Северный ветер и Тихий дождь.

————— В замке было тихо. Крестовый поход на церковь закончен защитой эльхов. Где-то в своих покоях Брани перебирал лекарства, успокаиваясь после шума битвы. Лоргон, скорее всего, уже провалился в сон без сновидений — такие, как он, спят после боя мёртвым сном. Остальные же, тоже уже отдыхали. А вот на кухне шуршал Цестон. Он стоял у большого деревянного стола тёр тряпкой уже чистое блюдо. Просто чтобы занять руки. Сегодня он видел, как один из эльхов, мальчишка лет двенадцати, смотрел на Брани с таким ужасом, будто тот был самим дьяволом. А Брани, не замечая этого, просто перевязывал ему рану и бормотал что-то о том, что боль сейчас пройдёт, надо потерпеть, Цестону пришлось трижды объяснять мальчику, что лекарь не кусается, что он вообще не такой, как другие. Цестон за сегодня очень устал. Из коридора послышались шаги, но он не обернулся. В Ордене все знали походку друг друга. Эти шаги были тяжёлыми, чуть вразвалку. — Не спишь? — голос Эннона раздался прямо за спиной, низкий, чуть хриплый. От него пахло костром и холодным ветром. — Убираюсь, — ответил Цестон, продолжая тереть блюдо. — Ты тоже не спишь. Почему? — Я спать не хочу, — Эннон шагнул ближе. Так близко, что Цестон почувствовал жар его тела сквозь свою рубаху. — Я хочу тебя. Цестон замер. Тряпка выскользнула из пальцев и шлёпнулась в воду с тихим всплеском. — Эннон, мы ж на кухне... — начал он, но голос предательски дрогнул. — Знаю, — северянин усмехнулся. — Стол большой, прочный. Рука Эннона легла на талию Цестона — тяжёлая, широкая ладонь, вся в мозолях от рукояти клинка. Он развернул его к себе, и Цестон наконец увидел его лицо. Глаза Эннона в полумраке кухни горели голодныи янтарём. — Ты сегодня мальчишке эльху улыбнулся, — вдруг сказал Эннон, и в голосе мелькнуло что-то странное. — У тебя улыбка... Милая и детская. Как у моей дочери когда-то. Цестон потерял дар речи. Это было так неожиданно — упоминание о погибшей дочери, о том, что Эннон никогда не рассказывал, но все в Ордене знали. — Эннон... — выдохнул он, поднимая руку, чтобы коснуться его бородатой щеки, но северянин перехватил его запястье. — Не надо жалеть, — хрипло сказал он. — Просто побудь со мной. И поцеловал. Это не был нежный, осторожный поцелуй. Это был поцелуй человека, который только недавно смотрел смерти в лицо и теперь хотел чувствовать жизнь — кожей, губами, каждой клеткой. Эннон прижал Цестона к столу, и тот охнул, ударившись поясницей о край. — Тише, — прошептал Эннон ему в губы, но без приказа. — Я буду осторожен. Цестон мотнул головой, каштановые кудри метнулись по плечам. — Хорошо... Эннон стянул с него рубаху одним движением — грубовато, но Цестон не возражал. Прохладный воздух кухни коснулся разгорячённой кожи, но ладони северянина тут же легли на обнажённые плечи, согревая, поглаживая, спускаясь ниже. — Ты такой у меня красивый, — выдохнул Эннон, глядя на него сверху вниз. — Глаза у тебя, как небо перед дождём. Цестон всхлипнул — не от боли, от того, что этот суровый на вид северянин, разбойник в прошлом, потерявший всё, смотрел на него так, будто он был чудом. — Эннон.. — позвал он, обвивая руками его шею, зарываясь пальцами в тёмные волосы, выбритые на висках, — не заставляй ждать. Северянин не заставил просить дважды. Он приподнял Цестона, усаживая на край стола, и тот послушно обхватил его бёдра ногами. Эннон целовал его шею, ключицы, спускался ниже, а руки тем временем стягивали штаны — свои и его, путаясь в завязках, выдыхая сквозь зубы. — Торопыга, — выдохнул Цестон, но в голосе была улыбка. — Угу, — согласно рыкнул Эннон, поднимая голову. Глаза его горели тем самым янтарём. — Я же северянин. Мы всегда действуем быстро, особенно в таких моментах... И вошёл почти полностью. Цестон вскрикнул коротко, сдавленно и закусил губу, чтобы не разбудить половину замка своими криками и стонами. Эннон замер, давая привыкнуть к новым ощущениям, гладя широкими ладонями его бёдра, целуя куда-то в висок. — Тише, сейчас всех разбудишь, — шептал он. — Сейчас будет лучше. Цестон кивнул, прижимаясь лбом к его плечу, вдыхая глубже, нормализуя своё дыхание. И когда боль отступила, уступая место жаркому и тягучему наслаждению. — Можешь двигаться. Эннон начал двигаться: глубоко, ритмично, придерживая Цестона за талию, не давая съехать со стола. Деревянная столешница поскрипывала в такт, где-то звякнула упавшая ложка, но им было всё равно. Был только этот ритм, это дыхание, эти губы, которые находили друг друга в темноте. — Эннон... — простонал Цестон, запрокидывая голову. — быстрее... Эннон ускорил движения, растягивая другого оруженосца под свой размер и специально попадая по простате. Он давал Цестону всё, что мог. Всю свою страсть и нежность, которую хоронил годами под слоем горечи и скорби. Всю свою силу, которая недавно убивала врагов, а сейчас — дарила наслаждение. Когда волна оргазма накрыла их, Цестон впился ногтями в плечи Эннона, а северянин уронил голову ему на грудь, тяжело дыша, чувствуя, как его семя разливается внутри нового возлюбленного. Они замерли и наступила тишина. Только потрескивает уголь в печи и где-то далеко лаяла собака на вой волков. — Цестон, — вдруг сказал Эннон, не поднимая головы. — М? — У меня давно... никого не было. С тех пор, как жена умерла. Я думал, и мои чувства вместе с ней. А ты... — он запнулся. Цестон погладил его по волосам, по выбритым вискам, по затылку. — Я уже понял. Эннон поднял голову, заглянул в серо-синие глаза. — Ты ведь останешься со мной? В моей жизни? Цестон улыбнулся той самой светлой улыбкой, про которую говорил Эннон. — Я уже остался. Только сейчас заметил? Северянин фыркнул, пряча усмешку в его плече. — Дурак. — Сам такой. Они ещё посидели так, пока холод не начал пробираться под кожу. Потом Эннон подхватил Цестона на руки, тот ойкнул и обнял за шею, и понёс куда-то вглубь замка. — Куда мы? — спросил Цестон. — В мою комнату. Там печка. И кровать. Будем дожевывать вечер, — буркнул Эннон, но в голосе слышалась улыбка. — Дожевывать? — Ага. Я ещё не всё тебе показал. Цестон расхохотался тихо, утыкаясь носом ему в шею.