Карпаччо со звёздами

Бывают дни, когда хочется на стену лезть от скуки и волком выть, лишь бы возгласом вызвать колебания застоявшегося воздуха и хоть как-то встряхнуть Вселенную, напоминая ей, что в сутках — целых двадцать четыре часа, и тратить каждый из них на молчаливое созерцание молекул — всё-таки чересчур расточительно. В такие дни обычно идёт дождь или начинается вьюга, а летом стоит пекло невыносимое, и малейшая попытка молекулы Вселенной пошевелить самостоятельно оборачивается звонким шлепком — сядь ровно, дыши через раз и наслаждайся мучительным спокойствием вокруг, пока руки беспокоятся в поиске, чем бы занять неусидчивого хозяина, который наедине с собой предпочитает оставаться приблизительно никогда. И лишь к вечеру, когда глаза начинают слипаться, а скулы сводит непрекращающейся зевотой, вспоминается вдруг, как сильно была нужна эта передышка, и приходит грустное осознание, что первый за долгое время день тишины и оправданного безделья был так бездарно истрачен на всякого рода мельтешения и беспокойства. Антон такие дни со временем научился распознавать на интуитивном уровне ещё в момент звона будильника. Тем же чутьём утром вторника, этот самый будильник благополучно проспав, он понял, что сегодняшний день явит собой прямую противоположность. Позов причитал в трубке, что он жив-цел-орёл, и рвался выйти на смену косплеить музейную мумию, обмотанный по горло марлей, но был тактично послан на три весёлые. Плечо всё ещё ныло, рука не поднималась выше девяноста градусов, а наблюдать, как Дима режется и психует, орудуя ножом в нерабочей руке, у Антона сегодня моральных сил не было. Но работать без сушки, функции которого выходили далеко за пределы морального флюгера коллектива, означало бы лишний стресс, а котомка переживаний и так была заполнена до краёв. Поэтому Антон, стоило ему распрощаться с Позом, попутно натягивая футболку наизнанку, набрал контакт, обозначенный в телефоне «План Ъ». Контакт на случай, когда другие буквы алфавита не выглядят достаточно привлекательными. Макар ответил со второго раза, сонно ворочая языком и обещая, что прибудет на смену ко времени открытия. Разделив не один десяток фритюрных ожогов и дешёвых сигарет за углом колледжа, они оказались разбросаны по разным концам индустрии, изредка, но оттого не с меньшей готовностью, продолжая одалживать друг другу своё время в подобные моменты. Шеф посылал ему в подарок на особо бешеные дни своего посудомойщика, а Макар, когда ему надоедало возиться с блинницами и бесконечным потоком однотипных заказов, с нескрываемой радостью нырял в мир «дохуя богатых», как сам отзывался о ресторане Шастуна. И пусть навык его не был отточен лучшими из лучших заведениями Европы, угрюмая сосредоточенность и внимание к деталям сполна эту брешь покрывали. Одной проблемой на сегодня меньше, выдохнул Антон, на время короткого разговора забывая о том, что роем шумело в голове все выходные. Фатальная ошибка: высунуть голову из песчаного бархана утренней спешки и дать мозгу напомнить о том, почему в желудке урчит голодом, а под глазами залегли тени. Одновременно с этим на комоде в прихожей обнаруживается новая оплеуха, будто одной заезженной пластинки в голове было недостаточно — развязанный галстук-бабочка, выпавший из чужого кармана воскресным утром и смешавшийся с темнотой коридора. Сунуть его в сумку, стараясь не втягивать носом чужой парфюм, оказалось задачей не из лёгких, но Антон справился. Он же не совсем кукухой поехал, чтобы с закрытыми веками вдыхать запах свежих ошибок и собственного отчаяния? Возможно — совсем, потому что тот всё ещё щекочет нос, даже на свежевыкрашенной лестничной клетке. Он пожалел о своей слабости в тот момент, когда за Арсением захлопнулась дверь. Даже раньше, пожалуй, когда слова ещё не сорвались, когда только-только зародились горечью на корне языка, пока чужая рука тепло опоясывала его со спины. Пожалел до закушенных изнутри щёк, выкуренной на балконе пачке за ночь, до зажмуренных глаз в попытке отмотать назад на пару секунд или лет. Он пытался оправдывать себя, но любые попытки саможаления тут же пресекал — у него достаточно в жизни знакомых и приятелей, ведущих не самый достойный образ жизни. В этой индустрии в целом годами оставаться трезвенником любого калибра — сродни чуду, и каждый гасит стресс по-своему, и да, думал Антон, порой это приводит к непоправимому. А дальше два пути: либо закапываться в собственных страхах, становясь занозой в заднице в первую очередь самому себе, либо делать выводы и двигаться дальше, не клеймя людей за их интерпретацию свободной воли, и плевать, во что это им обернётся. Но лёгкие в тот момент, когда он не услышал ни отрицаний, ни оправданий в ответ, сковало так сильно, что рационализировать происходящее с привычной отстраненностью попросту не вышло. Потому что стало вдруг не плевать, понял он. Стало не плевать ровно настолько, чтобы за секунду прокрутить в голове возможные варианты развития событий и понять, что ни к одному из пресловутых «А что, если» он не готов. И если так шарахнуло после пары месяцев кособоково знакомства, завершившихся странной, почти из воздуха сотканной привязанностью, то как шарахнет на третий? А через год? С утроенной силой, помноженной на растерзанное в клочья сердце, вот как, думал Шастун, затягиваясь до прогорающего фильтра. Он верил Арсению. Антон не знал его совершенно, не знал, через сколько острых камней тому пришлось переступить босыми ногами, сколько раз упасть на самое дно и взобраться обратно, сдирая в кровь ладони; он понятия не имел, о чём тот мечтает, какой цвет терпеть не может и какой фильм готов пересматривать вечно, и всё равно верил ему. Толку-то от веры, когда слова сорвались, и обратно их не засунешь. В чужих глазах уже отразилась подведённая черта, пересечь которую неимоверных усилий будет стоить вкупе с проглоченной гордостью. Доказать бы, что он не со зла. Что болит ещё слишком сильно, и новой боли вынести он не в силах, но обязательно попытается. Доказать хотелось, что он верит в него, в человека, которого и не знает толком, но так отчаянно хочет продолжить узнавать. Словно в ответ на последние сомнения, которые и сами бы растворились вместе с полуночным табачным дымом, молекулы потревоженной Вселенной реликтовым излучением зажгли экран телефона, оповещая о сообщении. И ещё одном. И ещё. Наплевав на знак, запрещающий остановку посреди бульвара, Антон включил аварийку и смахнул по экрану вверх.

