Карпаччо со звёздами

Горячие струи воды в душе в чувства привели постольку-поскольку. Пришлось смириться с тем, что, возможно, следующая ночь будет примерно такой же бессонной, как и две до этого. Арсений в целом со многим успел смириться в последние пару дней. Например, с тем, что потенциальный работодатель в каком-то утреннем кафе на другом конце города в ответе на резюме отправил список требований такой диспропорциональный окладу, что возникла шальная мысль, что люди там работают за еду. А, нет, вот же строчка — «Питание не включено в смену, всё за свой счёт». Великолепно. Досадно, но не смертельно. Минут двадцать потребовалось полежать в тёмной спальне под мягкое перемигивание розовой гирлянды, чтобы смириться ещё с одной вещью — легче станет, но очень нескоро. Плечи царапали фантомные пальцы, на шее оседали призрачные просроченные касания. Рывком поднявшись с кровати, устав от собственной принципиальности и плюнув на самопровозглашенную аскезу, он дёрнул дверцу шкафа, как человек в завязке обычно тянется к бутылке, когда понимает, что больше не в состоянии себя беречь. Пережав ладонью гриф акустической гитары, вытащил её из заточения так осторожно, словно имел дело со спящей змеёй, которая должна была вот-вот очнуться и цапнуть нерадивого хозяина. Завалившись обратно на спину, Арсений ещё несколько минут лежал, придавленный деревянным корпусом, и прислушивался к себе. Пальцы подрагивали, ладони похолодели, одновременно покрываясь липким потом. Но в остальном, если отбросить физиологические реакции ошалевшего за последние полгода организма, он чувствовал себя правильно. Вот так, прижавшись к лакированному дереву животом, с пальцами левой руки моментально вставшими на гриф в баре на третьем ладу, пока правая придерживала струны у розетки. И стоило издать первый неловкий аккорд, как внутри всё кувыркнулось, отдаваясь жжением в глазах. Как он мог существовать всё это время без музыки? Точнее, музыка, конечно, в квартире звучала, порой так часто и громко, что он начал подозревать свой подъезд в коллективной глухоте. Но он и подумать не мог, как сильно ему не хватало такой музыки — живой, выползающей тонкими нитями из-под пальцев, рождающейся в моменте и тающей в воздухе, никем не записанной и не услышанной. Той, которая умела говорить с ним, заверяя, что всё понимает, обещая, что всё обязательно будет так, как надо. Пальцы перебирали новые струны, к которым Арсений поклялся ни разу не прикоснуться, и робкая мелодия, набирая силу, заполняла собой комнату. Мягко мешалась с тусклым розовым светом на стене, раскачивала парусы штор на окне, играясь с ночным ветром, вплеталась в волосы и щекотно касалась висков, оставляя на коже влажные дорожки. Арсений впервые за долгое время ни о чем не думал, в голове царила умопомрачительная тишина, пока пальцы машинально цепляли нейлон. Он не помнил, сколько пролежал так, импровизируя простенькие переливы, изредка выцепляя из памяти любимые мотивы и переплетая их в немыслимых комбинациях. Очнулся лишь от глухого стука в дверь и дёрнулся от неожиданности. Гитара в ответ издала обиженную «соль», которой там быть не должно было. — Открыто! — Крикнул вверх Попов, слыша, как спустя пару секунд щёлкает ручка двери в прихожей и досадливо вздыхая. Серёжа, конечно, прекрасный друг и удивительный в своей предсказуемости человек, но порой тот порет горячку без причины. Подумаешь, он решил уволиться без предупреждения, а потом сбежал домой на такси, не дожидаясь, когда будет перестелен хрустящей скатертью последний стол? Велика беда, будто грустить теперь карается законом. Прикрыв глаза, он продолжил играть, и мелодия навязчиво скатывалась в один из треков, кавер на который он особенно любил когда-то