Невозможное, по Воле Любви

Весь мир знает о них. Об оборотнях, что воют на луну, скрывая человеческую боль под шерстью. О вампирах, чья вечная жизнь — проклятие, а не дар. О призраках, застрявших между мирами из-за невысказанных слов или неотпущенных обид. В них верят или не верят. Для Рюджин они были не вопросом веры, а убежищем. Её детство не было усыпано цветами. Оно было усыпано осколками – битой посуды, разбитых надежд, треснувших от криков стекол. Родители, Аура и Джоун, начали с бедности – тесная квартирка на окраине, вечный запах дешёвой тушёнки и усталости. А потом бедность переросла в озлобленность, а озлобленность – в бутылку. Сначала по праздникам. Потом по выходным. Потом просто потому, что вечер. Удары стали частью домашнего обихода, таким же обыденным, как скрип несмазанной двери. Рюджин научилась различать их оттенки: оглушающий, плоский шлепок открытой ладонью: глухой, опасный удар кулаком в плечо или спину, резкий, унизительный щелчок по лбу. Книги о мистике стали её щитом. Пока за стеной гремели пьяные голоса, она пряталась под одеялом с фонариком, читая о древних клятвах и магических завесах, о существах, чья жестокость была хотя бы величественной и не лишённой смысла, в отличие от тупой, бытовой жестокости её мира. Сейчас ей шестнадцать, и этот мир съёжился до размеров вонючей двухкомнатной квартиры в районе, который даже полиция объезжала стороной. «Район Альфа» – с горькой усмешкой называли его местные. Здесь альфы не играли в игрушки – они с детства учились чувствовать слабину и доминировать. Омеги же не нянчили кукол – их с малых лет готовили быть тихими, удобными, незаметными. Рюджин, будучи «просто омегой», не вписывалась никуда. Она была мусором, на который спотыкались все. Сегодняшний день начался с тишины. Зловещей, натянутой, как струна. Родители допили вчерашнее и вырубились ещё утром. Рюджин, сердце которой замерло в привычном ожидании бури, рискнула надеяться. Может, сегодня обойдётся? Она села за хлипкий стол, пытаясь сосредоточиться на уроках, выведенных кривым почерком в потрёпанном дневнике. Надежда продержалась до вечера. Г.А. — Где эта дрянь?! — голос матери, госпожи Ауры, прорезал тишину, как ржавая пила. Он был хриплым, насыщенным перегаром и невыспавшейся злобой. У Рюджин не было своей комнаты. Её «спальным местом» был продавленный диван в гостиной, а когда отец возвращался поздно и требовал «свое место» перед телевизором, она сворачивалась калачиком на холодном кафеле кухни, под раковиной, где пахло сыростью и мышами. Р — Да, госпожа Аура? — её собственный голос прозвучал тонко и подобострастно. Она вскочила, инстинктивно вжав голову в плечи, приняв ту самую позу – спиной вперёд, чтобы удар пришёлся по лопаткам, а не по лицу. Старая привычка. Но сегодня удар пришётся по лицу. Открытая ладонь, шлёпок, от которого звенит в ушах и на мгновение гаснет свет. Щека вспыхивает алым пятном. Завтра там расцветёт сине-лиловый фингал, который придётся маскировать под плохо наложенный румянец. Г.А. — Сидишь тут, как принцесса, блять! Думаешь, мы тебя кормим-поим, чтобы ты умничала? — дыхание матери, густое, отравленное, обдало её лицо. — Зачем ты на свет родилась, а? Чтоб нам жизнь портить? Сдохла бы в колыбели, сука! Каждое слово било больнее пощёчины. Они впивались под кожу, застревали в горле комьями. Рюджин стояла, опустив глаза в пол, в трещину между плитками, которую она мысленно называла «границей империи». Если не смотреть в глаза, иногда бывает легче. Р — Простите... — выдохнула она, губы почти не шевелясь. Это был не ответ, а ритуальная формула, пароль, который иногда помогал закончить всё побыстрее. Г.А. — Простите, простите... Вот придёт Джоун, будем тебя, мразь, воспитывать. По-настоящему. Слово «воспитывать» прозвучало с особой, садистской нежностью. Рюджин почувствовала, как холодеет живот. Не сегодня. Только не сегодня. Но «сегодня» наступило с грохотом захлопнувшейся входной двери. Джоун вернулся. И он был не просто пьян – он был в той стадии агрессивного, мутного опьянения, когда мир видится враждебным искажением, а единственный способ навести в нём порядок – крушить всё подряд. Процесс «воспитания» был долгим, методичным, почти лишённым эмоций со стороны отца. Это была работа. Крики, угрозы, удары, которые она пыталась принять на руки, на плечи, на спину, сворачиваясь в клубок на грязном линолеуме. Она не плакала вслух. Она научилась уходить. Её сознание, как опытный беглец, отключалось, уплывая в те самые книжные миры: в тёмные леса, населённые благородными чудовищами, в замки, где даже ужас был прекрасен в своей древней силе. Там была логика. Там была судьба. А здесь — лишь тупая, бессмысленная жестокость. Когда всё кончилось, в квартире воцарилась тяжёлая, храпящая тишина. Рюджин лежала на полу, слушая, как ноют свежие синяки и скрипят натруженно напряжённые мышцы. Каждый вдох отдавался колющей болью в боку. И тогда, в этой кромешной темноте, сквозь туман боли и унижения, проступила мысль. Чёткая, холодная, как лезвие. Лучше клыки зверя, чем руки людей. Это был не крик отчаяния. Это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Она поднялась, двигаясь медленно, как глубоко раненая тварь. Ничего не надо было собирать – у неё ничего и не было. Потрёпанный рюкзак, в который она сунула дневник, пачку сухарей, лёгкое одеяльце и потрёпанную книгу о мифах Северной Европы. Это было всё её имущество. Всё её богатство. Она выскользнула из квартиры, как тень, не оглядываясь. Сердце бешено колотилось, но в голове была непривычная, леденящая ясность. Она побежала. Не к людям. Не к дороге. Она побежала к тёмной, зубчатой полосе на горизонте. К старому лесу. Тому самому, о котором в её районе ходили легенды. Лесу, из которого, как все поголовно твердили, не возвращаются.

И это было именно то, что ей было нужно. Не возвращаться. Никогда.