Я

Вс, 12:34

«Серег, прости, что в выходной беспокою, хотел узнать, будет ли Арсений во вторник. Поговорить с ним очень нужно. Заранее спасибо.»

Сергей Матвиенко (Спирито, Бар) Сегодня, 11:03 «Арсений будет. Арсений всегда будет.» 11:05 *Изображение* *Изображение* *Изображение* *Изображение* *Изображение* *Изображение* *Изображение* *Изображение* В сердце что-то оборвалось, и радостная искра, вспыхнув, была затоплена огромными волнами стыда. Беспричинного, по сути, — у Антона было миллион поводов и причин не верить и сомневаться. Но фотографии однотипных бумажных прямоугольников со штампами и кривыми росчерками, продолжающие сыпать в чат и различающиеся между собой лишь понедельными датами, всё равно заставили всё внутри болезненно сжаться. Десять фотографий. Пятнадцать. Двадцать. Антон начал было набирать ответ, в котором невесть что собирался говорить Сергею, но экран вспыхнул последней справкой, датированной вчерашним днём, а затем все сообщения, кроме первого, пропали. Матвиенко зачистил чат, избавляя себя от улик вмешательства, а Антона — от необходимости ему на это что-то отвечать. Минут пять потребовалось, чтобы привести дыхание в норму и вспомнить, что встраиваться обратно в поток машин нужно как минимум с осторожностью. Ещё двадцать минут — чтобы продраться к парковочному месту. Сколько потребуется, чтобы перешагнуть через молчаливую стену и вернуть неосторожные слова, Антон вычислить так и не смог. Зато с лёгкостью вычислил точное количество пиздюлей, которые планировал выписать Андрею как старшему повару после сушки и самого шефа: да, инцидент с Позом явно подкосил моральный фон субботним вечером, но не настолько же! Если здание до основания не прогорело, раздражённо думал про себя Шастун, то и причин так убого закрыть смену у поваров не было. После беглого осмотра холодильной камеры Антон разве что под ноги себе не плюнул: половина заготовок были убраны на такое крупное «отъебись», что не было смысла даже проверять сроки годности, и содержимое контейнеров, соусниц и противней одно за другим полетело в мусорный бак. За неимением иного топлива в виде упущенного утреннего чая, на одной только злости к самому себе, каждому сотруднику и миру вокруг в целом, Антон перелопатил весь лист заготовок на день за рекордные три с половиной часа, не оставив опоздавшему и явно похмельному Андрею даже су-вид, который всегда включался перед самым открытием. Расплескав по кастрюлям остатки негативной энергии, шеф лишь удостоил его коротким взглядом через плечо, достаточно красноречивым, чтобы прервать блеющую тираду извинений за откровенный срач. Перебросил Андрею в руки деревянную лопатку, коротко кивнул на сковороду, требующую постоянного помешивания, и позволил себе, наконец, первую за утро затяжку в офисе, собираясь в оставшиеся законные пару минут отдыха просмотреть рабочую почту. Выдохнуть пар он, однако, не успел — дверь после неуверенного стука тихо скрипнула, и внутрь просунулась коротко стриженная башка. — Шеф, я хотел… — Поз в порядке, ты не уволен, подойдёшь к духовке ближе, чем на метр — запеку тебя в глине, — скороговоркой выплюнул Шастун, не желая дольше секунды рассматривать перепуганное лицо Сани и возвращаясь к экрану. — Вы знаете, как сильно я вас люблю? — Стриженная башка расплылась в счастливой улыбке, обнажая желтоватые от курева зубы. — Знаю. Пиздуй работать, — процедил Антон. Стоило двери радостно захлопнуться, он уронил голову на руки, с силой зажимая себе виски. Тяжестью необъятного валуна сердце ныло и тянуло в груди, предвещая… А ничего хорошего оно не предвещало. Антон не был романтиком, он был, как ему казалось, реалистом, но порой очень сильно хотелось таковым не быть. Наивно зажмурившись, верить в большое и светлое, и плевать, что ни одно из обстоятельств к этому не располагало. Затылок сверлил настойчивый радостный взгляд, ероша волоски на затылке, и Антон раздражённо обернулся, тихо бормоча кому-то в пространство: — Думаешь, оно того стоит? Фотография лучезарно улыбалась, пожимая плечами и щурясь яростному июльскому солнцу из чужого окна.