играть после сетов, оставшись в гримерке один в те редкие дни, когда сознание было затуманено лишь на треть, и в сердце пробиралась гремучая тоска. За мелодией, как сквозь толщу воды, он слышал возню в коридоре и тихие шаги, подходящие к двери спальни. Приоткрыв один глаз и по изменившейся тени на стене поняв, что дверь бесшумно открылась, он продолжил перебирать струны, выдохнув: — В порядке я. Сегодня не понедельник, чего припёрся? Грубовато, но сейчас отчаянно хотелось остаться в одиночестве. «Пострадать со вкусом тоже иногда полезно.» Так сказал ему однажды психиатр, и Арсений, как послушный пациент, исправно выделял себе на это хотя бы пару часов в месяц. Матвиенко не ответил. Прижав струны ладонью, Арсений вывернул шею, цепляя взглядом дверной проём и чувствуя, как замирает сердце напару со струнами. Он рывком сел, повернувшись к двери и заслоняя себя гитарой, словно за деревом можно было спрятать оголённые нервы. Антон стоял, облокотившись плечом о дверной косяк, и смотрел себе под ноги. По огромному зефирному худи гуляли отблески гирлянды, путаясь в копне кудрей и изредка облизывая сухие поджатые губы. Арсений беспомощно сглотнул. — Красиво, — прохрипел Антон на грани слышимости. — Сыграешь ещё? Надо было, наверное, поинтересоваться, а какого, собственно, хуя. Но Арсений решил, что наболтался на смене на неделю вперед. Говорить не хотелось, и было боязно, что голос его прозвучит сейчас ничем не лучше. Поэтому, перехватив гитару удобнее, он подобрал под себя одну ногу и продолжил с того места, на котором остановился минутой ранее. Не импровизируя больше, перетекая с куплета на припев, заменяя голос солиста надстроенной мелодией на высоких нотах и с удивлением отмечая про себя, что руки больше не дрожат. Периферийным зрением заметив движение, быстро глянул из-под ресниц: Антон сполз по стене на пол, затылком прижался к синей краске и прикрыл глаза. Руки сцепил замком, локтями упираясь в острые колени. Спустя минуту Арсений не выдержал и снова поднял глаза, продолжая играть и с тоской всматриваясь в красивое лицо. Губы Антона шевелились, и лишь спустя пару секунд Попов разобрал, что тот беззвучно шепчет текст песни. Последний аккорд эхом отразился от стен и затух спичкой в порыве ветра из открытого окна. Тишину теперь прерывали лишь звуки ночного города и прерывистое дыхание разделённое на двоих. — Прости меня, — одними губами прошелестел Шастун, не открывая глаз. — Арс, я всё проебал. — Я тоже, — Арсений равнодушно пожал плечами, подбирая под себя вторую ногу. — Причём не один раз. Шастун кивнул, не решаясь спорить. И пусть каждый говорил о своём, Арсений понимал, что к результату они пришли единому. Какая разница, с какой именно возвышенности падать, если результатом всегда будут содранные в кровь коленки, разбитый нос и полное недоверие собственным ногам. Глупое недоверие, будто ноги виноваты в том, что соскользнули с острого уступа и не смогли удержать тело в равновесии. Но не удержали, и с грохотом и криком позволили скатиться на самое дно. И как же будет нечестно заставлять другого такого же, с трудом удерживающего собственное равновесие, оставаться рядом и наблюдать за этими жалкими попытками в ходьбу. Нужно отправить его домой, думал Арсений, нужно выгнать его, послать куда подальше, лишь бы не впитывал больше этого беспомощного отчаяния, которое пропитало крашеные стены, которым сквозит теперь каждый его выдох и вдох. Бесконтрольное, невыразимое желание коснуться, быть рядом, чувствовать присутствие не хоть кого-то — его, с каждым новым витком мысли билось об одни и те же скалы. Что если он случайно потащит Антона за собой в пропасть, если сорвётся? Что если всё это — эгоизм, лишь бы кто-то наконец увидел, что