Choice

Джисон, в своем безупречном костюме, который, на самом-то деле, стоит не более шестисот тысячи вон, ведет клиента к новому, сверкающему седану бизнес-класса. За почти четыре года работы Джисон научился оценивать людей, и сейчас может сказать о мистере Ли, что он, пусть и в довольно простой, не кричащей о заработке куртке, слишком умен, и к нему потребуется слегка иной подход. — Вот, мистер Ли, как раз та модель, о которой мы говорили, — старается звучать уверенно, так, как проводит каждый день на своей работе. — Полный привод, двухлитровый мотор. Экономичный, кстати, для такого размера. В городе будет, думаю, около десяти литров. Джисон замолкает, наблюдая за мужчиной, что с оценивающим взглядом ходит вокруг, дергает ручку и заглядывает внутрь. — Внешне ничего. А внутри-то не тесно будет? У меня двое детей, кресла, коляска в багажнике… — О, это точно нет. Мой коллега ездит на таком же, а он почти два метра, — улыбается Хан, немного привирая. У коллеги не два метра, и ездит он не на этой модели. Но на похожей, что и стало почвой для лжи. — А багажник… Давайте посмотрим, — обходит автомобиль. — Складываются оба ряда сидений. Коляска, сумки с дачи — все поместится. Дальше мужчина садится на водительское место, прокручивает руль и включает-выключает подсветку. — Приборы понятные, — комментирует, а после переводит взгляд чуть в сторону. — А эта ваша огромная тачскрин-панель… Она не будет виснуть? У моего товарища на такой же марке раз в месяц стабильно с ней проблемы. — Понимаю, — кивает Хан. — Бывает, честно говоря. Но здесь уже обновление системы. И гарантия пять лет — если что, все поменяют. Главное, чтобы в сервис вовремя на техобслуживание приезжали. А так… ну, там навигация, музыка, камеры с панорамным видом. Удобно. Клиент выходит из машины и устремляет взгляд на Джисона. Тот уже предвидит вопрос и морально готовится к самому важному моменту, чтобы не упустить. — А по цене чего можешь сделать? На сайте вот такая цифра, — быстро включает свой телефон, протягивая экраном к Джисону. — Это же неокончательная? — Цена на сайте — базовая. Но мы сейчас можем посмотреть, какие есть акции. Можно скидку сделать, ну, тысяч сорок-пятьдесят, наверное, выбью, если директора попросить. Плюс по trade-in вашу старую машину оценим. Если в хорошем состоянии, то скидка будет еще существеннее. В итоге может на семьсот-восемьсот тысяч дешевле выйти, — задерживает дыхание. Лишь бы не спугнуть. — Восемьсот… Это уже интереснее. А кредит какие условия? — Джисон оживляется, ведь если клиент начинает говорить про деньги, это всегда хороший знак. — Процентная ставка от восьми процентов годовых, если первоначальный взнос от тридцати процентов. Можем посчитать несколько вариантов. И страховку сразу подключим, у нас партнерские условия. — А ты сам-то на чем ездишь, если не секрет? — стандартный вопрос, который может оказаться ловушкой. Но он всегда бьет в самую точку. Но Джисон лишь тянет уголки губы в отработанной, уверенной улыбке. — Честно? Пока я трачу все свое время и нервы, чтобы мои клиенты могли выбирать лучшее. Моя личная машина — это метро. Иногда такси. Смотрю, анализирую на работе здесь… И имею цель. И знаете, наблюдая за такими клиентами, как вы, я понимаю, к чему стремлюсь, — легкая, не бросающаяся в глаза лесть стала его лучшим инструментом. Он всегда говорит это с такой уверенностью, с такой немного юношеской наивностью, что всегда срабатывает идеально. И уголки губ клиента дрогают в улыбке. — Хорошо сказал. Молод, а уже понимаешь, что продаешь не железо. Ладно. Давай посчитаем конечную цифру. По trade-in мою Тойоту посчитай, с полным пакетом страхования и с этой… гарантией на пять лет. Но учти, я не идиот, — стреляет он глазами исподлобья. — Цифра должна быть адекватной. Внутренний выдох облегчения. Совсем незаметный. Сейчас главное не сорваться. — Безусловно, мистер Ли. Я подготовлю три варианта расчета: с максимальным выгодным trade-in, с минимальным первоначальным взносом и оптимальный. Могу предложить кофе? Мужчина скептически смотрит, но кивает. — Отлично, я быстро, — Джисон срывается с места, все же выдавая свою нервозность, и проходит мимо стола коллеги Хенсу, что сейчас так же занят клиентом. Незаметно кивает ему, едва улыбаясь, и парень под столом показывает ему большой палец, вне видимости от сидящего перед ним мужчины. Поправляет на ходу галстук, ставит кофе и выдыхает. Возвращает себе профессиональный вид, беспристрастный и который раз за день чувствует усталость. Думает о том, что если сделка пройдет, в этом месяце он без проблем оплатит аренду и коммунальные услуги. А еще останется на нормальный бар, а не дешевое пиво на кухне. С момента переезда он твердо решил, что съедет от родителей. Нагло и бессовестно врал им про стоимость заочного обучения, на которое он четыре года назад перешел, и откладывал на переезд. Со спорами и криками устроился в этот автосалон с машинами премиального класса и начал зарабатывать. Ему, наверное, просто повезло, что он понравился одному из уважаемых таких же менеджеров, и его взяли без какого-либо опыта. Под ответственность того, конечно, но Джисон не подвел. Сначала был обычным мальчиком на побегушках. Встречал клиентов, наливал кофе и без конца изучал все технические характеристики. Не платили практически ничего, но он не сдавался. А после закрыл несколько своих сделок, нашел в себе амбиции и понимание того, что он делает. Разбирался в работе с кредитами, со страховками и в приеме старых авто. По итогу сейчас — полноценный менеджер со своей клиентской базой. И для каждого покупателя играет свою роль. Но проще всего с женщинами — им приятнее всего оказывается настоящий Джисон. Красивый парень с пухлыми щечками и легким макияжем. С редкими шутками и понятным, простым языком. И, наверное, прошло чуть меньше полугода, как он живет отдельно. После выпуска, ожидаемо, с родителей тянуть деньги перестало получаться, ведь он все еще жил с ними. А после переезда в отдельную квартиру — отец решил, что сын достаточно зарабатывает и прозрачно намекнул, что поможет только в случае крайней необходимости. Тогда мама была против, не хотела отпускать своего ребенка, не позволяла ему, наконец, сепарироваться, но и тут отец сыграл на руку. Видимо, решил, что ото всех прошлых ошибок и «глупостей» Джисон избавился, отчего и отпустил, убедив свою жену. С этого момента Джисон их не видел. Это было его целью с того самого дня, когда он покинул Йондон. Может, родителям и кажется, что никакой обиды нет, но их поступок отложился в сердце Хана надолго. Он их не простил и прощать не собирается. Не хочется даже мыслями возвращаться в то время. Тэджон ему казался слишком большим, шумным и быстрым городом. А он чувствовал себя отвратительно одиноко. Даже Феликс остался в Кунсане, в городе их университета. И Джисон ездил туда лишь два раза в год. Они не прекратили общение. Феликс, наверное, единственный, кого стоит благодарить всю оставшуюся жизнь. Даже на расстоянии, через экран, он умудрился стабилизировать состояние Хана. Не позволял погружаться в депрессию, постоянно напоминал о себе и всячески отвлекал. Выслушивал, отправлял доставкой разные вкусности или милые подарки, лишь бы порадовать своего друга. А после учебы переехал в Тэджон. Он всегда хотел устроить свою жизнь в Сеуле, но понимал, что на это понадобится слишком много сил, энергии и денег. А потом идея о Тэджоне всплыла сама собой. Поэтому сейчас Джисон, к счастью, не один. Он полностью оправился, по крайней мере, он так говорит. А фотография в кошельке из фотобудки ничего не значит. Она просто там лежит. И периодически достается, чтобы… Чтобы что? Чтобы не забыть, как он выглядит? Чтобы который раз мыслями вернуться в то время? Чтобы напомнить самому себе, снова задеть рану внутри, и вновь почувствовать ту сильную любовь? Минхо не появлялся в сети с того самого вечера. И то сообщение не прочитал. Джисон думает, что что-то случилось с