Карпаччо со звёздами

Белый лист бумаги, исписанный размашистым почерком, с мелким красным всполохом томатного соуса в уголке, опустился на офисный стол, агрессивно прижатый крупной пятернёй. Сверху секунду спустя полетел китель — чёрный, до хруста накрахмаленный, с вышитой курсивом фамилией на груди, а за ним полетела и шапочка. — Я увольняюсь. Шеминов с усталым вздохом поднял глаза с бумажки на шефа. Тот выглядел поистине устрашающе, и даже копна кудрявых волос на голове ничуть не смягчала грозного образа. Глаза его хищно поблескивали, на лбу дрожали капельки пота, а с приоткрытых сухих губ срывалось тяжёлое дыхание. Генеральный директор звучно вздохнул, почесал небритое лицо и ответил, прямо глядя в бешеные глаза, нависающие над ним: — Нет. — Стас, это не обсуждается. Я не могу так больше. — Нет, Шастун, — Шеминов скомкал заявление и метко забросил его в мусорную корзину. — Ни к чему ультиматумы, остынь. Сходи покури, возьми отгул до конца дня, наори на кого-нибудь, но ты никуда не уходишь. От непреклонности генерального челюсть сводило злостью. Антон сверлил взглядом непробиваемое лицо Стаса несколько долгих секунд — прогнётся или нет? Не прогнулся. Ни раньше, ни теперь. Тыльной стороной ладони утерев пот со лба, Антон с шумным выдохом опустился в кресло напротив. Плечи его поникли, а в голосе сквозила не досада теперь даже — беспомощность. — Это невыносимо, блять, — простонал он, с силой потирая лицо ладонями. — Мы не по кругу даже ходим, мы топчемся на месте, прорывая пятками землю. Бармен не знает нового меню от слова совсем, у него на заказах курица прожарки медиум. Курица медиум, Стас! Шеминов не перебивал, кивал в ответ понимающе и сочувственно, с достаточным градусом досады в поджатых губах — идеальный, словом, администратор, который отточил навык общения с людьми до совершенства, но после разговора обязательно полезет в интернет, чтобы узнать, какая прожарка должна быть у курицы. Некоторые вещи лучше оставить на каменных от переработок плечах партнёра по бизнесу. — Официанты — я вообще молчу, — продолжал Антон, от возмущения закатывая глаза. — У нас запара два часа подряд, линия горит, двадцать три стола, ни один не ёбан! А моя еда умирает на раздаче, потому что эти пидорасы в телефонах все, не докричишься. Ещё и вопросы тупейшие потом, — Антон, выпучив глаза, спародировал: — А можно один стейк двух разных прожарок? А можно один десерт на пять частей разрезать? А можно… Хуём по лбу, вот что можно! Стас активно внимал ядовитой тираде. Он не был плохим генеральным. Снисходительно-опекающим — скорее, так. Знал наизусть историю любого сотрудника, выучил, какой подход кому нужен. Антону нужно было иногда давать выговариваться. Вот так — плюясь, со скрежетом зубов, с эмоциональными выкриками и заявлениями об увольнении, написанными в холодильной камере, пока в пальцах трещал пластмассовый корпус ручки, а зубы впивались в мундштук электронки. И если в любой другой раз подобный разговор оканчивался смехом обоих и перемыванием косточек других сотрудников за баром после смены, где Стас пил, а шеф сидел за компанию, то сегодня внутреннее чутьё подсказывало — пахнет жареным. Не до смеха больше, Антон начинал по-настоящему закипать. Это не было обыкновенным сбросом лишнего груза, он был на грани, и Шеминов это чувствовал. Они оба перемололи достаточно людей в индустрии, чтобы Стас научился замечать мельчайшие признаки самого большого её подводного камня — выгорания. Страх каждого, кто хоть сколько-нибудь заинтересован в том, чем занимается. Стас наблюдал его не раз и не два: в глазах официантов, поваров, да даже хостес, на полставки совмещающих учёбу и работу. Когда огонь в глазах беспощадно тухнет, движения становятся автоматическими, а голос теряет цвет. Шеминов мог собой в этом плане гордиться: количество потухших душ на квадратный метр их заведения до сих пор оставался чрезвычайно низок. Предугадывая первые симптомы, он отправлял в