он не сломанный? А вдруг он всё ещё сломанный, просто научился прятаться лучше? Но каждый раз, набирая в грудь воздуха, Арсений никак не мог найти слова. Все они звучали отвратительно, и сознание протестующе вопило — Антон всё ещё здесь. Он всё сам прекрасно знает и понимает, но он пришёл и всё ещё сидит здесь, в его комнате, вдыхает его воздух и никуда, судя по всему, уходить не собирается. Спустя долгое молчание Арсений решился лишь на глухое, едва слышимое, но самое искреннее, что только нашлось в душе. То, с чего надо было начинать. То, что действительно сейчас Антону было важно, но что так стремительно утонуло в бессвязном потоке ужимок, незавершённых диалогов и густого молчания. — Расскажи мне. Каким он был? Плечи Антона вздрогнули, будто вопрос выдернул его из сна. Арсений приготовился уже извиняться, словно бы он вторгся без спроса в самое сокровенное, но Антон ответил спокойно и почти сразу. — Добрым. Вот прям, знаешь, люди такие есть, что ни скажешь — всегда поддержит, пошутит как-то косо, но искренне, и обязательно помощь предложит. Ни разу ни с кем в конфликты не вступал. Но поорать любил, так, на судьбу и пространство, — Антон неопределённо повёл рукой в воздухе. Губы его тронула задумчивая улыбка. — Ещё в колледже понятно было, что далеко пойдёт. Мне зубами чуть ли не каждый зачёт выгрызать приходилось, а ему будто в голову уже всё вложили. Талантливый был, зараза. И глаза горели. У меня столько рвения не было за всю жизнь, столько отдачи, но… Так гореть нельзя, так быстро и потухнуть, — Антон дёрнул подбородком, судорожно втягивая носом воздух. Арсений слушал молча, не решаясь перебить паузу, ждал, осторожно комкая одеяло под пальцами и позволяя Антону нырять в глубину воспоминаний, обрывки со дна поднимая и на раскрытой ладони ему протягивая. — Я ещё в Италии шутил, мол, гулянки гулянками, но каждый день так упиваться — не дело. А он отшучивался всегда, мол, кто хорошо работает — тот обязан хорошо отдыхать. Надо было тревогу ещё тогда бить, а я думал, что это молодость, блажь, перебесится да бросит. Перестав блуждать взглядом по потолку, Антон повернул голову к Арсению. Внутри на мгновение всё сжалось, будто в предчувствии удара. — Я понимаю, что я ни в чём не виноват. И родители его не виноваты, и друзья. Сам себе не поможешь — никто не поможет, но меня так это жахнуло тогда, веришь? Вот ты смеёшься с человеком, собираешься отпуск ему выписывать, а он говорит, что за шкирку его от плиты не оттащат и ни в какой отпуск он не пойдёт, пока меню не будет готово, а спустя десять часов человека нет. Арс, — голос его дрогнул, хотя взгляд и остался спокойным. — Я так заебался бояться, ты себе представить не можешь. Что снова вот так… Я не хочу обещаний, и сам ничего обещать не в силах, но мне так осточертело прятаться, что злости на себя не хватает. Арсений не ответил. Отвечать было нечего — всё, что хотелось сказать вслух, уже было произнесено. Антон ответа и не ждал, лишь позволял заглядывать туда, куда сам лезть давно не решался, и ёжился от сквозняка. Арсению стало совестно. Это он привык морозить себя открытыми окнами, а нормальным людям в пятнадцати градусах при пяти снаружи может быть некомфортно. С трудом преодолевая гравитацию, он поднялся на ноги и закрыл окно. Вернувшись, прошёл мимо кровати, остановившись перед Антоном, и, повинуясь порыву, опустился на колени перед ним. Тот не двинулся с места, лишь приподнял опущенную голову. Зелёной радужки не было, лишь зияющая чернота с тёплыми всполохами подсветки. Будь Попов чуть менее тактичным — пошутил бы про то, что у шефа розовые сердечки в глазах. Антон, взвешивая каждое слово, но так и не находя правильных, наконец снова подал голос. — Не увольняйся. Я