его телефоном, но… Он не мог быть четыре года без устройства. А значит возможность связаться с Ханом была. Он не знает, почему думает об этом. И не знает почему все еще был бы рад увидеть сообщение, гласящее что-то вроде: «Привет. Это Минхо». Он просто наивно верит, что это не конец, хотя с каждым днем все лучше понимает, что его глупая, наивная идея невозможна. Уезжая, он понимал, что это конец. Минхо ясно дал понять, что Джисону без него будет лучше. И уже плевать, прав он был или нет. Хан пережил, он уверен, худшее свое время, и сил о чем-либо думать и разочаровываться нет. Минхо, вероятно, было куда проще отпустить, чем самому Джисону. А в чем заключается эта разница… Мысль об этом приносит боль. Сегодня он выбрал не метро, а пешую прогулку. Температура на улице подходит для того, чтобы чувствовать себя комфортно в расстегнутой куртке, а неожиданно теплый ветер приятно развевает волосы. Ему все еще непривычны очки на его переносице, но зрение по какой-то причине начало падать пару лет назад. Иногда он надевает линзы, но конкретно сегодня проспал, из-за чего терпит серебряную оправу. В любом случае, это лучше, чем ходить и щуриться. Особенно в незнакомом городе. Хотя сейчас Тэджон стал уже почти родным. Он не боится его так, как это было в момент переезда, и ему даже приятен этот темп жизни. Тут люди работают, но они умеют отдыхать. По крайней мере парки и торговые центры всегда заполнены умиротворенными лицами и людьми. Незнакомыми. Теми, кто не знает ни тебя, ни твою семью. Это так приятно. Он получает особое наслаждение от того, что всем на тебя плевать. Если ты не ходишь абсолютно голым по улице и не творишь всякую дичь — никто на тебя даже не посмотрит. А тем более не осудит. В Тэджоне он чувствует больше свободы. Учитывая, к тому же, переезд в отдельную квартиру. На звонки матери он отвечает почти всегда одинаково — устал, много работы. И та, возможно, не верит, но так или иначе — снова не звонит. У него приятный коллектив на работе, Феликс под боком и ощущение, что только он сам контролирует свою жизнь. — Ты завтра работаешь? Я хотел предложить выпить сегодня, — произносит Джисон, когда из телефона слышит низкое «Да?». — О, я приеду. Что-нибудь купить? — спрашивает Феликс и чем-то шуршит на фоне. Вероятно, все еще занят. — Нет, я зайду. Просто приезжай часам к восьми. — Отлично, жди. Хоть он и устал сильно за эту неделю, настроение, почему-то, хорошее. Приятная погода в конце октября, еще один проданный автомобиль, чувство, что все, наконец, наладилось. И очень хочется этим поделиться. Хочется услышать, что и у Ликса сейчас все хорошо, насладиться положительными эмоциями и в полной мере их прожить. Он заходит в небольшой супермаркет, направляясь к отделу с алкоголем, и берет несколько бутылок соджу. В руке оказывается две клубничных, потому что… Они вкусные. На языке, при взгляде на эту нарисованную на этикетке клубнику, тут же фантомно ощущается вкус леденцов с заправки, а после кончики ушей стремительно краснеют, потому что в памяти всплывает не самый невинный поцелуй. Они тогда немного выпили и Минхо, достав подаренные Джисоном леденцы, закинул один себе в рот. И поделился им со своим парнем. Через поцелуй. Это было грязно, но ужасно будоражило кровь. Джисон помнит, как смущался после и не признавал, что ему, вообще-то, понравилось. И секс после этих поцелуев тоже. Блять. Нужно переставать о нем думать. Он стоит в очереди на кассу, ведь на самообслуживании сейчас будет долго ждать сотрудника, чтобы его возраст подтвердили, и кое-что не дает ему покоя. Через человека стоит высокий парень, чьи волосы собраны в небрежный пучок. Он стоит спиной, быстро набирая что-то у себя в телефоне длинными пальцами, а на ленте у него лежит… какая-то еда и тоже три клубничных соджу. Сердце начинает биться быстрее, но Джисон пытается его успокоить, убеждая, что это просто совпадение. Тот, о ком он думает, живет в Кунсане. А павший на клубнику выбор — просто вкусовщина. В конце концов, этого вкуса всегда меньше всего на полках. А потом этот парень здоровается с кассиром, и Джисон решает, что ему точно пора начинать тратить деньги на психолога. Особенно когда незнакомец поворачивается к нему боком, и Хан узнает в нем Хенджина. Это точно он. Еще тогда Хван был с чуть длинными волосами, а на пальцах и запястьях были украшения. Его красивые черты лица и чуть высокий голос. Но что он тут делает? У него есть собственная квартира в Кунсане, да и он никогда не упоминал о желании переехать. Но вдруг Хенджин кидает свой взгляд в сторону Джисона, и Хан спешит опустить голову и отвернуться. Он не хочет, и он не готов к встрече со своим прошлым. Как бы он не скучал по Минхо, факт присутствия тут Хенджина совсем не говорит о его связи с Ли. Да, возможно, они еще общаются, но почему-то Джисон уверен, что Минхо так и не выбрался из Йондона. Но Хенджин просто посмотрел на витрину, где находился товар по акции, который ему предлагала кассир. Когда он идет домой, у него едет крыша. Свежий воздух приносит не облегчение, а непонятное головокружение, стеклянные бутылки в пакете бьются друг о друга на всю округу из-за быстрого шага Джисона, и ему кажется, что за ним следят. И если он не добежит до квартиры как можно быстрее, Хенджин обязательно его увидит. Но это уже паранойя. Но обсудить уже не терпится, поэтому Джисон покорно ждет, когда Феликс вернется с работы. — Хенджин? Тут? — Ли его знает по рассказам, но тем не менее кажется сильно удивленным. Джисон кивает. — Что он тут делает? Может, ты обознался? — Может. Я в принципе думаю, что у меня окончательно съехала крыша. Но, блять, этот парень выглядел в точности, как он! — Джисон дергается на диване и, чтобы занять руки, снова разливает соджу по рюмкам. — Не съехало у тебя ничего, — делает короткую паузу. — Ну, в целом, это же допустимо? Кунсан далеко не самый перспективный город, чтобы там оставаться. — Меня пугает, что все стягивается сюда. Не в том плане, что это плохо, но… Сначала ты, теперь Хенджин, а дальше кто? — на губах появляется какая-то истерическая улыбка. Феликс все понимает без слов. — И что? — с уверенностью в голосе начинает друг. — Ты же не отпустил, — слова звучат как-то слишком громко и отрезвляюще. — Ты разве не ждешь этого? Но, если смотреть объективно, ты должен сделать все для того, чтобы прошлое никак на тебя не влияло. Тебе пора перестать трястись от одного упоминания его имени. — Я понимаю, — хватается он за волосы, чувствуя себя слишком жалко. Он застрял в какой-то идиотской безысходности. — Просто я… Блять, у меня столько вопросов, столько всего невысказанного, и мне так больно от всех этих мыслей в голове. Это какой-то незакрытый гештальт, — Джисон заканчивает, Феликс едва делает небольшой вдох, чтобы ответить, но: — Блять, неужели ему настолько плевать? Он вообще никак не пытался связаться со мной! Хотя бы просто, ну, блять, не знаю, сказать, что он жив и здоров. — А ты? — короткий вопрос от более трезвого Феликса. — У тебя есть его инстаграм, хотя бы. Ты писал туда хоть раз? Нет. Конечно, он не писал. Это то ли гордость, то ли обида не позволяют ему сделать хоть что-то. Он вообще в черном списке… — Проще же выставить его во всем виноватым? — сразу же вырывают его из мыслей. — Ты… на чьей ты стороне вообще? — вдруг чувствует обиду Джисон. — На твоей. Но пока ты будешь видеть вину только в его действиях, тебе легче не станет. Особенно, пока ты будешь ждать каких-то объяснений и ответов, — недолгая пауза. — Джисон, ты должен попытаться увидеть мир его глазами. Я тебе это уже говорил, кстати. Попытайся понять, почему он так поступил, и, поверь, ты поймешь. — Ну так просвети меня, — возмущается Джисон, ждет ответа и чувствует боль в горле. Феликс не сводит с него пристального взгляда, а через пару секунд тут же садится рядом, притягивая к себе. Джисон все же заплакал. — Я скучаю по нему, — шепчет себе под нос и чувствует мягкие прикосновения по волосам.