🔪🔪🔪

Антон сдался спустя два часа после начала смены. С размаху воткнул нож в разделочную доску, отчего та пошла длинной трещиной, и спокойно смерил Олесю взглядом после того, как она сообщила об очередном внеплановом столике. Спокойным он казался, видимо, ему одному, потому что хостес нервно сглотнула и отвела глаза под истеричный писк принтера, который, кажется, плевался бумагой уже исключительно шутки ради и забавы для. — Какого… А знаешь, нет. Позови-ка Стаса сюда лучше, я вижу уже, что мои слова для тебя — непереводимая ахинея, — шеф тяжело вздохнул, позволяя Макару протиснуться перед ним, чтобы поставить блюдо с устрицами на раздачу. Замена Позова пыхтела, грузно охала и долго распиналась о том, что половину оборудования в глаза раньше не видела, но блюда на раздаче продолжали исправно появляться. Олеся пропала с кухни, и спустя минуту на её месте возник Шеминов. Судя по его лицу, он был обеспокоен не меньше девчонки. — Прежде чем! — Он вздёрнул ладонь перед собой в защитном жесте, предупреждая Антонов взрыв и в его сторону тоже. Антон взрываться не собирался. Сил на это не осталось. Макар, приосанившись, поприветствовал генерального радостным выкриком, разве только обниматься не бросился, но был вовремя остановлен выплюнутым из принтера заказом. Остальные на кухне лишь нервно сопели, утирая пот со лбов и изо всех сил стараясь не попадаться на глаза шефу. Находясь в метре от него. У некоторых даже получалось. Талантливые ребята, ничего не скажешь. — Марафон в центре, все спонсоры и иже с ними решили привалить сюда. У нас завал по броням, Ирка не явилась, и да, она уже заочно уволена, даже не начинай! — Антон попытался вставить что-то возмущённо-вопросительное и вскинул даже брови, но Шеминов лишь выставил ладонь ещё ближе к его лицу. — Три ротации полной посадки на вечер, я вытащил Матвиенко из-за бара, чтобы помог Арсению с тройной секцией, все випы на них, не на Сонечке, так что хуйни с заказами не жди, — тут Антон хотел бы поспорить, всё ещё с беспокойством ожидая пару ласковых в приписках. С беспокойством, но, честно признаться, с замиранием сердца. Виделись они с Арсением перед сменой лишь мельком, не успев удостоить друг друга даже дежурными приветствиями. Тот лишь отвёл глаза и скрылся в зале быстрее, чем Антон успел собрать рассыпавшуюся в карманах смелость. — На входе очередь, Олеся свои положенные пять минут отплакала и делает всё, что в её силах. Мы не можем развернуть спонсоров у двери. Через полчаса бронь на двенадцать голов, а после — ещё три по шесть, — голос Стаса, до этого вымученно спокойный, дал-таки петуха. — Всё, что ты хочешь мне сейчас высказать, я с удовольствием выслушаю после того, как последний гость проглотит остатки Пино Нуар! — В таком случае, на плохие отзывы потом не жалуйся, — ядовито выплюнул Шастун уже по инерции, перенимая из рук Андрея три салата и ставя их на раздачу, едва ли глянув на сервировку. Перегруженная посадка могла весомо отразиться на качестве сервиса, но Шастуну уже было плевать, и возмущался он на автомате. Плевать было и на явно сонного заготовщика, который решил перепутать всё, что только можно, в рецептуре, чёрным по белому написанной, благо, хоть работы шеф ему на сегодня почти не оставил. И всё равно — умудрился ведь. Плевать было и на то, что лежало перед ним сейчас на тарелке. Кажется, очередное ризотто, явно переготовленное и вязкое, как рисовая каша, но Антон лишь закатил глаза и выставил блюдо на раздачу. Появилось внезапное желание совсем по-детски закрыться в холодильной камере, грызть лёд с полок зубами и плакать. Антону свои зубы было жалко, поэтому он мысленно прикрикнул на себя, вслух — на Макара, так, для профилактики, и незаметно для всех затянулся электронкой прямо на линии, выдыхая тонкую струю пара себе за спину. Спустя меньше пяти минут ризотто, к которому, судя по виду, едва притронулись, грохнуло по металической полке. Подняв глаза, Антон обнаружил перед собой лицо, которое так отчаянно маячило под веками уже которую неделю. — Переварено, — полувопросом произнёс Арсений, неотрывно глядя в глаза. Ресницы его порхали часто-часто, на лбу выступила испарина. По всей видимости, Матвиенко если и помогал ему в зале, то исключительно поднимая моральный дух, никак при этом не облегчая работу. — Пять минут, — бросил Шастун, забирая тарелку с раздачи, с безразличным видом подпаливая новую сковороду. Хотелось поговорить. До подрагивающих кончиков пальцев хотелось наплести всякого, сумбурного и такого, по сути, неважного, лишь бы только слушал, лишь бы продолжал смотреть. Пусть и со злостью, да как угодно, только бы не молчать. Но не время, не пока вокруг на линии вспыхивают новые пожары, тушить которые нет никакого желания. Арсений вернулся спустя полчаса. В руках он держал гребешки на белоснежном блюде. «Только не снова…» — Взмолился про себя Шастун, продолжая сооружать десерт на тарелке и косясь на шефа. — На минуту, срочно, — прошептал