скажу Стасу, чтобы дал тебе двойной… — Антон, я уже принял другое предложение, выхожу в понедельник, — перебил Арсений до того уверенно и безапелляционно, что поверил бы в эту браваду только глухой. Сам он себе точно не поверил. — Тебе больше бояться нечего. Без меня будет… спокойнее. Всем. — Я больше не хочу, чтобы было спокойно. Одного прямого взгляда в глаза хватило, чтобы по предплечьям пробежали предатели-мурашки. Арсений попытался отвернуться, но ничего не вышло — на Антона хотелось смотреть. И пусть под его изучающим взглядом Арсений ощущал себя совершенно голым, и в памяти свежей оплеухой звенело напоминание, что Антону здесь быть не стоит и говорить такие вещи тоже ни к чему, глаза продолжали бегать по чужому лицу, цепляя светлые ресницы, подсохшую ранку на нижней губе, крошечную родинку на самом кончике носа. — Арс, — позвал Антон, поджимая губы. — Я знаю, я вижу, что тебе тоже страшно. Я не пришёл сюда в спасателя играть, я прекрасно знаю, что спасатель из меня хуёвый, а ещё — что спасать тут некого. Не мотай головой, а меня послушай. Ты думаешь сейчас, что это пауза, что всё разрушится и вернётся на дно, но ты однажды уже оттуда выбрался. Значит, сможешь снова. Тебе гордиться собой нужно. Прикрыв через силу глаза, Арсений снова мотнул головой. Под веками щипало. — Это всё равно плохая идея, — отозвался он и вздрогнул, когда плечей невесомо коснулись. — Арс, — повторил Шастун, вкладывая столько невысказанной мольбы в три буквы, что сердце бессовестно сжалось. — Это пройдёт, — попытался снова протестовать Арсений, но уже без энтузиазма. Камень, давящий на сердце, сорвался и ухнул куда-то вниз. Антон верил в него. Не знал его совершенно, не видел, в какую пропасть тот свалился и с каким трудом ему пришлось карабкаться наверх. Боялся сам себя и того, что это снова могло случиться, и всё равно верил. И это чувство горячим дыханием так легко и правильно обжигало лёгкие, что Арсений не смог сдержать судорожного вздоха. Руки Антона скользнули ниже, перехватывая холодные ладони, бесполезно лежащие на коленях. — Я не хочу, чтобы проходило. Давай ещё раз попробуем, пожалуйста. Оба попробуем, — пальцами оглаживая косточки на запястьях, попросил он. Арсений продолжал молчать, спрятавшись за веками и едва справляясь с пробившей тело мелкой дрожью. — Даже если это плохая идея. Если мы хотя бы не попытаемся — зачем тогда всё это? — Со мной даже мне невыносимо, — сорвалось с губ тихим признанием. — Ты понятия не имеешь, о чём просишь. — Значит, будем выносить тебя вместе, — отозвался Антон, и Арсений истерически фыркнул. Колени ныли на холодном полу, но подняться он сейчас не смог бы даже под звуки пожарной сирены. Чужие же пальцы лишь крепче стиснули ладони, и Арсений, наконец, открыл глаза. Антон улыбался. — Арс, ты поужинаешь со мной? Из горла вырвался истерический всхлип. Почувствовав, что его тянут за руки, Арсений подался вперёд и тут же оказался в объятиях. Обвился руками в ответ, носом уткнулся в плечо Антона, чувствуя, как широкие ладони осторожно поглаживают лопатки, крепче прижимая к себе каждый раз, когда тот вздрагивал. В голове остатками сгоревшей бабочки трепетало что-то о том, что он не заслужил этих объятий, не заслужил бессвязного успокаивающего шёпота в висок, этих аккуратных поглаживаний по спине и волосам. Но жизнь бабочек ярка и скоротечна, и дыхание спустя пару минут снова начало выравниваться. Антон легонько похлопал его по бедру, и Арсений не сразу понял, чего он хочет. Не расцепляя рук, он заполз к нему на колени, обвиваясь теперь и ногами. В тишине комнаты они сидели долго, мерно покачиваясь в такт сердцебиению, пока Арсений не выдохнул ему в сгиб шеи: — Мне так жаль, Антон. Мне очень-очень жаль. — «Что