…

Бывает, накатывает, да. Но это случается не чаще раза в месяц. А то и еще реже. В этот раз Хенджин просто стал триггером, а выпитое соджу добило. Джисон не отпустил, не пережил, оно просто стало меньше болеть, чуть-чуть затихло. Притаилось, сделав вид, что прошло, но каждый такой раз ярко проявляет себя. Джисон просто, кажется, смирился и старается жить дальше. Как и последующие две недели с того вечера. Работает в прежнем режиме, никакого Хенджина больше не видит, да и он уже кажется какой-то жестокой шуткой разума, и не вспоминает жизнь в Йондоне. Времени особо и нет. Коммуникация с людьми, а после долгая работа с документами оказалась слишком тяжелой для него, отчего в голове остаются лишь мысли о базовых потребностях. Но в один день задерживается. Вновь гуляет после работы, наслаждаясь последними теплыми деньками, пусть сегодня на нем уже не куртка, а графитовое пальто. Он идет в сторону дома, заткнув уши наушниками, а после делает лишний круг по довольно тихому району, где теперь снимает квартиру. Наблюдает за бегающими на площадке детьми, разговаривающими между собой их родителями, какими-то подростками, тихо переговаривающимися на лавочке и выпускающими густой дым сладких электронных сигарет, и всматривается в кроны деревьев, подсвечиваемые лучами уходящего солнца. Наверное, это та жизнь, за которую он боролся. Он знает и верит, что это не его максимум, но наличие стабильной работы, пусть и съемной, но квартиры, и лучшего друга рядом — делает его счастливым. Оглядываясь назад, он понимает, что в свои двадцать мечтал о такой жизни. Независимость и открытые перед ним возможности. В этих мыслях проходит мимо воркаут-зоны, видя несколько парней, подтягивающихся на турнике, и вспоминает лишь одного человека. Интересно, он все еще тренируется на улице? Сейчас такая приятная погода, Джисон помнит, что Минхо предпочитал именно такие дни для спорта. Внутри опять что-то сжимается. Скучает. Идиотское ноющее чувство незавершенности вновь разрывает изнутри. Он так и не понял, что чувствует. То ли это обида, что Минхо тогда решил все за него, то ли злость на старшего, что тот так просто его отпустил. Или же ему уже плевать на события прошлого, и он просто хочет встречи. Хочет снова быть с ним. Феликс настаивает на психологе, а Джисон знает, что их услуги он точно не потянет. Как-нибудь справится, наверное. Или нет. Это снова Хенджин? Это вообще он? Джисон замирает на месте, видя идущего на него высокого парня с двумя стаканчиками кофе на подставке в руке. В другой телефон, в который он смотрит, из-за чего и не видит. Это же он, да? То есть, Джисон еще не окончательно свихнулся и ему не мерещится? Полы коричневого пальто развеваются на ветру, но тому явно не холодно из-за черной водолазки под низом. Хан видит на нем кучу украшений: и на шее, и несколько пирсингов в ушах, и… он проколол бровь? А потом Хенджин поднимает голову, когда в его поле зрения попадает стоящий по центру асфальтированной тропинки человек. И он замирает тоже. Джисон видит в чужих глазах узнавание, и чувствует, как сердце начинает быстрее биться, а во рту, внезапно, становится сухо. Что стоит сделать? Сбежать? Сделать вид, что он не узнал его? Что вообще ему сейчас говорить? Прошлое смотрит ему прямо в глаза. И тот вдруг улыбается. Хенджин, шедший до этого быстрым шагом, теперь приближается к нему мягко, почти осторожно, и улыбается. Уголки губ едва натянулись, но что более важно — улыбаются его глаза. Джисон все же снимает наушники. — Я в шоке, — тихо произносит парень, оставшись на расстоянии метра. — Очень рад тебя видеть, Джисон, — звучит так искренне, что хочется, почему-то, плакать. — Привет, — неловко усмехается Хан, уведя на пару секунд взгляд. — Не знал, что ты перебрался в Тэджон. — Года полтора назад только. Вместе с… — настроение мгновенно улетучивается, и он запинается, — с Минхо. Он… тоже здесь. Здесь?.. Минхо сейчас в этом городе, вероятно, тоже в этом парке в данную минуту? Минхо, о котором он не может перестать думать, о встречи с кем так мечтает? Что он вообще забыл в этом городе, и почему… почему не связался? — Он там, — Хенджин, кажется, все видит в чужом потерянном взгляде, и указывает головой в сторону, куда направлялся. — Ты… — Нет. Мне нужно идти, на самом деле. И… не говори ему, ладно? — Джисон видит вихрь непонимания во взгляде Хвана и надеется, что тот не потребует никаких объяснений. Не начнет настаивать. — Прости, Хенджин. Я тоже был рад снова тебя встретить, — натянуто улыбается он, а после остается лишь глухой звук его ткани, когда он резко срывается по старому маршруту. Домой. Прямо из этого парка. А Хенджин, обернувшись, пытается сделать выбор. Не говорить? Он, блять, уверен, что это все-таки судьба, и его просят сейчас не говорить после всего, что он видел?