Арсений, дергая головой в сторону офиса. — Занят. — Всего одна минута, — так же тихо, но очень настойчиво повторил он. Антон красноречиво обвёл взглядом хаос, который творился вокруг него, разведя руки в стороны. Мельком бросил Андрею переделать гребешки, — те выглядели жутко, — и снова молча уставился на Арсения, лишь теперь замечая искреннее беспокойство в глазах напротив. Тот снова одними губами произнёс «Срочно!» так, что было ясно — возражений он не услышит, и, оставив тарелку на раздаче, быстрым шагом направился к двери. Чертыхаясь и пробираясь за спинами подчинённых, Антон прямо с пинцетом в руке прошёл следом за ним. — Ты серьёзно? У меня кухня горит, полный зал, Арс, я очень хотел бы поговорить, правда, но давай после смены, когда… — начал Антон, прикрывая за собой дверь в офис. Взгляд от пола он отрывать боялся, и даже уже не бесился на себя за то, что тон его из намеренно грозного в начале фразы растерял свой запал к третьему слову и стал извиняющимся и почти молящим. Он вдруг осознал, что если Арсений попросит его замкнуть дверь и до конца смены остаться в офисе, выцеловывая его имя на своих плечах, он это сделает. Даже без поцелуев сделает всё, о чём тот попросит, лишь бы только просил. Лишь бы не видеть больше того молчаливого взгляда, полного поражения и скорби. Арсений, однако, дверь запирать не просил. Вообще ничего не просил, лишь оборвал его на середине фразы громким шёпотом: — Они здесь. Антон глупо моргнул несколько раз, пытаясь переварить, о чём вообще может идти речь. Арсений в ответ лишь повторил ту же фразу, многозначительно ткнув пальцем в потолок, будто некие загадочные «они» спустились по меньшей мере с небес, или, на крайний случай, с крыши здания. И лишь тогда осознание прилетело обухом по затылку, пуская электрический разряд по позвоночнику и оставляя за собой волну мурашек. — Ты уверен? Ты не можешь знать наверня… — Одиннадцатый стол, первый пришёл на полчаса раньше к бару, — голос Арсения словно выдернул его из оцепенения — ровный, настойчивый. — Костюмы, два меню, бутылка Каберне две тысячи пятого. Я заметил, когда второй клал вилку прямо себе под стул. — Ты забрал? — Совершенно бесцветным голосом отозвался Антон, всё ещё часто моргая. Арсений в ответ дёрнул головой. Из уложенной шевелюры выскользнула непослушная прядка и упала на висок. Её очень захотелось несвоевременно заправить, но Антон сдержался. — Моментально, — подтвердил Арсений. — Я взял стол себе, Серёге сказал даже близко к ним не подходить, уже маякнул Стасу, чтобы не поднимал панику в зале. С моей стороны всё будет как надо, не беспокойся. С тебя, — он неожиданно приблизился к Антону и легонько ткнул пальцем ему в грудь. Горячая точка соприкосновения неожиданно заземлила. — С тебя то, что ты обычно делаешь. Обычно, а не как сегодня. В любой другой день строгий, почти отчитывающий тон Шастуна бы насмешил. Будто он снова в колледже, и вот Марья Васильна недовольно смотрит на него поверх своих дурацких очков и цокает языком, с неудовольствием пробуя так-себе-гратен, сухой и безвкусный. Сейчас же вместо закатывания глаз и злости на несправедливость мира внутри зажглась злость на самого себя. А вместе с ней — искра благодарности. Арсений мог бы сообщить об инспекции при всей кухне, поднимая ворох шёпота и переживаний, мог бы вообще не сообщать, а попросить Стаса, но он сделал это так, несмотря на то, что явно не хотел больше оставаться наедине. — Спасибо, — вырвалось невпопад на последнюю реплику, на что Арсений кивнул и одарил его слабой улыбкой. Убрав палец с его груди, он развернулся было к выходу, но Антон, не в силах совладать с порывом, перехватил его руку, с надеждой заглядывая в глаза. — Мы поговорим? Арсений улыбнулся шире, взглядом мазнул куда-то за его плечо и шумно выдохнул. — Только при условии, что ты возьмешь звезду, — на мгновение сжав его пальцы в ответ, кивнул Арсений и вышел из офиса. И только после этого паника, которая начала бурлить в солнечном сплетении в начале разговора, улеглась. Внутри воцарился абсолютный штиль, и в голове, наконец, прояснилось. С совершенно пустым взглядом Антон вернулся на кухню, за плечо отодвинул Андрея от гребешков. Одного касания пальцем к цилиндрическому нечто хватило, чтобы в следующую секунду те полетели в мусорный контейнер прямо вместе со сковородой. Андрей попытался раскрыть рот, чтобы возмутиться, но притих моментально, столкнувшись с узкими зрачками, обнажавшими болотную радужку. — Все остановились и послушали меня внимательно! — гаркнул Шастун, поражаясь тому, что голос его не дрогнул. Макар, до этого откупоривающий бутылку Марсалы, вытянулся по струнке и с готовностью повернулся к нему. За ним повернулись и остальные. На кухне воцарилась тишина, перебиваемая лишь шкворчанием сковород, гудением вытяжки и свистящим сопением Сани. Его вечно заложенный нос по громкости превосходил любой кухонный комбайн. — Я не знаю, что у вас, — тут он нахмурился и качнул головой, исправляясь, — у