тебе пришлось справляться с трагедией в полном одиночестве. Что я взаправду стараюсь себя перестать ненавидеть, и у меня ничего не выходит. Что всё случилось так, как случилось, и вернуть ничего нельзя.» Шастун отозвался почти сразу, и стало ясно, что договаривать вслух остатки было ни к чему. — Мне тоже. Но один очень болтливый друг сказал мне, что не всё плохо заканчивается. Я склонен ему верить. — Это тот, который сплавил тебе Григория? — Усмехнулся Арсений в плечо. — Он самый. — Как он, кстати? — Бесится, что не застал инспекторов, — рассмеялся Антон, пальцами очерчивая позвонки сквозь тонкую футболку. — Я сказал ему, что с его плечом нам максимум сулила бы грамота за участие в Паралимпийских играх. Хотя я и так особо на многое не надеюсь. Отлепившись от плеча, Арсений отклонился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты великолепно справился, не говори так, — и видя, как Шастун скривил губы, продолжил, не давая ему отмахнуться: — Антон, ты — самый талантливый человек, которого я знаю. А я знал много талантливых людей, поэтому не отнекивайся. Ты вообще видел себя? Я видел, в первую смену, и каждую следующую. Когда работаешь, у тебя так глаза светятся — смотреть больно! Каждое твое блюдо — грёбанное произведение искусства, и на месте этих мужиков я бы тебе все эти звёзды отдал, сколько их там вообще бывает. Слушая его, Антон все больше расплывался в улыбке, собирая лучики вокруг глаз и тихо посмеиваясь. Протянул руку и заправил прядь волос Арсению за ухо, нежно касаясь кожи подушечками пальцев. — Не веришь мне? — Не всерьёз возмутился Арсений, морща нос. — Верю, — Антон продолжал оглаживать пальцами тонкую кожу на виске. — Тебе — верю. А ты мне так и не ответил, кстати. Арсений, прикусив губу, покачал головой. — Нет, Антон, прости. Я не поужинаю с тобой, — и не без удовольствия наблюдая, как улыбка тает на его лице, добавил: — Я с тобой позавтракаю. Но это будет завтра. Потому что, технически, мы уже ужинали один раз, и эта стадия пройдена, а вот завтрака у нас не вышло, поэтому… Договорить Арсению не дали. Антон с тихим «Козёл» потянулся вперёд, мягко касаясь губ и моментально углубляя поцелуй, и тепло, что до того разливалось в груди, перевалило за край, заполняя собой каждую клеточку тела, каждый сантиметр комнаты, всё вокруг. Арсений, краем сознания отмечая, что губы Антона на вкус солёные, руками бессовестно забрался под худи, притираясь ближе, не желая больше ни на секунду отрываться от этого тепла. Выцеловывал поочередно верхнюю и нижнюю, прикусывая и оттягивая, за что в очередной раз получил лёгкий шлепок по бедру. — Собака ты кусучая, пусти в душ, я после смены воняю, — сморщился Шастун, однако в противовес своим словам отстраняться не спешил, спускаясь губами на линию челюсти. Арсений же плавился под нежными касаниями как масло на сковороде и даже не пытался этого скрыть. — Иди, там серое полотенце чистое, — Арсений позволил ему, наконец, отстраниться, с явной неохотой сползая с колен. Оставаясь сидеть на полу, проследил взглядом за Антоном и окликнул у самой двери: — Мне надо знать. Какой у тебя любимый цвет? Шастун замер со сложным выражением лица. Всерьёз задумался на пару секунд, затем ткнул пальцем в стену. — Вот этот. Синий. Мне нравится синий, — уверенно отозвался он, ничуть словно вопросу не удивляясь. Потому что начинать, пускай и не в первый раз, нужно с малого. — Ты останешься? — Возвращая вопрос, заданный ему пару дней назад, пару жизней назад, Арсений и сам не знал, спрашивает он о сегодняшнем вечере или о чём-то ещё. Но Антон кивнул быстрее, чем в голове успели поселиться сомнения. — Конечно, Арс. Я никуда не собираюсь, — и стало спокойно и хорошо. Так, как не было очень давно.