…

В тот вечер телефон разбился вдребезги. Сила, с которой он приложился о стену, не оставила ни единого шанса на восстановление хотя бы чего-то. Он тогда не плакал. Он словно распадался на части, задыхался от осознания, что это конец. Тот самый выбор, в котором он всегда был уверен. Тогда он не заметил, как упал на колени, не выдержав собственного веса, но боль от жесткого столкновения даже не попыталась проявиться на фоне боли внутри. Он хватал ртом воздух, но все еще задыхался, пока слезы текли сами по себе. Перед его глазами были чужие слезы, он видел, как Джисон решил, что тот предал его. Он смотрел на него с такой сильной любовью, но с каждой секундой распадался на осколки. «Это же правильно? Я же сделал правильный выбор?» «Но я никогда его больше не увижу.» «Идиот, ты собственными руками уничтожил единственное хорошее, что у тебя было.» Разум оказался собственным врагом, мысли метались от одной к другой, и он оставался с этим наедине очень долго. Минхо казалось, что он умирает, когда внутри уже ощущалась вполне реальная боль из-за спазмов, возникших на фоне сильной истерики. «Так будет лучше. У него все будет хорошо.» «А у тебя?» Но тогда на себя было так плевать. Он словно провалился под лед, чувствуя внутри леденящий ужас и страх. В тот день он будто впал в кому — в памяти осталась лишь боль, разрывающая на куски.

…

Хенджин забил тревогу сразу же. Друг недоступен уже второй день, на сообщения не отвечает, а Джисон игнорирует, появляясь при этом в сети. Таксист остановился в Йондоне. Увидеть Минхо на работе в закусочной оказалось страшно. Он стоял за стойкой с подносом в руках, и Хёнджин узнал его только по родинке на крыле носа, потому что это не был его друг Минхо. Красные, опухшие глаза бросились в лицо ещё с порога, под ними залегли синие тени, будто он не спал несколько суток. И абсолютно пустой, направленный сквозь людей взгляд. Это был словно живой мертвец, который ещё дышит, ходит и пытается улыбается клиентам чужой улыбкой. — Что с тобой? — Хенджин в мгновение оказался рядом с другом, схватив того за плечи. Казалось, этот человек с пугающе бледной кожей где-то не здесь. — Минхо, пожалуйста, что случилось? — Хван, конечно, видел его в абсолютно разных состояниях, но это не было похоже ни на одно. Внутри поднималась тревога неприятной кислотой, потому что… он даже не знал, что думать. — Он… Я его больше никогда не увижу, Хенджин, — хрипло произнес старший, в мгновение сжав губы и выдернув свои руки из крепкой хватки. Плеча мягко коснулась чья-то рука. — Забери его, — быстро проговаривает кудрявый парень, глядя на уходящего к столику Минхо. — Он отказывается брать больничный, но он определенно не в порядке. Я прикрою, если что. — Спасибо, — кивает Хенджин, бегло прочитав на бейджике имя «Хэчжин», и, дождавшись, когда Минхо отойдет от столика, насильно утягивает того в комнату персонала. — Да что ты, блять, делаешь?! — повышает тот голос, вновь вырывая руку. — Нахуй ты приехал вообще? — Минхо, поехали домой, прошу тебя, — смотря на друга, Хенджин едва держится сам. Его сердце разрывается, когда он видит настолько убитое состояние парня. И все еще не понимает, в чем дело. — Я на работе, ты не видишь? — вопреки словам, его тело безжизненно падает на скамейку у стены, а голова тут же наклоняется вниз, спрятав лицо. — Минхо, — Хенджин садится перед ним на корточки, не касаясь. — Пожалуйста, поехали, — Ли поднимает взгляд, и Хван замечает мокрые глаза. Дома Хенджин не получает никаких объяснений. По приходе они оказываются на полу, спиной к дивану, и молчат. Внутри все разрывается от непонимания, но парень осознает, что надавит чуть сильнее — точно никак не сможет помочь. Из горла вырывается первый болезненный стон. Слезы начинают течь без остановки, а этот стон практически сразу перерастает в истерику. Напугавшись, Хенджин тут же прижимает друга к себе, придерживая его за затылок, и жмурится, слыша рыдания друга. Ему так страшно за него. Невероятно больно ощущать его дрожь, замечать резкие, захлебывающиеся всхлипы, от которых сводит собственное горло. — Я должен был… Должен, понимаешь? Он бы… Ему нельзя… Он должен был уехать… Понять всю ситуацию удается лишь через долгие сорок минут. Хенджин ничего не говорит все это время, позволяя другу выпустить боль, пропускает ее через себя и выслушивает не совсем членораздельную речь. Старается успокоить дрожь чужого тела поглаживаниями по голове, но в итоге справляются лишь успокоительные. Вечно собранного и сильного духом парня это расставание разрушило полностью, вся сила, что была внутри, испарилась в одно мгновение. Он потерял часть себя. Его боль не похожа на простую грусть. Это разрывающее чувство вины, кричащее о себе и разрушающее изнутри. Минхо принес в жертву их любовь ради… Ради чего? Ради счастья Джисона? А он счастлив? Они оба разве счастливы?

…

Работа кажется пыткой. Постоянные скандалы с клиентами, штрафы от руководства и навечно пропахшие табаком пальцы. Сколько он курит? Наверное, две пачки в день — он не знает. Он грубит каждому коллеге, не боится отвечать своему работодателю, потому что все это кажется абсолютно неважным. Боль превратилась в ненависть ко всему, что его окружает. Лютую, беспощадную, даже к самому себе. Нет, к себе в первую очередь. Костяшки в какой-то момент оказались стерты. Он бьет стены до момента, пока физическая боль не перекроет душевную, пока она не станет тем, что можно увидеть. Что можно залечить. Сон отсутствует, еда поступает лишь тогда, когда он случайно о ней вспоминает, а вместо кислорода оказался никотин. Существование в мгновение превратилось в какое-то целенаправленное уничтожение самого себя, потому что он не заслуживает ничего хорошего после того, что сделал.

…

— Я так хочу к нему, Хенджин. Я, блять, спать не могу. Прошло… Сколько прошло вообще? Месяц? Я так сильно скучаю, я так сильно люблю его. Я не должен был отпускать, да? Я ошибся. Я все, блять, потерял, и я ненавижу себя за это. Стоит ему прикрыть веки, как вместо привычной темноты он видит чужую яркую улыбку с ровным рядом зубов. Он слышит громкий голос Джисона, а потом, уже в реальности, сжимает в пальцах фотографии. Внутри щемит до такой степени, что хочется просто вырвать это ноющее сердце и оставить где-нибудь на помойке. А ведь оно должно быть в одних особенных руках.

…

— Я знаю, что у него все будет хорошо. Это же Джисон. Он обязательно справится и добьется всего, о чем мечтает. Он заслуживает этого.