принудительный отпуск, нанимал подмогу, а однажды вообще закрыл ресторан на неделю в убыток собственному карману. Последнее, скорее, из глубокого чувства вины. Но об этом он не говорит ни с кем. Ни с кем, кроме Антона. В глазах же шефа и в этот раз никаких кардинальных изменений не наблюдалось — тот выгорел, на самом деле, уже давно, вспыхнул однажды спичкой и пропал. Единственное, чем он отличался от других, сменяющих друг друга едва ли не ежегодно, — невероятное баранье упрямство. Антон работал с энтузиазмом бульдозера: сколько бы раз ни приходилось вытаскивать себя, Стаса и весь бизнес целиком из глубоких вод, он, быстро отряхнувшись и вздёрнув подбородок, снова брал нож твёрдой рукой и с вызовом, молча продолжал нестись напролом дальше, ни разу не оглянувшись. И в этот раз так будет, Шеминов уверен. Выскажется, наорёт на новенькую хостес за идиотскую рассадку, молча порубит слишком много картофеля на задней кухне и снова придёт в себя. Но Стас каждый раз, в моменты подобных накалённых срывов, делал лишний шаг навстречу. Небольшой подгон от начальства: будь то новый гриль на линию, лишний выходной в неделю (от которых, к слову, Антон всегда отказывался), пара новых временных сотрудников — перевести дух на пару недель и освободить руки. Не должен был, не обязан, и всё равно делал этот маленький лишний шаг. Потому что к Антону особое отношение. Потому что любой, кто проходил через выгорание, рано или поздно, месяц ли, год, — возвращался к себе прежнему. И Шеминов чувствовал где-то на подкорке, что Антон — исключение из этого правила. Однажды уже надломился, и ещё одного раза просто не переживёт. Но об этом — никогда вслух, только за закрытой дверью и шёпотом. — Что ты хочешь? — Будничный голос Стаса отрезвлял, выводя понемногу из состояния бешенства. — Хочу, чтобы ты нанял хоть кого-то адекватного. С кухней я сам разберусь, найди на зал кого-то, кто с кислой рожей не будет гостям херню нести. Под голос Серёги не пить охота, а повеситься, а все, что делает Ирка — охаживает випов. Причём даже средний чек не поднимает. Про Серёгу за баром я вообще молчу, он иногда такое гостям ляпнет, со стыда сгореть можно. — Хорошо, — Шеминов быстро черкнул себе пометку в ежедневнике. — Сегодня же подам объявление. — Я ж не гоню, Стасян? — Антон подался вперёд, по обыкновению сомневаясь в резоне собственного гнева и пытаясь отыскать поддержку в глазах генерального. — Или гоню? Ты сам видишь, что общий дух прокисшим молоком воняет в последнее время? Только вчера новое меню запустили, ты сам знаешь, что дальше будет. Нам максимальная готовность и вовлечённость нужна. Я не могу смотреть на это, аж тяжёлым хочется чем-то кинуть. — Шаст, ты не гонишь, — заверил его Шеминов с добродушной усмешкой. То, как Шастун переживал за благополучие их детища не вызывало ничего, кроме тихого восторга. Тот костьми ляжет, разобьётся, но сделает всё, что требуется, и даже сверх того. — Новых лиц уже больше полугода не набирали, пора разбавить это хмурое болотце. А с Ирой я поговорю, есть грешок, замечал не раз. Антон пару минут переводил дух, глядя куда-то мимо Стаса, переваривал разговор, и глаза его были совсем пустые. Выйдя, наконец, из оцепенения, поднялся с кресла. — Я на линию. Через десять минут полная посадка. — Китель не забудь! — Шеминов швырнул скомканный кусок ткани, пропахший соусом песто и чесночным маслом, и Антон, перехватив его в воздухе, благодарно кивнул в ответ. — Прости, если… — Ой, да завали ты! — Шеминов рассмеялся. — Увольняться он вздумал… Мечтай больше! Как скрипачи с Титаника с тобой ко дну пойдём, вместе и под музычку, — задорно крикнул он вслед удаляющейся сутулой спине, быстро теряя с лица улыбку, как только за Антоном закрылась дверь. Крутанулся в офисном кресле, обозревая их небольшой офис, краем глаза цепляя угол стеллажа, на который таращился минутой ранее Антон. Туда, где среди лицензий и папок стояла маленькая фотография в пыльной чёрной рамке.