🔪🔪🔪

Арсений не понял, уснул он или просто погрузился в глубокое медитативное озеро, но очнулся он от звука шагов. — Прости, не хотел пугать. Спишь уже? Антон был здесь. С волос капало на голые плечи, на поясе болтались старые арсеньевские шорты, по влажному телу продолжали гулять отблески розовой гирлянды, и Арсений шире распахнул глаза — Антон всё ещё был здесь. И лицо обдало жаром, а губы расползались от радости. — Не сплю. Думаю, — приподнимаясь на локтях, он облизал взглядом высокую фигуру, не без удовольствия замечая, как под его взглядом щёки Антона покрывает румянец. — Ты смотришь так… голодно, — смутился Шастун, подходя к краю кровати. — Ты красивый очень, — сощурился Арсений, в который раз очаровываясь тому, что краснеет Шастун быстро, и сразу кончиками ушей и скулами. — Иди сюда. Антон, попытавшись нависнуть сверху, был моментально перевёрнут на лопатки и прижат сверху крепкими бедрами, в которые тут же вцепился руками, пальцами забираясь под край шорт. — О чём ты там таком думал, пока не спал? — С деланным подозрением поинтересовался Антон. Судя по собственному возбуждению, что застало его ещё до душа, и хитрому взгляду голубых глаз, ни о чём хорошем тот не думал. — Да собирался сделать кое-что ещё давно, но всё как-то… руки не доходили, — промурлыкал Арсений, губами припадая к ключице и выбивая из лёгких Антона шумный вздох. Поцелуями спускаясь по животу, Арсений захотел на всякий случай ущипнуть себя: в прошлый раз в офисе фантазия казалась до того реальной, что впору было заподозрить у себя парочку сопутствующих диагнозов. Но влажная кожа под губами была такой настоящей, и пальцы Антона подрагивали, с таким желанием прикасаясь к плечам и загривку, что сомнений не оставалось — в этот раз Арсений ничего не придумал. И зажмурился от удовольствия, когда сверху раздался протяжный несдержанный стон, стоило губами обхватить крупную головку и тут же пропустить на всю длину, ужасаясь собственной сноровке. Вроде и долго без практики, но Антона хотелось так давно и так отчаянно, что пусть влага набегает на глаза, а горло хрипит и сжимается, только бы он продолжал вскидывать бёдра на особо глубоких толчках, а пальцами сильнее цеплял пряди на затылке. — Ар-р-рс, остановись, — прохрипел он, заставляя поднять глаза. — Я с ума сойду сейчас, ты… Я не… Арсений лишь усмехнулся краешком губ, опаляя дёрнувшийся член горячим дыханием. Понять можно — он тоже вряд ли бы сейчас смог что-то внятное сформулировать. — Я не готовился, а ты наверняка устал, так что не переживай, — помог ему Арсений, рукой ныряя себе в шорты и пережимая требующий ласки член у основания. — Ну Арс, ну так нельзя, — Антон чуть ли не хныкал, вопреки своим словам неосознанно снова толкаясь бедрами в приоткрытые горячие губы. — Заткнись и расслабься, у нас ещё будет время, — пообещал Арсений, снова насаживаясь ртом и ускоряя темп, пока рука в такт проходилась по собственному члену. Ему и самому для разрядки много сегодня не требовалось — точно не под такой прекрасный аккомпанемент сверху. Вязкая жидкость осела на корне языка, и пришлось сдержаться, чтобы не закашляться. Продолжая вытягивать из Антона последние капли, он кончил следом