все в клубок горячий сворачивается.       И трогает, трогает, натрогаться не может, каждый сантиметр прощупывает, поглаживает, под пальцами все тверже, все горячее; от губ не отрывается, скулеж его дрожащий сцеловывает, сглатывает со своим рыком тихим, губы подрагивающие лижет как пес, членом о бедро ему трется…       Кажется: даже этого уже слишком много.       Смесь ощущений дикая, непередаваемая: радость, что дорвался, на себя злость, что боялся раньше, далекий страх, что когда-то может потерять – как пулей в миллиметре срикошетившей взметенный воздух.       Руки дрожат как после выстрела: Сережа себя от Олега через силу отклеивает, в руках путаясь, задирает-полусрывает с него футболку, пальцы перекручиваются, заворачиваются – и от себя отталкивает, легко-легко, намекая как бы; как бы знает: понимают друг друга без слов.       Действительно понимают: Олег Сережу за руку цепляет, на себя, за собой к кровати тянет.       Сережа на него смотрит с восхищением, с обожанием – мышцы как жгуты, будто весь он из этих жгутов перевитых сделан, под кожей гладкой перекатываются плавно, плечи, грудь как в доспехах, ни ножом, ни пулей не пробьешь…       Идеальный.       Ну а сам что? Ну, живот плоский, ну, кости торчащие, ну, волосы длинные рыжие – ну и толку от тех волос, – ну, типа умный, но все равно недостаточно, за это и бьют… С другой стороны, потеряно еще не все – ненавидят не все, а только те, кто знают.       Олег чувствует будто, как Сережу в болото тревожное закручивает, и просто за шею ладонью берет, притягивает к себе, по губам губами, языком, зубами, голодно, жадно, другой рукой по плечу, по груди, на ощупь рубашку расстегивает, за руками своими не успевает, кое-как, на скорость: дорвался.       Дорвался: в горле вдох клубком пламени вспыхивает, когда голой кожи на животе подрагивающем касается. Сережа в губы Олегу скулит, плечи судорожно комкает, на секунду всего отстраняется…       – Ч-что? Н-не надо?..       А Сережа в него еще крепче жмется и целует, целует, целует – поцелуи как рана рваная: больно, сладко, еще, еще, голову сносит, резьбу срывает.       И – по всему телу как кипятка волна, – вздрагивает, когда Олег двумя руками его хватает, над полом приподнимая, к себе крепко-крепко жмет; к кровати – пол шага в свободный полет спиной, – тянет, в поверхность падает, Сережу на себя сверху аккуратно, пружины старые под ними двумя скрипят – или это внутри пламя так воет, Сережа не понимает. Чувствует: сам завоет так же, если еще раз Олег с ним вместе вот так бедра вскинет, членом к члену через одежду притрется – как бы случайно и как бы нет.       Приподнимается на нем, ерзает, выгибается – Олег руками по пояснице и выше по спине вдоль позвоночника, кончиками пальцев по костям, по коже; внутри такое непозволительное невыносимое дикое распускается, что хочется кричать.       От понимания, что это все не красный сон в обнимку, не очередная тактильная галлюцинация, не фантазия зарвавшаяся, что они по-настоящему вот так друг друга касаются, вот так вот друг к другу близко...       Близко, как никогда: дышать трудно становится, на легкие сердце плавящееся давит.       И Сережа его просто целует, целует, язык языком гладит, грудью к груди жмется, обнимает двумя руками за шею, за плечи хватает, под ладонями кожа раскаленная.       Ладони раскаленные по спине ползут; кажется: ожоги останутся.       Приподнимается, оседает, на миллиметр всего двинувшись, пахом к паху притирается – больше случайно, чем зная как, – а пронзает как вспышка сверхновой: так, что оба вздрагивают.       – С-скажи… Если я что-то де… делаю не так.       В груди щелкнуло, застучало, голова поехала, закружилась, перед глазами плывет все медленно – как в замедленной съемке кадр за кадром: Сережа на руке вытянутой отклоняется, другой Олегу по плечу, по груди ведет, по животу, за пояс пальцем цепляется...       И всей ладонью через тряпок слои его за член берет.       Откуда столько смелости? Самому кажется – от стыда, лицо залившего, кровь закипит, из ушей дым повалит.       И все равно руку не убирает – под ладонью горячо невыносимо, как железа до каления нагретого касаться, – вдоль ведет, проминая, прощупывая… Каждую секунду запомнить стараясь: как под пальцами член дергается, как Олег всем телом вздрагивает, выдыхает с присвистом рваным…       Больше хочется; горло пересохшее сводит, дышать трудно.       Хочется больше – невозможно терпеть: Олег Сережу за талию, за бедра, ниже, выше, сжимая; взгляд на него задирает на секунду всего и этой секунды хватает, чтобы совсем окончательно…       Сам не понимает, за руками своими уследить не может, молнию на джинсах Сереже расстегивает, руку ему между ног запускает – под одежду, под белье, за член крепко стоящий берет…       Охуеть…       Не слышит, кто из них громче взвывает; Олег запоздало губы изнутри закусывает, на Сережу смотрит…       И забывает вдох сделать: он ему ладонь ко рту жмет, другой вниз соскальзывает.       