нас случилось с самого утра, в каких облаках кто решил поселиться, но ни на одном из этих облаков нет ни технологии, ни внимания, ни, по всей видимости, желания готовить. Мы с первого дня заявляли себя эталоном высшей категории, но то, чем сейчас давятся гости, даже на школьную столовку не тянет! Давайте дружно достанем головы из жоп, вспомним о температурах, — он выразительно зыркнул на потупившегося Андрея, — вспомним о том, что мы, кажется, профессионалы, которые любят свое дело, и закроем эту смену так, чтобы завтра вместо очереди от входной двери к нам тянулась очередь от угла квартала. È tutto chiaro? На мгновение снова повисла тишина, а затем стройным, словно отрепетированным хором по кухне прокатилось раскатистое «Есть, шеф!». Макар воодушевлённо заорал это так близко к уху, что Шастун поморщился — его барабанные перепонки за несколько месяцев разлуки успели отвыкнуть от этого страшного голоса. — Тогда очнулись и поехали! — В тон ему проорал Антон, пальцами поправляя чеки на холдере. — Седьмой и двадцатый — закуски через три! Пятый, восьмой, десятый — десерты сейчас, — девочка-стажер мелко закивала и унеслась к своей станции, — двадцать первый — горячее через пять, Андрей, увижу третий раз подряд покрышки вместо гребешков — заставлю выйти в зал и жрать их вместе с гостями! — Повернувшись к Макару, тише добавил: — Заказ с одиннадцатого не сервируй, я сделаю это сам. И работа продолжилась. И ничего внешне не изменилось: Саня продолжал сопеть как и минуту назад, Макар продолжил напевать себе под нос матерные частушки, повара вернулись к своим станциям, но натренированным годами чутьём Шастун всё же почувствовал: оно. Разводить панику упоминанием инспекции он не стал, чувствуя, что мандраж и попытка сделать «лучше» лишь закопает ребят в ров глупых ошибок и трясущихся рук. Нужно было продолжать как обычно, потому что в своей пламенной короткой речи он не соврал — они действительно были лучшими, и пришли сюда изначально из чистой любви к своему делу. Такой искрящейся и заразительной, что перемолоть её могли лишь они сами, забыв, зачем они здесь. Он заземлил себя, а следом за ним и команда очнулась, ощутив перемену в воздухе, и незримая волна тревоги схлынула, давая, наконец, возможность вынырнуть и глотнуть воздуха распахнутым ртом. Стас самолично примчался забрать закуски, но на деле — «пощупать атмосферу», как он сам любил выражаться, и удовлетворённо поджал губы, за пару секунд на кухне понимая, что его нотации и приторные мотивационные цитаты сегодня не нужны. Гармоничный хаос живого механизма исправно крутил винтиками под итальянский глэм-рок и редкие выкрики, и ни при каких катаклизмах и стихийных бедствиях останавливаться не собирался. Принтер выплюнул новый чек синхронно со вспышкой фламбе на десерте. Антон, убрав зажигалку в карман, передал крем-брюле в руки Сонечки, вскользь бросив ей саркастичный комплимент короткой чёлке, на что девчонка смущённо хихикнула, и сорвал с принтера бумажку с заказом. 19:43 Стол № 11 Офцнт Арсений кол-во гст: 2 Шастун шумно сглотнул, внимательно сканируя взглядом строчки заказа. По одной позиции из каждого меню, стартеры, закуски, два курса основных блюд с гарнирами, по два на каждого, два десерта. Такой чек в пору было выставлять в палате мер и весов как эталон заказа любого заведения, которого не придерживается почти никто, приходя в ресторан. В самом низу, под черными строками с последним фруктовым десертом светилась красными чернилами единственная модификация: «со взбитыми сливками ;)» Не сдержавшись, Шастун фыркнул, дёрнув уголками губ, но быстро взял себя в руки, поднял глаза и громко скомандовал новый заказ.

🔪🔪🔪

несколькими часами ранее

Белый лист бумаги, исписанный мелким резким почерком с острыми удлинёнными палочками «у», «з» и «д», опустился на офисный стол, мягко прижатый тонкими бледными пальцами. Стас поднял быстрый взгляд на вошедшего, бегло пробежал глазами строчку «по собственному желанию», и снова поднял глаза. — Я доработаю столько смен, сколько потребуется, — Арсений поднял ладони в примирительном жесте. — Не хочу ставить вас в неудобное положение, но продолжать находиться здесь не могу. — Могу я узнать, по какой причине? — Стас вздохнул, и по лицу его легко читалось, что причину он приблизительно понимает. Коллектив любого заведения — одна большая радиостанция «Сплетни FM». — По личной, — сухо отозвался Арсений, глядя ему за спину. Решение пришло ещё воскресным утром, приглушилось разговором с Сергеем, но всё же осталось единственным разумным, на взгляд Попова, выходом. Оставалось надеяться, что на наспех закинутые резюме в парочку соседних заведений ему откликнутся как можно скорее, и можно будет упасть с головой в ту же работу, только в других уже стенах. Там, где не придётся бессовестно выискивать кучерявую шевелюру в просвете кухни каждые несколько минут. Там, где будет проще начать всё по новой, без наверняка осуждающего взгляда в лопатки, без