спустя пару десятков секунд и лбом прижался к разгоряченному животу, чувствуя мерные поглаживания по щеке. — Снова слёзы ищешь? Не надейся, — фыркнул он, притираясь к ладони и слыша сверху смех. — Тебе нравится, когда до слёз доводят? — Антон потянул его ближе, устраивая макушкой себе на грудь. — Не знаю, мне в целом нравится хоть что-то чувствовать, — впервые честно признался Арсений, поражаясь, как легко слова слетели с губ. На вопросительный взгляд Антона дёрнул уголком губ. Начинать нужно с малого. — Я большую часть последних лет мало что ощущал, кроме, ну, очевидного — либо кайфа, либо ломки. Всё искусственное было, не как сейчас. Сейчас как будто провод оголённый. Давно такого не было. А вот такого, — он ткнул пальцем Антону в солнечное сплетение, — вообще никогда. — Я ничего не сделал даже, — прыснул Шастун, тепло выдыхая ему в макушку. — А тебе и не надо, — пожал плечами Арсений, не в силах больше держать глаза открытыми. Усталость бессонных ночей и дня, полного тревог и переживаний, накрыли с головой пуховым одеялом, наливая веки свинцом. Антон говорил ещё что-то тихое и ласковое, благодаря за откровения, и ладонь обещанием продолжала крепче прижимать к себе, когда Арсений погрузился в глубокий, спокойный сон.

🍴🍴🍴

Длинный палец костяшкой прижался к поджаристому боку рибая, легко преодолевая сопротивление мягких волокон. Пучеглазый щуплый паренёк, сложив руки замком перед собой, с шумом сглотнул и перевёл взгляд с куска мяса на сложное лицо напротив. Подбородок его трясся то ли от страха, то ли от напряжения. — Пойдёт, почти медиум рейр, но коллер бледненький, прям как ты сейчас, — вынес вердикт Шастун, поднимая глаза на испуганного стажера. — Жарку́ добавь на первом этапе, не спеши в духовку совать. — Понял, шеф, спасибо, шеф, — отчеканил парнишка, убегая с раздачи вместе со стейком. — Новенькие, всех касается! — На голос Шастуна поднялись ещё две пары глаз. — Понимаю, учёба за лето из башки выветрилась, но про эффект Майяра не забываем! Я вам за такое отношение к продукту стажировку не засчитаю, даже не надейтесь! — Вы с ним аккуратней, он и ложками бросаться может! — Подтвердил Позов, ловко вскрывая огромную раковину моллюска под пристальным взглядом студентки. — А ты чего ржёшь, Саня, тоже ложкой по лбу захотел? — Антон вскинул брови, не без интереса наблюдая гнущегося пополам посудомойщика, который до раздачи чистые тарелки так и не донёс — бросил на краю стола с резвым звоном. Удивительно, что ни одна не треснула. Вместо ответа он сунул шефу скомканную бумажку, оказавшуюся только что отпечатанным чеком. — Ну, и? Стол шесть, два карпаччо, один Цезарь, одно ризотто, а… — Начал вслух зачитывать Шастун, но моментально прикусил язык. Щёки стали такими же красными, как и чернила в следующей печатной строчке. — Вот говнюк… Забежавшая на кухню Олеся дёрнула его за рукав кителя, заговорщически подмигивая. — Шеф, к тебе там… — Да я понял, — Антон прочистил горло, быстро выудил из рукава чёрный маркер, замазывая приписку под возмущённый хор Поза и Андрея, и бросил чеком в Диму. — Пусть в офис идёт, — попросил он Олесю, и развернулся к умирающему Саньку: — повторишь хоть слово вслух — откушу