Пиздец: Олегу просто смотреть на него горячо, он до пятен жмурится. Непростительная ошибка – так в тысячу раз острее все чувствуется: как пальцы длинные по головке, по стволу, ниже, одежду сдвигая. Касания слишком мало, но даже от этого выгибает, колотит обоих их, Олег губами чувствует, как рука у Сережи дрожит.       Руку его перехватывает своими двумя, к губам крепче жмет, целует, на Сережу глаза распахивает…       Как сверхновой вспышка ослепительно – еще большая ошибка: Сережа медленно длинно по ладони языком ведет.       Олегу дышать трудно становится: Сережа губу закусывает, глаза прячет, колени в стороны шире, на обоих на них ненужное все приспускает – неудобно, неловко, комкая, как придется, как смелости хватает, – выгибается, спина волной, ерзает, притираясь, и всей ладонью его за член берет – так смело, так нужно, как будто как себя знает.       А его от этих касаний разрывает, вдохнуть тяжело становится, внутри все трещинами расходится: сейчас лава раскаленная брызнет. Олег спиной назад полупадает, Сережу к себе ближе тянет, за бедро, за талию подхватывает, вслепую губами в губы, в скулы, в шею беспорядочно, рукой по ключицам торчащим, по груди, сосок центром ладони цепляя, ниже, по животу и ниже, за член всей ладонью крепко, по головке большим пальцем, растирая, по уздечке – так, что Сережа всхлипывает, всем телом дергается, руке навстречу ближе вскидывается, позорно чувствуя, насколько между ног мокро…       От ебанутой смеси чувств слишком хорошо становится. На Олега не смотрит, чувствует его дрожь мелкую, рукой быстрее двигает, кисть выворачивая, по члену кончиками пальцев от основания до головки, по головке по кругу, по уздечке, еще, еще и обратно – как себе, как в фантазиях, как хотел, чтобы Олег ему...       А он хрипит только – как по стеклу железом, – задушено, полуслышно; Сережа стон его с губ подхватывает, в поцелуе топит, языками сталкиваясь, зубами, кусаясь, зализывая: сам от себя такого не ожидал.       И почти в голос вскрикивает, на выдохе скулит беззвучно, когда Олег руку его выпутывает, своей оба члена берет, один к одному прижимая, пальцами как-то по-особенному притираясь, медленно крепко вниз-вверх-вниз и обратно, по головкам кончиками пальцев, прозрачное размазывая, смешивая…             – Ты… Такой чувствительный… – Олег в губы, кусаясь, языком поглаживая; выть готов от того, как в моменте под пальцами влажнее становится, – мне нравится.       А Сережа ему руку своей сверху крепче жмет, бедра дрожащие плотнее сводит, другой ладонью в волосы путается и целует, целует, целует – лишь бы в голос не заскулить.       Судорогой все тело сводит, в глазах вспышки в миллион ватт – совсем все по-другому, когда вдвоем.       Вдвоем, секунда в секунду кончают: Сережа чувствует, как руку горячим заливает.       Опадает безвольно, как будто из него хребет вынули, лицом Олегу в плечо прячется, дышит тяжело, глубоко – но чувствует на самом деле: дышится легче.       То ли звезды взрываются, то ли сердце с таким грохотом колотится – Сережа не знает; Олега обеими руками, всем телом обнимает, чувствует: сердца в унисон у них.       Свет не включали, до конца стемнело, окно погасло совсем – в слепой темноте все вокруг серым как попало вычерчено, а голова изнутри звенит и такая легкая, что не верится, и в голове образы-картинки как луч солнечный через закрытые веки, и такое все легкое и теплое, как майского ветра касание: утопия – вместе через лед, через ухабы, канавы, болота, по вечной полярной ночи в малиново-медный рассвет вместе как бы не было тяжело.       И поверилось до слепоты ярко во все это волшебное невероятное – что у них все по-настоящему навсегда – долгая счастливая жизнь, – поверилось в это все: сердце встревоженное спотыкнулось.       Олег в серую пустоту над головой смотрит, Сережу к себе крепче жмет, губами в макушку ему, по плечу, по спине гладит: если глаза закрыть, то всполохи цветные росчерками как солнца закатного по воде, и кажется – бесконечное лето внутри.       Так чувствует: бесконечное лето вокруг, а не серое мутное безвременье вызревающей близкой зимы.       – Ну вот… Теперь мы точно… – Через дыхалку сбитую слова вываливаются кусками кое-как, – точно уже не… Не такие, как год назад… – Тоже забыть не получается, хоть и сколько всего разного в этот год влезло; по плечу Олегу, ласкаясь, по шее, где нож почти прочертил: даже мелкого шрама не осталось. – Теперь мы еще хуже.       – Теперь мы еще ближе, – В ответ Сережу к себе жмет, губами в висок, в волосы растрепавшиеся. – И мы со всем обязательно справимся, Сереж.       А они просто один с одним сердцами срослись, спаялись ранами, намертво, насовсем, ни огнем, ни ножом, ни пулей эту связь их не раскурочить, Сережа знает это – шизоидная уверенность обладания тайным знанием, – что они навсегда вместе.       Вместе.