🔪🔪🔪

Тяжёлая пятка ботинка ритмично и отчаянно вколачивалась в дверь квартиры уже добрые пять минут, пока обладатель оных ботинок по капле терял терпение. За дверью не было слышно ничего, кроме раздирающих барабанные перепонки басов сабвуфера. — Тварь, открой сейчас же! — Сергей безуспешно пытался перекричать музыку, больше не оглядываясь на двери соседей и не удивляясь, как они до сих пор не вызвали ментов. — Я сейчас за болгаркой схожу, будем лишать тебя дверных привилегий! Окончательно выдохнувшись, он прошептал пару непристойных проклятий и привалился спиной к злополучной двери. Локоть его задел ручку, которая моментально дала вниз и щёлкнула, и Сергей с изумлённым вздохом провалился в открывшийся дверной проём. Чудом не раскроив себе череп о тумбу в прихожей, Матвиенко подскочил на ноги, потирая ушибленную пятую точку, и вгляделся в тёмный коридор, который освещали лишь неоновые нити, протянутые вдоль плинтусов. В конце коридора открылась дверь на кухню, потянуло сигаретным дымом и сквозняком, следом за которым в проёме возникла высокая фигура, засвеченная со спины красным демоническим светом кольцевой лампы. — Buonasera! Чего на пороге торчишь? — Голос из кухонной преисподни прозвучал до обидного буднично. — Я полчаса в дверь колотил, думал, ты откинулся тут! — Матвиенко задохнулся от возмущения. — Зачем? Открыто же, — всё с тем же безразличием отозвались в ответ, едва перекрикивая музыку и искренне не понимая, в чём, собственно, претензия. Силуэт снова скрылся в полумраке. — Попов, какая же ты сука, — не прерывая злобных восклицаний, Матвиенко стряхнул ботинки и поплелся на красный свет. — Parla la gente purtroppo! — Вторя треку, отозвалось из кухни. — Натуральная тварь, Арс! — А вот это обидно было, — хмыкнул Арсений, удаляясь к окну. Пройдя на кухню, Сергей первым делом щёлкнул выключателем, получив в ответ на яркий свет недовольное шипение с подоконника от владельца квартиры. Рукой отмахиваясь от дыма, отыскал источник вокальных излияний и, не найдя нужной кнопки, бесцеремонно выдернул колонку из розетки, облегченно выдыхая в приятной ушам тишине. Повернулся к другу, оценивающе смерил его взглядом с головы до ног, нахмурился и от комментариев на этот раз решил воздержаться. Арсений заметно похудел. Домашние джинсы, в прошлом в обтяжку, теперь свободно болтались на икрах, а выступающие ребра можно было пересчитать даже через плотную ткань алкоголички. Скулы — салаты крошить, до того острые, оголённые ключицы выпирали под тонкой бледной кожей. На контрасте с тёмными синяками под глазами — нездоровый блеск в зрачках. — Я в порядке, — бросил Арсений, читая вопрос в обеспокоенных глазах. Потянувшись к дальнему углу кухонного гарнитура, выудил из ящика пополам сложенный лист: — Вчерашняя. Сергей нехотя перенял справку из его рук и, не глядя, сунул её в задний карман. Надобности смотреть не было: Арсений маньячил, психовал, забывал есть, но главное было ясно как день — Арсений был чист. Анализы же сдавал уже исключительно из упрямства, в качестве награды за то, что друг продолжал с завидным упорством наведываться к нему домой. Продолжал бы и без справок, но Попов считал это меньшим, чем мог отплатить в ответ на преданность. Устало опустившись на край столешницы, подражая привычке друга принципиально игнорировать стулья, Серёжа тяжело вздохнул. Лишь теперь, изучая захламленный кухонный стол, он заметил груду проводов, несколько разобранных до неузнаваемости приборов, катушки с припоем, часть которых валялась даже под столом, и продолжающий дымить паяльник на подставке. На одном из стульев громоздился пластиковый корпус чего-то неопределимого. — Попов, радио изобретаешь? — усмехнулся Матвиенко, кивая на бардак. — Пытался починить кофемашину, — Арсений быстро облизал пересохшие губы. — И как? — Оказалось, достаточно было сменить фильтр, так что я успешно её доломал, — разочарованно пожал плечами горе-изобретатель. — Откуда у тебя вообще паяльник? Не отвечай, — Матвиенко махнул рукой на поникшего друга. Спрыгнув со столешницы, направился к холодильнику, в котором из продуктов наблюдались лишь надкусанное яблоко и початая бутылка минералки, грустно вздохнул и пошёл ставить чайник, которого, хвала богам, не успели коснуться беспокойные руки. Арсений следил за ним исподлобья. Ждал. Минутой раньше или позже — и начнётся очередной разговор. Длинный, тяжёлый, в котором Серёга будет читать ему нотации, с беспокойством ругать его за беспечность и пугать