…

— Это нелепо, — продолжает недовольно бубнить Минхо, кидая взгляд на накрашенного друга. — Я теперь еще более ущербно выгляжу на твоем фоне. Вот не хотел же он, не собирался вестись на чужие провокации. Но в итоге здесь. В качестве моральной поддержки на первой фотосессии друга. — А ты попробуй улыбаться, глядишь, люди потянутся, — дразнит его Хенджин, а после отлучается, когда слышит голос фотографа. На протяжении двух часов он слонялся из угла в угол, нагло воровал любезно предложенное кофе и сбегал на улицу курить. Сидел в телефоне, а иногда исподтишка снимал Хенджина. Скучал, в общем. А потом целый вечер выслушивал, как Минхо это тоже надо. Девушки-менеджеры, оказывается, все это время не сводили с Ли глаз, сразу же решив, что с такой внешностью он добьется успеха в моделинге в два счета. Еще день он с Хенджином спорил, что это очень плохая затея, а потом согласился.

…

— Спасибо, что поделился, — серьезным тоном благодарит Хэчжин после долгой истории жизни своего коллеги. — Правда. Я… догадывался о многом, но… Мне приятно, что ты доверяешь. Даже жаль, что уходишь, — грустно усмехается, делая большой глоток пива. — Наверное, это мой шанс на хорошую жизнь? — с открытым недоверием рассуждает Минхо. — Спасибо, что бесил меня меньше всего все это время, — светловолосый парень посмеивается. — С тобой было приятно работать. Надеюсь… Еще увидимся? Я бы хотел этого. Оказывается, действительно успел прикипеть к этому парню. Хэчжин в самом деле хороший и адекватный человек, с которым Минхо всегда мог поговорить в перерывах. И Ким никогда не лез не в свое дело. Как понял, что из себя представляет Минхо, постарался подстроиться и выстроить коммуникацию на допустимом ему уровне. И у них это почти получилось. — Может, ты меня сейчас замотивируешь, — усмехается тот, откидываясь на спинку стула. — На несчастливые отношения? — самоирония, наверное, хорошо. Ну, прошло три года, и оно уже будто бы… не болит. — Идиот, — беззвучно смеется. — Удачи тебе, Минхо. — И тебе.

