Невозможное, по Воле Любви

Рюджин бежала. Без оглядки, спотыкаясь о скрытые корни и разбитые бутылки на задворках районов, хватая ртом холодный, пропитанный запахом гари и нищеты воздух. Слёзы, смешиваясь с внезапно начавшимся осенним дождём, текли по её лицу, смывая пыль, но не жгучую боль на щеке. Она добежала до опушки. Здесь городская грязь обрывалась резко, уступая место стене из древних, неподвижных сосен и корявых, чёрных от сырости елей. Лес стоял тихий и тёмный, как гигантская могила. В его сторону не вело ни дорог, ни тропинок – лишь колея от чьих-то давних колёс, давно заросшая бурьяном. Р — Всё… Всё равно куда… — прошептала она в надвигающуюся темноту, обращаясь больше к лесу, чем к себе. В её голосе не было страха. Была пустота. Та самая, что наступает после долгого падения, когда ты уже не ждёшь удара о землю. Она сделала первый шаг в чащу. Мокрые ветви хлестнули её по лицу, словно пытаясь отогнать. Второй шаг. Третий. Через несколько минут городские огни исчезли, поглощённые абсолютной, непроглядной чернотой. Лес жил своей, чуждой ей жизнью: где-то вдалеке ухала сова, шуршало в подлеске, с веток падали тяжёлые капли дождя. Она шла наугад, продираясь сквозь колючий кустарник, спотыкаясь о валежник, её одежда быстро промокла насквозь и тянула вниз холодной тяжестью. Через час или два (время в лесу теряло смысл) нога нащупала не корень, а нечто скользкое и податливое — гнилой ствол, покрытый мхом. Она поскользнулась. Попытка удержаться за ветку обернулась тем, что ветка с треском обломилась. Рюджин полетела вперёд, и её голова с глухим, кошмарно громким стуком ударилась о выступающий из земли камень, прикрытый папоротником. Боль вспыхнула ослепительной вспышкой, окрасив мир в багровое. Сознание закружилось, поплыло, начало тонуть. И в последний миг перед тем, как тьма накрыла её с головой, выключив и боль, и холод, и страх, она увидела. Не глазами — каким-то иным, внутренним зрением. В глубине чащи, между стволами, завешанными пеленой дождя, вспыхнули и замерли две красные точки. Неподвижные. Не моргающие. Просто наблюдающие. И странное, леденящее душу облегчение охватило её. Пусть. Пусть это и будет конец. Пусть оно придёт и заберёт. *** Очнулась она не от боли, а от тишины. Густой, ватной, неестественной тишины, в которой даже собственное сердцебиение казалось посторонним шумом. Дождь кончился. Лес стоял неподвижный, окутанный молочным, светящимся изнутри туманом. Он стлался по земле, скрывая корни, окутывая стволы деревьев призрачными кольцами. Света не было – ни лунного, ни солнечного. Только этот мертвенный, рассеянный свет самого тумана. Она лежала на спине. Под ней было не жёсткая земля, а мягкий, упругий, невероятно густой ковёр из изумрудного мха, которого здесь раньше не было. Голова... голова не болела. Лишь лёгкая, отдалённая пульсация в виске, как эхо от грома, прогремевшего за горами. Р — Что… — она с трудом подняла руку, коснулась виска. Кожица была цела, лишь небольшая чувствительность. Это было первое странное. Вторым странным был её рюкзак. Он лежал рядом, аккуратно прислонённый к корявому корню. И он был сухой. Брезент не блестел от влаги, ткань не отяжелела. Как будто его специально высушили у огня, которого здесь не было и в помине. Она села, оглядываясь. Лес изменился. Исчезли знакомые завалы, колючие кусты. Деревья стояли реже, их стволы были прямее, мощнее. Туман висел между ними неподвижными полотнами, создавая призрачные коридоры и залы. Встать оказалось легко. Слишком легко. Она поднялась, отряхнулась – одежда тоже была почти сухой. И пошла. Ноги несли её сами, будто по невидимой, но чётко ощутимой тропинке. Она не выбирала направление – оно выбиралось за неё. Звуки леса, которые должны были быть вокруг — пение невидимых птиц, шорох мелких зверьков в папоротнике, шелест листьев – доносились как из-за толстого стекла. Приглушённые, далёкие, ненастоящие. Она не чувствовала голода, хотя не ела больше суток. Не чувствовала усталости, хотя только что прошла долгий путь и пережила травму. Была только эта пустая, сомнамбулическая ясность в голове, отрешённость, словно она наблюдала за своим движением со стороны. К тому моменту, что можно было бы назвать полуднем (солнца не было видно, лишь туман немного посветлел, приобрёл жемчужный оттенок), она вышла к ручью. Вода текла медленно, почти лениво, и была тёмной, как крепкий чай, отражая призрачные очертания деревьев и её собственную фигуру. Она присела