мыслей о том, что могло бы быть. Он погрузится в рутину, продолжит есть пиццу по понедельникам в компании Матвиенко, возможно, даже тронет струны гитары одним вечером, чтобы обжечься воспоминаниями о другой жизни и снова убрать её в шкаф. И всё перемелется и переболит. Обязательно переболит. Убеждённый в том, что поступает правильно, и даже не посоветовавшись с другом, Арсений набросал заявление перед сменой за одним из столов, прошмыгнул мимо кухни, лишь на мгновение зацепив Шастуна взглядом. Сердце в ту секунду царапнуло досадой, и ноги попытались свернуть в сторону от офиса, но Попов, закусив губу, заставил их двигаться дальше. — Ты хорошо подумал? — Стас мысленно уже расчехлил свою речь, заготовленную на подобные случаи. Речь содержала повышение ставки как минимум, отработку возражений и обещание сделать всё, чтобы нивелировать причину написания заявления. Последнее, правда, было трудновыполнимо. Пусть Шеминов и не вникал глубоко в шёпот работников, но не заметить взаимных взглядов между шефом и официантом, которые прожигали своей интенсивностью чековую бумагу, мог только слепой. Слепым Стас не был. А потому и речь свою, покрутив на языке пару секунд и распробовав, проглотил обратно с удручённым вздохом. Заметив утвердительный кивок в ответ, добавил: — Рекомендацию тебе напишу и пришлю на почту, куда бы ты там ни собирался. Арсений, ты стал отличным дополнением нашей команды, мне будет жаль тебя отпускать. — Мне тоже, Стас, — тихо отозвался Арсений, складывая губы вежливой улыбкой. — Спасибо за… доверие. Пожав руку генерального и пообещав доработать эту неделю, он обернулся у самой двери. — Можешь… не говорить никому о моём уходе пока? — И не собирался, — понимающе закивал Стас, с плохо скрываемой грустью наблюдая, как за ним закрывается дверь. Вопреки обещанию самому себе не курить перед сменами, Арсений всё же втянул в себя две сигареты подряд после разговора со Стасом, прижимаясь к холодной стене и больно царапая висок о кирпичную кладку. Ноги не держали после вторых суток без толкового сна, патчи утром за час не исправили ситуацию под глазами, а от третьего кофе, который предложила ему Олеся на входе, он отказался. Не хватало ещё словить тахикардию, сердце и так трепетало бешеным мотыльком каждый раз, как из-за маятниковых дверей слышался знакомый голос. Так будет проще. И мне, и ему. А работа и впрямь лечит! Неожиданный наплыв гостей и полная посадка спустя двадцать минут от начала смены начисто вымели из головы все переживания, оставив за собой лишь заполошный крик чайки на границе сознания, скрипт приветствия и заскретченную пластинку с «шесть Гимлетов, два Бланка, шесть Гимлетов, два…», которую губы мантрой исполняли по пути к терминалу. От записной книжки Арсений отказался после первой же недели, последовав совету Матвиенко: — Когда заглядываешь им в глаза, а не в свои писульки, чай жирнее оставляют, проверено. Не поддавалось объяснению только то, как сам Серёга, не помнящий дня рождения матери и номера собственного телефона, умудрялся держать в памяти заказы одновременно с трёх столов. Память — удивительная штука, избирательная и лживая. Спустя час, тормозя себя у барной стойки и забирая очередную порцию коктейлей на тонких ножках из рук взмыленного Журавля, Арсений заставил себя закрыть глаза и подышать квадратиком. Впервые за долгие месяцы метод сработал, сердцебиение замедлилось, и он усмехнулся сам себе: и чего так завёлся? Ему осталось здесь без году неделя, и это жужжащее беспокойство о том, что какой-то-там-цатый стол нахуевертил десяток модификаций, не останется даже воспоминанием. К чему такое рвение? И сам себе отвечать не решился — и так было ясно, к чему. Проецирование, — кажется, так дедок в свитере называл это состояние на одном из приёмов. Почти невольно хотелось хотя бы безупречной работой выслужиться и доказать — я не пропащий, вот же, смотри, я всё по твоей педантичной схеме выполняю до мельчайших деталей, думай обо мне, что хочешь, но я всё ещё здесь и чего-то да стою. Глупо? Безмерно. Но лишний раз взгляд всё равно цепляет экран системного монитора и перепроверяет очередной заказ, чтобы было не придраться. Вот только придраться было к чему, и вины Арсения в этом не было: блюда из раза в раз с кухни выходили... средненькие. Будь сегодня первая в его жизни смена, Попов и не заметил бы халтуры: и стейк красиво восседает на подушке из шпината и грибов, и бранзино золотится корочкой, обрамлённый каперсами в лимонном соусе. Но это не была его первая смена, и Арсений, с извинениями забирая переваренное в пух и прах ризотто со стола, вместо очевидного раздражения испытывал искреннее беспокойство. А ещё — совсем капельку — толику радости. Не он один здесь ходит как в воду опущенный, не ему одному ноет и скребётся внутри. Вот только понимание ситуацию не спасает: переживая из-за последнего разговора, Антон совершенно перестал переживать из-за своих блюд. Из-за дела всей его жизни, результатом