…

И после всего, за чем наблюдал Хенджин на протяжении четырех лет, его действительно просят не говорить?! Само собой, последние года три все успокоилось. Минхо относительно пришел в себя, снова начал спать, смеяться с шуток в интернете, даже начал шутить сам. Но Хенджин все еще наблюдает, как внезапно накатывает. Чаще всего под действием алкоголя, а иногда просто после тяжелого дня. Минхо, ставший за это время куда тише и спокойнее, вообще теряется в пространстве комнаты. Он погружается в себя, кусает губы и вмиг грустнеет. И внезапно может начать разговор о прошлом, пусть и не упоминая при этом Джисона. Но выстроить чужую мыслительную цепочку не составляет особого труда. — Ты чего? — Минхо оглядывает запыхавшегося парня перед собой, что всего лишь ушел им за кофе. — Короче. Ты только… э-э… Дыши, окей? — брови тут же сводятся к переносице. — Вон там сейчас Джисон, — в ушах появляется резкий шум. Или тишина. Или звон. Что это вообще? — И он стремительно направляется к выходу из парка. Я знаю, что… он нужен тебе. Догони. Минхо не успевает подумать, как подлетает с лавки и срывается на бег. Едва не сбивает проходящих мимо людей и всматривается перед собой в спины, надеясь узнать нужную ему. Джисон. Он здесь. Они ведь почти пересеклись. Это Минхо должен был идти за кофе, это он проиграл в камень-ножницы-бумага, это он должен был встретить его. Он действительно здесь? Он не узнает серого пальто, не узнает черных классических брюк, но он знает эту торопливую походку. Он идет в полном одиночестве, с каждой секундой ускоряя шаг, сбегая, но Минхо не намерен его отпускать. Не теперь. — Джисон! — будто не свой голос прорезает тишину парка, и тот останавливается. Вернее, именно замирает, приподняв голову перед собой. — Джисон! До ушей доносится бег, и Хан аккуратно оборачивается, будто бы не узнал его лишь по голосу. Черные полы его плотной кожаной куртки едва за ним поспевают, и Джисон, увидев родные черты лица, отступает на пару шагов назад, испугавшись. Блять. — Джисон, — в третий раз зовет он его, остановившись на приличном расстоянии, но голос в этот раз полон мягкости. Хан видит, как чужой взгляд бегает по нему, анализирует, но останавливается на лице. Он сам смотрит. Смотрит на дорогую одежду на старшем, на макияж на лице, которого никогда не было, на клипсы на ушах и на уложенные волосы. Это… Это разве все еще он? Никто из них не двигается. И воздух между ними густой, тяжелый, наполненный четырьмя годами молчания. Минхо просто стоит и смотрит в глаза человеку, который был для него всем. И сейчас все, что он пытался по новой выстроить все это время — стены, внутреннюю силу и броню — рушится в один миг. — Джисон, я… — он бежал с такой уверенностью, но сейчас не знает, а что вообще должен сказать. Он впервые не может прочитать в чужих глазах мысли, он… действительно не понимает, что сейчас Джисон чувствует. — Ты выглядишь иначе, — низким голосом комментирует Хан и прячет руки в карманы. Чтобы не было заметно, как ногти впиваются в ладони. — Ты тоже, — тихо и неловко. — Еще бы, — усмешка выходит какой-то ядовитой, от нее становится больно самому себе. — Я… устроил свою жизнь. Кажется, именно это ты мне пророчил, да? И ты, я вижу, тоже. Расставание пошло на пользу? Минхо громко сглатывает ком в горле, кончиками пальцев ощущая напряжение и скопившуюся злость, смешанную с обидой. Взгляд Джисона бегает, а губы дрожат, выдавая волнение и боль. — Я скучаю по тебе, — реакции не следует, но под кожей проезжается хрящ от внезапного проглатывания густой слюны. — Не думаешь, что не совсем уместно сейчас говорить это? — Джисон целиком и полностью отдал правление в руки своего разума, не позволяя сердцу даже вставить слова. Он не может просто броситься в чужие объятия, как бы ни хотелось. — Я просто честен, — вздыхает Минхо, тоже пряча руки в карманы и отворачиваясь в сторону. — Зачем? — взгляд возвращается, и на Джисона снова обрушивается печаль. — Зачем сейчас догонял? — Потому что хотел попросить у тебя прощения за причиненную боль. Я совершил ошибку и сожалею о ней. Больше всего на свете я не хотел тебя отпускать, но я был уверен, что так будет лучше для тебя, — Минхо сжимает челюсти и понимает, что даже при большом желании не сможет сдвинуться с места. Тело окаменело. То ли от стресса, то ли от чувства, что двинься он, все это пропадет. Что Джисон перед ним нереален. — Но, может, в чем-то ты был все-таки прав, — в памяти проносятся события последних четырех лет, и Джисон понимает, что если бы не это расставание, если бы не этот переезд, он бы, вероятно, до сих пор гнил в Йондоне. Не смог бы разорвать связь с гомофобными родителями и просыпался бы каждое утро с ненавистью к миру. Как это делал Минхо. — Сейчас, наверное, не все так плохо, — Джисон надеется, что старший не додумает фразу и не решит, что Хану лучше без него. — Ты… Пытаешься меня защитить? — короткая пауза. — Не надо. Я не заслуживаю. — А кто заслуживает? Ты вообще когда-нибудь считал себя достойным хоть чего-то хорошего? — внезапно появляется сильная обида за Минхо. Пусть и прошло четыре года, Джисон видит, что Минхо так и не обрел свое счастье. Да, он больше не в Йондоне, не работает на неблагодарной работе, да и внешний вид его стал куда лучше, но глаза все еще потухшие. Словно ему дали все для хорошей жизни, но обделили желанием ее жить. — Нет. Я не считал, но, тем не менее, имел, — замолкает, а Джисон хмурится, не понимая, о чем тот говорит. — Ты. Тебя, Джисон, я до сих пор считаю самым лучшим, что у меня было. Самым лучшим, что я в итоге потерял. Внезапно становится тихо. Даже шум ветра пропадает. Эти слова бьют куда сильнее, чем признание, из-за чего Хан оказывается не в силах отвести взгляда от чужих глаз, все еще находящихся так далеко во всех смыслах. Зачем? Зачем он это говорит? Что вообще стоит сейчас сделать? И почему внутри так болезненно все сжимается, почему оно все еще чувствует и нуждается в этом человеке? Как вообще возможно, что все попытки забыть и отпустить так легко оказались перечеркнуты за какие-то жалкие несколько минут? — Ты прав. Потерял, — внезапно шумно выдыхает Джисон, блокируя знакомый спазм в горле, но вместо того, чтобы уйти, делает несколько шагов к лавке. И каким-то совсем неживым взглядом смотрит перед собой. А Минхо, как всегда тихо, подходит следом. Становится чуть сбоку, медлит и садится рядом. Выдерживает расстояние. — Хенджин сказал, вы тут уже полтора года. — Да. И я не искал тебя, потому что боялся. Боялся, что ты уже построил все без меня. Что у тебя новая жизнь, новые люди. А я приду и сломаю, как тогда. Сломаю так же, как и все, к чему прикасаюсь. Хочется сказать, что сломал он лишь однажды. А все, что происходило с ним после — стало лишь результатом того, что это именно его сломали. Его вырастили тем, кто, чтобы защититься, теперь должен нападать. Но молчит. — Я был уверен, что в твоей жизни больше нет для меня места. Да и уверен сейчас, — тихо добавляет, склоняя голову на мгновение. Все это время Джисон борется с самим собой. И поражается, насколько воспоминания сильнее трезвого смысла. Насколько его любовь была сильна, что вспыхнула так легко, стоило только коснуться кислороду этой искры. Откуда только она вообще такая взялась? Таких масштабов и объемов, что можно задохнуться? Или это больная привязанность, с которой нужно бороться? Он никогда до этого не любил, он… не знает, что за чувство внутри и правильное ли оно. Но оно кричит громче остальных. Громче, чем когда-либо. — Даже если я буду против, в моей жизни всегда, блять, будет для тебя место. Я… я не понимаю, почему, ведь все это время я пытался бороться и убеждал себя, что мне так лучше. Что ты не нужен мне, — вдруг поворачивается и осознает, что Минхо все это время смотрел на него. — Я почти собрался к психологу, — усмешка, больше походящая на истерику. — Что ты… Что ты сейчас чувствуешь ко мне? Чувствуешь ли вообще? — Я бы не был сейчас здесь, — рука Минхо дергается, чтобы накрыть сжатую в кулак ладонь, но он одергивает себя, что замечают оба. — Я все еще боюсь. Я боюсь, что ты сейчас встанешь, скажешь, что просто тратишь время, сидя здесь со мной, и уйдешь, — короткая пауза. — Я чувствую, словно вернулся домой. И это не про Йондон, не про тот затхлый дом на холме. Я чувствую, словно сижу сейчас перед тобой абсолютно раздетым. Я почему-то уверен, что ты знаешь обо всем, о чем я думаю и молчу, — неловкая усмешка себе под нос. — Ты знаешь, какой я на самом деле трус, и знаешь, что я до сих пор не уверен, а имею ли я вообще право сейчас сидеть тут рядом с тобой, — он откидывает голову назад, упирая взгляд в потемневшее небо. Солнце почти село. — Но я здесь, — выдыхает. — Я знаю, что ты ненавидел меня. И, вероятно, все еще. Я боялся, что если увижу эту ненависть в твоих глазах, то просто умру, — голос начинает дрожать, и парень часто моргает. — Потому что с этим я справлялся самостоятельно. Я не имел права страдать, но я страдал. Не имел права скучать, но скучаю до сих пор. Я не имел права так часто думать о тебе, но засыпал именно с такими мыслями. Я… — голос срывается, и Минхо опускает голову вниз, скрывая намокшие глаза. — Если ты любил, значит имел право. На это все. Джисон верит ему. Конечно, верит. Все, что