последствиями нездорового питания. Такие разговоры помогали мало — лишь пристыженно опускали его всё ниже, давили на плечи, сутуля худую спину, и мотивации держаться на плаву давали приблизительно ноль. Слышать правду только в первый раз больно, во второй уже раздражает, все последующие же повторения пролетают мимо ушей белым шумом. Серёжа об этом знал, а потому ругался только о вещах злободневных и насущных, не трогая больше то, что было похоронено месяцы назад. Попов и так знал, что накуролесил знатно. Знал и то, что выбраться из болота было, хоть и до слёз трудно, но все ещё недостаточно. Скатившись кубарем в овраг, мало подняться на ноги. Впереди бесконечная дорога обратно, не выше даже, а хотя бы к той точке, с которой сорвался в пропасть. А по пути — крутой подъём, колючие ветки, которые цепляют штаны, камни царапают ладони в кровь, так ещё и сверху обваливается земля с песком, застилая глаза и проникая в лёгкие. В «Новый Рассвет» он поехал сам. Ни слова не сказал ни Сереге, ни кому-либо из окружения, — в ночи собрал сумку и на рассвете уже заполнял бланки на добровольную госпитализацию неконтролируемо трясущейся рукой. На четвертый день непрекращающихся звонков пришлось-таки сообщить другу, что он не откинулся, и сбросить смс-кой адрес вместе с расписанием посещений. А дальше — шесть недель пресной еды, череды таблеток в бумажных стаканчиках, групповых сессий и индивидуальных сеансов, и обещание самому себе и единственному оставшемуся другу, что в этот раз — точно всё. Он сам не мог толком объяснить, как и зачем загнал себя в этот угол. Мало кто может. Просто в один момент обнаружил, что трубочка коктейля ложится в пальцы удобнее медиатора, череда шотов разгоняют кровь быстрее ударника за спиной, а несведённая дорожка на экране вполне удачно заменяется дорожкой иного характера. Поначалу — шутя и играючи, «только одну» и только по субботам после сета, позже — чтобы «проснуться» и хоть как-то существовать до самого вечера. После очередного скандала, во время которого Матвиенко приложился к лицу ничего не соображающего Арсения увесистым кулаком, он решил, что справится сам. Честно бросил любые жидкие и сыпучие составляющие вечеринок, находя спасение в блистерах и колбочках, потому что «это ведь другое». Всё ради того, чтобы однажды утром найти себя с тахикардией и жесточайшим тремором на полу собственной ванной комнаты, горбясь над унитазом, утирая капли крови вперемешку с рвотой на губах, и в припадке психоза гуглить ближайшие центры реабилитации. Следующие пару месяцев после выписки Арсений тихо сходил с ума. Взять гитару в руки означало бы вернуть себя в среду, полную соблазнов и старых знакомств из мира, дорогу в который хотелось забыть окончательно. Заперев себя в четырёх стенах, существовал на доставках, выбираясь из квартиры раз в неделю к ведущему его дело психиатру и на групповую терапию, и лез на стены от невыносимой скуки. За первую неделю пересмотрел залпом все любимые сериалы и подкасты; следующие пару дней с нездоровым энтузиазмом вычищал квартиру до блеска, двигая мебель и избавляясь от тонны ненужной мелочевки. Затем в ход пошла тяжёлая артиллерия: отросшие волосы были острижены кухонными ножницами, лампы дневного освещения полетели в мусорку, замененные неоновыми лентами и гирляндами, а одна из стен в спальне сменила цвет с кремового на кричащий синий. Правда, до остальных стен валик с краской так и не добрался — на очередь пришли граффити из баллончиков, после чего во всём подъезде невозможно было дышать ещё неделю. Матвиенко исправно заглядывал к нему раз в несколько дней, обеспокоенно наблюдал, как Арсений мечется по комнате с банкой краски в руках, и грустно вздыхал. Слова помогали мало, да и не подобрать было нужных. Он видел, как друг на глазах медленно, но верно начинает звереть, не имея возможности вернуться в прежнюю, привычную обстановку с разгоряченными толпами, танцами на барной стойке до рассвета и разрывающими барабанные перепонки треками. Единственным плюсом заточения, который отметил про себя Сергей, было то, что Попов хотя бы перестал таскать малознакомых подозрительных личностей к себе в холостяцкое жилище. Хотя и это было плюсом сомнительным: внезапно навалившееся одиночество явно не шло Арсу на пользу — вон, тот уже и до кофемашины добрался своими тревожными пальцами. Вытащить — вытащили, а дальше что делать — вопрос, достойный великих мыслителей. Встречи с анонимной группой тот бросил под великолепным