на корточки, чтобы напиться, и замерла. В тёмной, словно масляной, воде отражалось не только её измождённое лицо с огромными, пустыми глазами. Чуть выше, на низко нависшей над водой ветке старой ольхи, сидело существо. Это была не птица, не белка. Это был сгусток тени, неправильной, текучей формы, с едва уловимыми контурами. И в этой тени, на месте, где должны быть глаза, горели два уголька – те самые, что она видела перед потерей сознания. Алые, немигающие. Они смотрели не на неё. Они смотрели на её отражение в воде, с таким сосредоточенным, почти научным интересом, что по спине Рюджин пробежал ледяной пот. Она резко, с испуганным вскриком, обернулась, хватаясь за острый камень на берегу. Ветка была пуста. Никакого существа. На ней даже не шевельнулся лист. Но на мшистом берегу, прямо у кромки воды, куда она смотрела секунду назад, лежала приношение. Аккуратный пучок спелых, тёмно-синих лесных ягод, знакомых ей по иллюстрациям в книге о выживании. И рядом – несколько корешков, похожих на дикую морковь или пастернак, очищенных от земли. Ей стало не просто страшно. Ей стало не по себе на глубоком, инстинктивном уровне. Кто-то следил. Кто-то заботился. Обеспечивал едой, сухим местом для сна. И это пугало бесконечно больше, чем открытая угроза. Угрожающее существо можно понять. Мотивы этой... заботы были непостижимы и оттого чудовищны. Голод, древний и властный, пересилил отвращение. Она съела ягоды. Они были сладкими, сочными, невероятно насыщающими. Горсть ягод утолила голод, как полноценная трапеза. Корешки были хрустящими и сладковатыми. Она ела, чувствуя, как по её спине непрерывно ползают мурашки, а затылок жжёт от невидимого взгляда. Ночь она провела, забившись в дупло старого, полуразрушенного бурей дуба. Дупло было сухим, устланным сухой листвой, словно его приготовили. И тут тишина, царившая днём, кончилась. Её заполнил шёпот. Не слова. Не голос. Это было ощущение, плывущее из самой темноты леса, из-за стенок дупла, из самой земли. Оно обволакивало, как шёлк, но был холодным, как лёд декабрьского озера. В нём не было смысла, только звуковая форма, но Рюджин поняла её. Это было её имя. Нет, не имя. Прозвище. Ласковое, почтительное, страдальческое. «Ли…лия…» Шёпот витал в воздухе, касался её кожи, заставлял волосы на руках встать дыбом. Р — Кто здесь? — выкрикнула она в чёрную пустоту дупла, сжимая в белом от напряжения кулаке тот самый острый камень. — Покажись! Ответом был не голос. Из-за ствола дуба, в десяти шагах от входа в дупло, раздался мягкий, влажный, отчётливо органический звук – фуп. Когда она осмелилась выглянуть на рассвете, тусклый свет тумана выхватил из темноты тушу только что убитого, ещё тёплого зайца. Он лежал на земле, аккуратно освежёванный, без единого лишнего надреза. Не добыча, брошенная впопыхах. Подарок. Кровавый, практичный, жуткий подарок хищника, который демонстрирует свою силу и заботу одновременно. Она не тронула его. Просто просидела, дрожа от холода и ужаса, до того момента, пока туман снова не сгустился, скрывая и тушу, и лес, и тот невыносимый взгляд, который, она знала, был всё это время на ней. На третьи сутки (или это были всё те же, растянувшиеся в вечность сутки?) её ноги, будто ведомые незримым пастухом, привели её на чистую, утоптанную тропу, которой раньше здесь не было и не могло быть. Туман начал редеть, расступаться, как театральный занавес. И в разрывах она увидела их. Шпили. Тёмные, острые, впивающиеся в низкое хмурое небо. Стены из чёрного камня. Замок. Он стоял на вершине пологого холма, величественный и абсолютно мрачный, точь-в-точь как в её самых смелых, отчаянных мечтах о спасении. Не приют. Цитадель. У неё не было чувства открытия, восторга первооткрывателя. Было чувство прибытия. Точное, неоспоримое. Её не просто заманили в ловушку. Её довели. Постепенно, неспешно, с чудовищным терпением довели до места, приготовленного заранее. Каждый шаг по лесу, каждая ягода, каждый шёпот и взгляд — всё это было частью пути, конечная точка которого была неизменна. И теперь, глядя на эти башни, она понимала с леденящей ясностью: обратной дороги нет. Лес, который вёл её сюда, никогда не выпустит назад. Тот, чьи глаза горели в темноте, чей шёпот нёсся по ветру, уже ждал её внутри. Ожидал, наверное, столетия. Она сделала последний в своей старой, человеческой, полной страданий жизни шаг по лесной тропе и, с камнем на сердце и пустотой в душе, направилась к огромным, похожим на пасть, вратам.