он сейчас говорит — нельзя придумать и сыграть. По крайней мере Минхо совсем не актер. Слова текут из него подряд, мысли путаются, спотыкаясь друг о друга, а голос подводит с каждой фразой все больше и больше. Он честен и открыт с ним. Так, как, наверное, никогда прежде. — Если? — поворачивает он к нему голову, и Джисон замечает одну единственную мокрую дорожку на острой скуле. — Конечно, блять, я любил тебя. Я бы не посмел тебе соврать в этом. — А сейчас? — спрашивает шепотом. Знает ответ, но нуждается в том, чтобы его озвучили. Чтобы он смог признаться самому себе. — Прошло так много времени, что я не уверен, а имею ли я право — это произносить. Не знаю, кем ты меня посчитаешь, но я даже не пытался забыть тебя. Я просто в какой-то момент понял, что хочу жить с мыслью о потенциальной встрече однажды, — его голос дрожит, но Минхо не прячется. Говорит и обнажает не только полные слез глаза, но и израненную душу. — Эгоистично, не так ли? И то, что я сейчас здесь, тоже. Джисон поджимает губы и старается глубже дышать, потому что невероятно хочется заплакать. Внутри снова все болит, и ощущение, что лишь сильнее, когда он смотрит на того, с кем хочет быть. По кому скучал все это время, но продолжал убеждать себя, что стоит забыть. — Но мне невыносимо без тебя, — вдруг переходит он на шепот и смотрит прямо в глаза. — Я, блять, ненавижу это. Ненавижу все масштабы этой привязанности, или что это вообще такое, потому что понимаю, что ты можешь не чувствовать того же. И, пожалуйста, я не хочу, чтобы после моих слов ты считал себя в чем-то обязанным. Я просто честен с тобой, и если ты совсем другого мнения насчет всего, что происходит, то так тому и быть. Вдруг поднимается сильный ветер, заставляя мокрые глаза Джисон заслезиться еще сильнее. Задержанное дыхание срывается, и он отворачивается, пряча нижнюю часть лица в сгибе локтя. Невыносимо. Да, ему тоже, и он так ярко ощущает все, в чем признается ему сейчас Минхо. Но что-то все еще сдерживает его, продолжая убеждать, что не стоит делать такой большой шаг назад. Нет смысла возвращать в это настоящее что-то из прошлого. Что-то, что по сей день приносит такую боль. — Я… я не могу тут находиться, — подскакивает он с места, понимая, что не чувствует себя защищенным в общественном месте. Оборачивается, видя вмиг расстроившегося старшего, и протягивает руку. — Давай… продолжим разговор в другом месте? — и выдавливает легкую улыбку, так сильно контрастирующую с красными веками. И Минхо вкладывает свою ладонь. Он не спрашивает, куда они идут, но уже через пару минут, оказавшись в жилом дворе, понимает. Руку Джисон отпустил еще там, в парке, и Минхо с неприятной горечью вспомнил, из-за чего. Поэтому он идет чуть позади, всматриваясь в затылок парня, которого когда-то оставил. — Я тут теперь живу. Один, — открывает он дверь ключом, пропуская старшего в квартиру. Минхо приятно удивляется светлым тонам и мягкости открывшейся ему гостиной чуть глубже. Невероятно приятный, он уверен, наощупь ковер и диван, обложенный подушками. Несколько растений в горшках добавляют красок, а пахнет… чем-то легким и немного сладким. Возможно, диффузор? Тем не менее, квартира кажется до невозможности уютной. Так, как всегда ощущался Джисон. И Хан, услышав просьбу лишь о воде, понимает, что солидарен. Какой-либо другой напиток сейчас в горло не полезет. Из-за чего он, снова выдержав дистанцию, садится на диван, шумно выдохнув. — Тогда я не был уверен, что твои чувства настоящие, — начинает он, намереваясь вылить все, что болело все эти годы. — Я не мог поверить, что можно так просто… отказаться? Бороться, в первую очередь. А потом ты еще и в игнор кинул, — невесело усмехается, вспоминая, как несколько дней еще проверял, не прочитано ли сообщение. Ему даже не нужен был ответ. — И я разозлился. На фоне боли меня взяла такая злость, что мне хотелось лишь высказать тебе все. Я все продумывал, что и как скажу, а по итогу… О какой злости вообще речь? — с усилием проводит он ладонями по лицу, после зачесав волосы назад. — Твой инстаграм не менялся с того дня. Ты просто… о тебе остались лишь воспоминания, я почти начал думать, что тебя и не существовало вовсе. Ты просто пропал ото всюду. — В какой-то момент я тоже задумался, а существую ли я. Я потерял все контакты в тот же день, Джисон. Мы не смогли извлечь сим-карту из… из того, что осталось от телефона, — Джисон оборачивается, как бы безмолвно спрашивая, но Минхо молчит, по-видимому не желая выдавать, что именно произошло с телефоном. — Если это не злость, то что? Ты не мог просто простить меня. — Я и не прощал. Я просто… понял, думаю. В какой-то мере. Мы с тобой видели мир совсем по-разному из-за причин, никак не зависящих от нас, и… В твоих глазах ты поступил наиболее правильно, и я понимаю это. И наступает тишина. Они не сказали друг другу еще очень многое, но почему-то кажется, что пока что достаточно. Что произнесенное только что — в полной мере передает самую суть и глубину их чувств. — Я точно знаю, что чувствую к тебе, — продолжает Джисон. — Но мне не дает покоя мысль, что это… неправильно, — он хмурится, сжимая руки в кулаки на коленях. И Минхо, все так же неуверенно, но все же накрывает чужую ладонь своей. Знает, что не имеет права делать это, но решает рискнуть. Если Хан уберет руку — ладно. Но вместо этого у Джисона лишь замедляется дыхание, когда он смотрит на тонкие пальцы. А после переводит взгляд и время, кажется, замирает. Он не слышит их дыхания, не чувствует собственное сердцебиение. Глаза, находящиеся всего лишь в половине метра от него, искрятся то ли мольбой, то ли желанием. Джисон видит в них себя, словно кроме него в этом мире больше ничего не существует. Он верит ему. Не только его словам — этому тяжелому взгляду, полному нежности и едва сдерживаемой страсти. Зрачки расширяются у обоих, когда ладонь Минхо сильнее сжимается на чужой руке, и Джисон едва ли не подается вперед. Это был вопрос, спрашивающий разрешения, но Хан понимал, еще секунда — и они сорвутся оба. А потом темные глаза лишь на мгновение скользят вниз, заставляя Джисона чуть сжать губы, оказавшиеся центром внимания. Он сдается первый. Высвобождает свои руки и, обхватив родные черты лица, впивается в губы, жмурясь от переполняющих эмоций. Пылкий поцелуй, желание, вынашиваемое годами, боль и обида, так быстро исчезнувшие, стоило им увидеть друг друга. Рука Минхо скользит по ребрам, уходя на лопатку, а вторая вплетается в волосы у шеи, притягивая парня к себе ближе. Все внутри горит ярким пламенем разлуки, но так и непотухнувшей любви, что ими сейчас и движет. Внутри вспыхивает пропавшая на долгие годы страсть, и все запреты или сомнения стираются в одно мгновение простыми прикосновениями. Губы вмиг наливаются кровью, сердце заходится в бешеном ритме, а поцелуй кажется ненасытным. Мало, недостаточно. Джисон уводит руки на шею, сразу же находя место в мягких волосах, с которыми так любил играться, и продолжает целовать старшего так, как не может сказать. Со страстью, но и с нежностью, с легкой грубостью, но и с аккуратными поглаживаниями по голове. На секунду он пугается, как быстро теряется в этом поцелуе, но стоит Минхо аккуратно укусить его за нижнюю губу, все становится неважным. Как же он, блять, скучал. Он не думает, когда, не разрывая поцелуй, толкает Минхо в грудь, заставляя его опереться о спинку дивана, а сам перекидывает ногу через чужие бедра. Это кажется ближе. Так, как было всегда. Так, как было правильным между ними. Нет лучшего места для рук старшего, чем собственная талия, и он едва ли не стонет от смутных воспоминаний. Как его тело всегда всегда сжималось этими руками. Как при любом случае тяжелые ладони находили там свое место. — Я очень скучал, — не сдерживается Джисон и с придыханием произносит прямо в губы. Натягивает волосы у корней, оказавшись не в силах совладать с эмоциями, и аккуратно, просто скользит по влажным губам Минхо. Тот ничего не говорит, отдавая Джисону все бразды правления, и лишь мягко трется своим кончиком носа о чужой, параллельно прощупывая все те же изгибы. Джисон снова целует, кратко, отрываясь каждый раз, но и каждый раз возвращаясь. А потом Минхо вдруг отстраняется, опуская голову, и прячет лицо в чужой груди. Руками увереннее обхватывает тело, крепко обнимая, и замолкает, тут же ощутив мягкие движения чужих пальцев в своих волосах. Он не настолько силен, чтобы сдержать все, что сейчас внутри. Из-за чего и жмурится, препятствуя очередным слезам, но осознание, что Джисон сейчас действительно в его руках, бьет лишь сильнее. — Ты плачешь? — шепчет младший, ощутив дрожь. Аккуратно отстраняется, стараясь заглянуть в чужое спрятанное лицо. И, увидев красные глаза, мягко проводит подушечками пальцев по коже, покрытой макияжем. — Пожалуйста. Тихая мольба, сорвавшаяся с подрагивающих губ. — Позволь мне доказать, что я достоин тебя. Я не вынесу еще одного расставания, — Джисон с нежностью улыбается, оставляя мягкий поцелуй на кончике носа. — Я так хочу быть с тобой. Я хочу снова обнимать тебя, целовать, видеть тебя так часто, как могу. Я понимаю масштабы того, что сделал, но, прошу тебя, дай мне шанс. И Джисон просто целует. С тем же самым чувством, что и когда-то целовал его в Йондоне.