которого, — да, пусть и такое желанное, — внимание к его, Арсения, персоне оборачивалось теперь резиновыми гребешками и подгоревшим гарниром, на котором вместо искусно выставленной цветочной инсталляции, влюбляющей в себя с первого взгляда, теперь громоздилось травяное нечто. И одного взгляда на пожухший от передержки над жаром базилик хватило, чтобы понять: ему здесь не место. Если его присутствие вместо вдохновения, как в первые недели, дарит теперь Антону вот это — Арсению пора сворачивать удочки и бежать куда подальше, не отравляя никого больше своим присутствием. Из мыслей его выдернул качнувшийся поднос, на который Журавль плюхнул последний из заказа Манхэттен, и Арсений уже разворачивался, чтобы отойти от барной стойки, когда услышал хриплый баритон в нескольких метрах от себя. — Мой коллега уже подошёл, рассчитайте, пожалуйста. Мозг зарегистрировал что-то на периферии, на мгновение цепляя протянутую карту, безликий костюм-тройку и короткий ёжик волос. Оставляя заказ группе, по всей видимости, марафонных спонсоров (за одну минуту диалога слова «побегать» и «инвестиции» прозвучали неприличное количество раз), Арсений продолжал искоса поглядывать на этот ёжик, который, расплатившись с Журавлем, оставил свой нетронутый коктейль и прошёл к столику у окна, где протянул руку такому же безликому костюму. Волосы на затылке неприятно зашевелились, дуновение интуитивного предчувствия, что раньше помогало в барах намётанных взглядом выцеплять «братков», толкнуло в ноги, заставляя отойти от стола спонсоров. На «братков» парочка походила мало, на белых воротничков из соседнего офиса, пришедших отметить удачную сделку — и того меньше. Они не обменялись приветствиями, лишь коротко пожали руки, хищно, одними глазами отслеживали действия Олеси, провожающей следующих гостей. И пока здравый смысл орал, что Арсению пора брать дополнительные сеансы у врача, чтобы тот болты на крышечке закрутил потуже, руки сами потянулись к графину с водой, забирая его у хмурого Матвиенко. — Я возьму одиннадцатый, — тихо произнёс он, отправляя Серёгу поглядывать за спонсорским столом. Мужики были кратки и вежливы, попросили пару лишних минут изучить меню и даже ответили на коронную дежурную шутку вполне искренним смехом и ответным подколом, и в целом вели себя подобающе стандартным таким клеркам, решившим побаловать себя новым заведением. Но что-то было не так. И это самое «не так» себя оправдало в момент, когда, забирая у Журавля бутылку Каберне со штопором и двумя бокалами, Арсений, ругая себя до этого за излишние переживания, заставил внутренний голос заткнуться. Первый безликий, что был до этого за баром, развернул «рулет» приборов, достал вилку и быстрым отточенным движением опустил её на пол рядом с ножкой стола. Сердце сделало неприятный кульбит, застревая в горле. Если бы Арсений не сверлил этих двоих взглядом с самого появления, то в жизни бы не заметил этого тусклого блеска металла, скрытого тенью скатерти. Но он сверлил. Поэтому подхватил из корзины один из «рулетиков» вместе с подносом и быстрым шагом направился к ним. Сверток опустился на стол рядом с тарелкой, Арсений присел на корточки прямо с подносом в руках, поражаясь собственному балансу, — подносы роняли все, и он сам пару раз неловко проливал переполненные стопки шотов, но сегодня судьба, видимо, была занята третированием кого-то другого, и содержимое подноса даже не дрогнуло, когда Арсений, подцепив вилку с пола, поднялся на ноги и сунул её в задний карман брюк. Мужик благодарно дёрнул головой и сказал что-то о том, что он извиняется, мол, всё сегодня валится из рук, Арсений его не слышал — в ушах стучала кровь. — Ни о чем не беспокойтесь, — вежливо произнёс он, откупорив бутылку, параллельно отслеживая взглядом передвижения Стаса. Тот о чём-то радостно болтал с одним из столов в дальнем конце зала, и Арсений поймал его уже у маятниковых дверей. — Ты уверен? — Кажется, Шеминов растерял весь свой хвалёный словарный запас, и теперь повторял одно и то же в третий раз подряд. Пересказав ему произошедшее до секундных подробностей, склонившись так, чтобы не было слышно мельтешащей рядом Сонечке, Арсений выпрямился. — Я скажу шефу, и больше — никому, Стас. Всё, как обычно, не наводим панику, идёт? — Добавил он, пытливо заглядывая тому в зрачки. Шеминов в ответ мелко закивал, обещая присмотреть за столами, пока Попов будет разбираться с кухней. И будь у Арсения чуть больше гордости, он бы… А к чему эти рассуждения? Гордости не было, было лишь непреодолимое желание: касатьсякасатьсякасаться, хотя бы так, хотя бы кончиком пальца ткнув под ключицу, чувствуя, как горит чужая кожа под двумя слоями ткани. Как не было и возможности держать лицо, а язык — за зубами, когда руку перехватили у самого запястья с таким отчаянием и нежностью, что следующие слова, вопреки планам и обещаниям, слетели с губ быстрее, чем мозг успел их обработать: — Только при условии, что ты возьмёшь звезду.