тебе голову, понял? Нырнув в приоткрытую дверь офиса, он прислонился к ней спиной и попытался придать лицу выражение посерьёзней, но план, как и всегда, с треском провалился, когда на шее повисли всем весом, затягивая в поцелуй. Отлепиться вышло лишь спустя минуту, и то — с огромной неохотой. — Что это было? — Снова попытка в сдвинутые брови, и снова губы сами собой разваливаются в улыбке. — Так, решил намекнуть на планы на вечер, — Арсений хитро подмигнул, продолжая виснуть на чужих плечах. — Как тебе? — План охуенный, я просто не планировал в него ещё и Саню посвящать, — хохотнул Антон. — Ты рано что-то освободился, ещё шести нет даже. — У нас из-за ливня прошлой ночью потоп в зале, закрылись до завтра на починку чего-то-там, — Арсений дернул плечом. — Заскочил домой Грише корма насыпать, и вижу, что мне ответили с того фестиваля, помнишь? Прислали прайс и примерный вайб мероприятия. Глаза Антона расширились, и вместе с радостью по спине мурашками пробежала тревога. — Арс, ты… Это же супер! — Я не уверен, что готов к таким прям масштабам, — Арсений смущённо потупился, закусывая щеку. — Думаешь, сто́ит? — Дурак ты, конечно, сто́ит! На такой-то сцене сыграть, там со всех окружных городов толпа будет! — Антон прижал его крепче, оставляя на кончике носа звонкий поцелуй. — Арс, всё будет хорошо, я в тебе ни на секунду не сомневаюсь. — Ты же придёшь? — Арсений с надеждой заглянул в зелёные глаза, прекрасно зная, какой ответ получит. — Естественно, я приду, — пообещал Антон. Быстро оглянувшись на дверь, расстроенно поджал губы. — Мне обратно на линию надо, боюсь эту микрозелень одних оставлять. Арсений рассмеялся, подталкивая его к выходу. — Давай-давай, не прирежь никого только, я с Серёгой поздороваюсь только и поеду. — До вечера, — Антон урвал ещё один короткий поцелуй, прежде чем помчаться обратно в сторону кухни. — Скотч не забудь! Матвиенко за баром тихим шёпотом, чтобы не было слышно гостям, возмущался новому коктейльному меню, которое Стас с превеликим удовольствием стырил у конкурентов, пока Арсений потягивал апельсиновый сок из высокого бокала и изредка отвлекался, чтобы приветственно махнуть знакомым официанткам, которые даже спустя полгода сетовали на то, что работать без него скучно. Не без восхищения цеплял взглядом дополнение к мшистой коллекции под потолком, которая теперь обросла мелкими белоснежными соцветиями. Арсений не запомнил, как они назывались, зато запомнил, как радостно светились глаза Антона, когда тот ткнул в них пальцем в магазине, хватая сразу три кадки. На самой верхней полке в просвете между дорогими купажами под толстым стеклом с подсветкой алела табличка с похожим белым цветком в шесть лепестков. То, что это «никакой не цветок», а всего лишь эргономичное дизайнерское решение, Арсений спорил все те полчаса, что помогал водружать награду на полку, опасно балансируя на плечах Антона под радостные визги носящегося по кругу Позова. Ну и пусть, не цветок так не цветок, подумал тогда Арсений. А потом ушёл в офис и вернулся с портретом в чёрной рамке в руках. Вопросительно глянул на Антона и, получив согласный кивок, снова забрался наверх и поставил его рядом со звездой.