…

Больше всего рад оказался Хенджин. Продолжая работать с Минхо чуть ли не каждый день, он постоянно написывал Джисону и благодарил за то, что снова вернул его друга. Сначала Хан смутился, не до конца понимая, что Хван имеет в виду, и почему он настолько благодарен. Но после они, не сказав Минхо, долго разговаривали, где Хенджин, ничего не тая, рассказал, как они жили все эти четыре года. Джисон чувствовал себя… странно. Он даже не рассматривал тот факт, что Хенджин мог приукрасить, потому что ему, во-первых, не было никакого смысла в этом, а, во-вторых, это действительно может звучать, как правда. Джисон в красках представил ту закусочную, где каждый день для Минхо казался адом. Как он, разрушив и так напряженные отношения с коллегами, возвращался домой в полном одиночестве, игнорировал единственного друга и разрушал себя. Не только сигаретами и алкоголем — самым дешевым, ведь денег у него так и не прибавилось — но и уничижительными мыслями и размышлениями, что он испортил свою жизнь. Что ему вообще не стоило появляться на свет. В тот день Джисон долго обнимал старшего, не сказав ни слова и не объяснив свое поведение. Ему с того момента просто стало важно видеть улыбку на чужом лице. Спустя пару месяцев, когда рождество уже стучалось в двери жителей, Джисон с особым усердием украшал квартиру, разделяя настроение этого волшебного праздника. Но, безусловно, настоящим чудом оказывается парень, ужинающий рядом. Он снова с тонной косметики на лице трет уставшие глаза, размазывая тени, и часто зевает. Джисон долго смеялся, услышав историю, как вообще Минхо попал в моделинг. Но больше его удивило то, что старшему, кажется, нравится. По крайней мере он с особой гордостью показывал фотографии в сети, выложенные с его лицом. И его глаза горели, когда он показывал то, что еще не вышло. — А я говорил, что камера тебя любит. Особенно приятно оказывается узнать, что Минхо все же купил машину. Единственная его мечта, пусть в которую он и не верил, сбылась. Под окнами теперь часто стоит Тойота, когда старший приезжает к Джисону. Она взята в кредит под совсем небольшой процент, но с все еще растущей зарплатой выплачивать платежи больше не кажется чем-то непостижимым. Из неприятного: звонила мама. Спрашивала, придет ли Джисон к ним на рождество, ведь они уже давно не виделись и соскучились, но, конечно, получила отказ. Джисон пытался с ними снова разговаривать. Конечно, потому что это все еще его родители, и ему в самом деле тяжело без них, но диалог не принес никакого смысла. Пусть без ссор и оскорблений, но он понял, что ни мать, ни отец, никогда не смогут принять ориентацию сына. И поэтому сейчас, в конце декабря, они его не увидят. — Джисон-и, — Минхо, слушая разговор из другой комнаты, все же решил нарушить личное пространство парня. Он тихо прошел в комнату, заметив, как чужие пальцы с силой сжимают телефон, а сам Хан, терзая нижнюю губу, смотрит куда-то перед собой. Сильно расстроенный. Аккуратно разжав пальцы, старший забрал устройство и развернул Хана к себе, мягко обняв за плечи. Эти люди причинили собственному сыну слишком много боли, и самое отвратительное, что они все еще не готовы понять его. Не готовы извиниться и хоть что-то изменить, продолжая названивать с просьбой увидеться. Неужели они не понимают, что поддержка от семьи — иногда самое важное и необходимое? Они не обязаны каждый день видеться с Минхо, Джисон может не посвящать их в подробности своей личной жизни, но ему по сей день необходима одна единственная искренняя улыбка и радость, что сын, наконец, счастлив. Он не плачет, но прячет лицо в чужом плече, сжав ткань на спине Минхо. Он уже действительно не знает, что больнее: не иметь родителей вовсе, как старший, или иметь таких. — Не хочешь отпраздновать рождество у нас? — говорит он про их с Хенджином просторную квартиру. — Мы хотим позвать некоторых наших знакомых с работы, и… пригласишь Феликса? — чуть отстраняется он, и, к счастью, видит заинтересованность в чужих глазах. — Или он ненавидит меня? — легкая усмешка срывается с губ. — Нет. Ну, либо со мной этим не делится. — Тогда хорошо. Я бы хотел с ним познакомиться, наконец. Джисон ему улыбается и прижимается еще теснее. В комнате и так достаточно тепло, но тепло, исходящее от его груди — совсем иное. Он думает о том, как скоро квартира Минхо и Хенджина заполнится голосами, как они поднимут бокалы и будут поздравлять друг друга. Будет шумно, наверняка тесновато и нелепо, но это лучшее, что может произойти. Наверняка позвонит мама. Поднимет ли Джисон трубку? Скорее всего, да. Потому что так и не может привыкнуть, что когда-то самые близкие люди не могут принять любовь сына. Раньше он думал, что семья — это все. Но сейчас, ощущая мягкие поглаживания по спине, предвкушая скорый праздник и людей рядом, он понимает, что нет. Что то, что он имеет сейчас — даже много. В сравнении с пустотой, которую он старательно игнорировал на протяжении четырех лет. А Минхо, ощущая биение чужого сердца, смотрит в окно, видя мягко летящие хлопья снега. Эта зима неожиданно красива. Он не до конца все еще верит, что въедающийся в рецепторы запах — это легкий аромат шампуня Джисона. Что он сейчас в самом деле здесь и нуждается в Минхо так же, как и сам Ли. Прошлые годы он думал, что объятия Хана разорвут его на части. Но сейчас он просто… стоит рядом. И ему впервые в жизни настолько спокойно, что, кажется, эта жизнь началась заново. И все же он не может выкинуть мысль о его родителях. Он их ненавидит за него. За то, как они лишили сына права быть собой, а после сделали вид, что все в порядке. Минхо не знает точно, что должен говорить сейчас, как поддержать Джисона в полной мере, но он сделает все, чтобы Хан никогда больше не чувствовал себя одиноким. Даже если придется заменить ему эту семью, которую Ли ненавидит, даже если все же придется научиться говорить те самые правильные слова, которых младший заслуживает. — Я тебя люблю. Знаешь? — бубнит Джисон в чужую ключицу. — Знаю, — смотрит в потолок и улыбается уголками губ. — И я тебя люблю, — мягко отстраняет от себя Джисона, чтобы заглянуть в самые глаза. И тот улыбается, чуть выпрямляясь и вытягивая шею. И целует. Снова тепло, снова объятия и стойкое ощущение того, что все будет хорошо. Потому что они есть друг у друга и сейчас, наконец, вместе.