🔪🔪🔪

Из кухни Антон вылетел в секунду, когда погасла последняя конфорка и щёлкнула кнопка выключения духовки. Оповестить об инспекторах команду пришлось лишь в момент, когда за ними закрылась входная дверь, на что повара следующие пару минут проживали все стадии от «какого хуя» до «мы пиздаты в своей великолепности». Напоследок бросив команде благодарность за хорошую смену, ведь та, начавшись за упокой, выровнялась-таки ближе к середине и завершилась более чем прекрасно, он, на ходу стягивая фартук с пояса, качнул двери в зал. За барной стойкой уже примостился Матвиенко, ярко жестикулируя со стаканом сока в руках и заставляя Олесю согнуться пополам от смеха. Тема для обсуждения теперь имелась у каждого на долгие дни с запасом. Остальных работников зала, кроме трущегося неподалеку Журавля, было не видать. — Серёг, а где?.. — Стараясь придать голосу спокойного безучастия и с треском это задание проваливая, Антон упёрся ладонями в стойку справа от него, шаря глазами по помещению. — Свалил полчаса назад, — Матвиенко пожал плечами, не дожидаясь, когда у шефа хватит духу закончить предложение. Взгляд его, вперившийся в переносицу, был таким красноречивым и выжидающим, что захотелось приложить его об угол стойки головой. — Сказал, дела срочные. — М-гм, — это всё, на что хватило Шастуна. Хлопнув ладонью по гранитному покрытию, словно заключая с собой негласный договор о чём-то, он, не прощаясь, вышел из зала. Уже в офисе, выдвигая нижний ящик стола, он, закусив губу до металлического привкуса на языке, попытался этот договор расторгнуть и убедить себя, что личное пространство человека потому личным и называют, что в него без приглашения вторгаться не положено, но руки уже выудили папку с нужным именем. Первый же лист, ничем к остальным документам не пришпиленный, соскользнул на пол, обнажая синюю гелевую пасту. Антон замер, стоило в размашистых росчерках, в некоторых местах процарапавших бумагу, разобрать досадные «прошу» и «по собственному». Оставляя следы на бумаге влажными пальцами, Шастун пролистал документ до страницы с личной информацией. Сфотографировав графу с адресом, он сунул папку обратно в ящик стола и захлопнул тот одновременно с тем, как дверь офиса открылась. — Они выглядели очень удовлетворёнными! — Стас, запыхавшись, бросил на стол планшет с прикреплёнными чеками, на которых громоздились линиями цифр результаты смены. — Я потрогал их стол к самому концу, просто чтобы убедиться. Арсений справился великолепно, ни одного недочёта, я такой сервис в наши лучшие дни не видел! А сервировка! А тайминги, Тох! Я руки твои целовал, золотой ты мой! Антон в ответ лишь неопределённо хмыкнул, направляясь к вешалке и стягивая с себя китель. Стас любил «трогать» столики любых випов, так он это называл: подойти к концу трапезы, перемолвится парой фраз и спросить, всё ли пришлось по вкусу. Часто такие подходы оканчивались бесплатным десертом или просто скидкой «для друзей», и Шастун готов был поклясться, что «друзьями» Шеминов считал всех этих малознакомых гостей вполне искренне, пусть и безосновательно. — Ты понимаешь, что это значит вообще? Или у тебя шок? — Не дождавшись внятной реакции, спросил генеральный, складывая руки на груди. — Кухня что-то запорола, о чём я не в курсе? — Никто ничего не запорол, — откликнулся Антон, натягивая зефирную толстовку поверх грубых карго цвета хаки, к которым в выходные крепились массивные цепи. Позов, посмеиваясь, любил называть этот прикид «зайка-убивайка». — Раз ты «трогал» стол, то сам всё видел. — Тогда в чем дело? Ты не рад? Или перенервничал? — Допытывался Стас, преграждая шефу путь к выходу. — Антон, словами через рот объясни, что с тобой происходит? Шастун медленно выдохнул через нос, прикрывая глаза. Посвящать партнёра по бизнесу в витиеватые перипетии личных переживаний в планы входило приблизительно никогда. Потому что он знал, что тот скажет, и слышать разумные и обнадеживающие нотации хотелось сейчас в последнюю очередь. Но досада бурлила через край, и против воли вопрос всё же вырвался: — Давно тебе Арсений заявление сунул? — Перед началом смены сегодня. Оба замолчали. До слуха доносился визгливый смех Олеси — кажется, Журавль орал какую-то песню, и мотив её подхватывал басистый голос Макара, решившего потусить с малознакомой, но такой родной уже компанией за баром. Гудел уставший монитор компьютера, напольный фен с тихим рокотом окатывал ноги прохладными потоками. И всё равно всё, что слышал Антон, это грохот собственного сердца. Тяжёлые, увесистые удары прямо в рёбра. Пока Стас внимательно изучал его лицо, читая в нём, кажется, всё то, что вслух говорить было страшно, Шастун в свою очередь не менее внимательно рассматривал трещину в ламинате. Скотчем её, что ли, заделать? Или пора в целом покрытие поменять? Первым голос подал Шеминов. Отбросив свои излюбленные сложносочинённые предложения и не проговаривая вслух весь путь мысли от точки А в точку Ж, он произнёс сухо и так тихо, что голос почти затерялся в окружающем мерном гуле. Но Антон услышал. — Шаст, ты не Русика спасаешь, ты себя наказываешь. Прекращай. Антон в ответ смог лишь судорожно вздохнуть. В горле стоял ком, проглотить который сил не хватало. Мутным взглядом он вперился в лицо напротив и кивнул, снова прикрывая глаза. — Иди отсюда, корми своего Григория, кто бы он ни был, и возвращайся на такси. Мы пожарим картошки, бахнем по стопке и помочим друг другу плечи соплями. Идёт? Одарив Шеминова кривой усмешкой, — всё, на что Антон сейчас был способен, — он покачал головой. — В другой раз, Стасян. Спасибо. И, хлопнув его по плечу, прошёл к выходу. В любой другой день это предложение было бы самым надёжным планом по уничтожению душевных терзаний. Но не сегодня. Сегодня, стоя спустя час перед чужой дверью, затянутой дешёвым дерматином, он, спустя бесконечные месяцы, по совету мудрого коллеги планировал «прекращать».