предлогом «Я слышал уже всё», а заводить новые знакомства считал чреватым. Бросить бы его наружу, в ледяную воду: отрезвить, заземлить, чтобы продолжал плыть, а не барахтался на месте. А грести он точно будет, главное, чтобы хоть кто-то маячил неподалёку, и Сергей готов был выполнять роль спасательного круга столько, сколько это потребуется. Ни секундой меньше. — Арс, тебе бы на работу устроиться, — Матвиенко разлил крепкий чай по кружкам, предварительно обыскав всю кухню и найдя их в духовке, и поставил одну рядом с Арсением. Тот, обжигаясь, сделал пару глотков и протестующе замотал головой. — Да я не про клуб, — поморщился Сергей. — Совсем дурак, что ли? Обычное, тихое болотце. — У меня дома вполне себе тихо и болотно, — упёрся Попов. — Слишком тихо, Арсюх, — Сергей пригубил чай и отставил кружку в сторону. — Ты, кроме меня, вообще ни с кем не видишься… уже сколько? Так и человеческую речь забыть недолго. — А ты не лай — и не забуду, — не теряя попыток отвертеться, парировал Арсений. Матвиенко выпад решил проигнорировать, потому что сегодня он пришёл не с пустыми руками — с деловым предложением. — Нам в заведение офик новый нужен позарез, — закинул он удочку, поглядывая на друга в ожидании громких криков протеста. — Не обязательно на постоянку, до Нового года хотя бы, а там, глядишь, понравится, и останешься на дольше, если захочешь, — он жестом приказал Попову завалить и дослушать. — Всего несколько месяцев, Арс. Работа нетрудная, платят прилично, а если харизму свою подключишь — достойные чаевые сверху привалят. Не говори «нет» сразу, подумай хотя бы. Арсений, открывший было рот, чтобы категорично высказаться, поджал губы. Слишком долго. В заточении, в саможалениях, в попытке спрятаться, отгораживаясь от всего мира и от единственного человека, которому было не плевать. Серёга — хороший друг, но он тоже не железный. Сколько ещё отказов, захлопнутых перед носом дверей и безразличия под покровом напускной бурной деятельности он выдержит? Арсений бы не выдержал нисколько, и каждый раз с облегчением выдыхал, видя друга на пороге квартиры. Он бы уж точно бросил попытки после пары неудавшихся. — Я в деле, — произнёс он спустя пару минут. Сергей поперхнулся чаем. Он несколько часов перед приездом репетировал речь, в которой продавал другу очередную идею сменить обстановку, и теперь лишь оторопело хлопал глазами, подозревая подвох. — Серьёзно? Так просто? Даже драться не будем? — Да что с тобой драться, — Попов махнул рукой, сползая с подоконника. — У меня всё равно дома больше паять нечего, на очереди было либо крестиком вышивать, либо дорожка. — Увидев округлившиеся от возмущения глаза друга, рассмеялся. — Беговая, придурок! Расслабься, ей-богу, Сергуль. Когда на смену выходить? Матвиенко, всё ещё не веря своему успеху, постарался сделать максимально незаинтересованное лицо, но голос всё равно предательски дрожал радостью. Да, есть шанс, что Попов использует эту возможность как очередной источник метафорического кайфа, а через неделю укатит в закат, сменив объект гиперфиксации, но попытать удачу всё же стоило. Возможно, думал Сергей, ещё не всё потеряно. Он скучал. Скучал по тому Арсению, которого встретил десятилетие назад. Тот горел — не вспышками, как теперь, а ровным, спокойным светом, ничему не тревожась и радуясь каждому новому дню. Отдавался всецело своему делу, вдохновляя и зажигая каждого, к кому прикасался. И этот мимолетный всполох здорового и адекватного азарта, который на мгновение мелькнул в голубых радужках, не мог не вселять надежду. — Встретишься завтра с нашим генеральным, проведёт тебе собеседование. Я ему про тебя примерно рассказал, в чуть более… — Серега замялся, и бровь Арсения вопросительно изогнулась. — В чуть более выгодном свете. Если что, у тебя есть опыт в сфере обслуживания, а последние полгода ты без работы сидел потому, что у тебя были… кгхм… проблемы со здоровьем. Попов понимающе кивнул, кривя губы в усмешке. — Не подведи меня, слышишь? — Матвиенко опустил руку на плечо друга, с мольбой заглядывая ему в глаза. Не меня, мол, а сам себя не бросай, руки не опускай, сделай ещё одно усилие, а я — вот он, рядом, упадешь — подхвачу, если понадобится. Арсений заверил его, что бояться нечего, и, поддаваясь порыву, на пару секунд сжал друга в объятиях. Сергей, хлопнув друга по спине, пообещал забрать его завтра после обеда и попросил отыскать в гардеробе среди ворохов гастрольного, блестящего и рваного рубашку поприличнее.