Невозможное, по Воле Любви

Сознание возвращалось к Рюджин нехотя, обрывками, как будто продираясь сквозь слои ваты и колючего дыма. Сначала – запахи. Лаванда, навязчиво чистая, призрачно-медицинский запах спирта и каких-то трав, и под всем этим – вездесущий, въевшийся в стены, в ткани, в самый воздух аромат Йеджи. Теперь он казался неотъемлемой частью этого места, его душой, его проклятием. Потом – ощущения. Невесомость чистого, мягкого белья под телом. Головная боль, тупая и давящая, сконцентрированная в виске. И постоянное, тяжёлое чувство присутствия. Кто-то был рядом. Не в комнате, а за её пределами, но так близко, что это напрягало кожу. Она открыла глаза. Это была не та комната с камином и диваном. Это было другое помещение – больше, выше, роскошнее и оттого ещё более чуждое. Высокая кровать с балдахином из тёмно-бордового бархата. Стены, обшитые тёмным деревом. Огромное окно, затянутое плотной шторой, сквозь которую пробивался рассеянный дневной свет. Она была чистая, переодетая в чужую, но мягкую ночную рубашку, её волосы были сухими и расчёсаны. И прежде чем она успела сообразить что-либо, из темноты у изголовья кровати донёсся голос. Скрипучий от сдержанного волнения, полный такой обнажённой надежды, что это было невыносимо. Й — Лилия? Лилия, ты открыла глаза? О, солнышко моё… — рядом с кроватью материализовалась её фигура. Йеджи. Теперь при дневном свете (который, казалось, её не касался) она выглядела ещё более призрачной. Её краснота глаз была приглушена, словно затянута пеленой слёз, но от этого взгляд, полный бездонной нежности и тревоги, был, возможно, ещё страшнее. От неё исходила почти физическая волна феромонов – не тех агрессивных, доминантных, а других: густых, удушающих, пахнущих тоской, виной и безумной, жаждущей любовью. Р — Отойдите… — прохрипела Рюджин, её голос был хриплым от неиспользования. Она попыталась отодвинуться, но тело не слушалось, отдаваясь боли. — Не трогайте меня. Й — Всё в порядке, всё хорошо. Ты в безопасности. Я здесь. Я никуда не уйду. Дверь в комнату открылась без стука, и на пороге появилась Эшби. Невысокая, собранная, со светлыми волосами, туго стянутыми в практичный пучок на затылке. В её руках был не поднос с едой, а деревянный ящичек с медицинскими инструментами, которые мягко позвякивали. Её запах был резким контрастом – чистота, спирт, металл, сухие травы. Альфа, но её аура была не подавляющей, а… сосредоточенной. Как скальпель. Э — Йеджи. — Одно слово, произнесённое спокойным, но не допускающим возражений тоном. — Отойди от неё. Ты её давишь. Она не может дышать твоими феромонами, они для неё как угарный газ. Воздуха не хватает. Й — Но она проснулась, она… — Йеджи не отходила, её пальцы впились в стойку кровати, костяшки побелели. Э — Это не просьба. Это приказ лечащего врача. Отойди к окну. Сейчас же. И успокойся. Дыши. — Голос Эшби не повысился, но в нём появилась сталь. Йеджи, будто её дёрнули за невидимую нить, вздрогнула и отпрянула к стене, к окну. Она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, её плечи были неестественно напряжены, но взгляд, полный муки и обожания, не отрывался от Рюджин. Эшби подошла к кровати. Её движения были быстрыми, точными, без суеты. Э — Меня зовут Эшби. Я врач в этом… доме. У тебя было сильное сотрясение и нервный шок. Как самочувствие? Голова кружится? Можешь назвать своё имя? — Она аккуратно, почти не касаясь, проверила повязку на виске Рюджин, заглянула ей в глаза, пощупала пульс на запястье. Р — Рюджин… — выдохнула та. Её разум медленно включался, отбрасывая панику. Врач. Хоть кто-то нормальный. — Где я? По-настоящему. Э — В замке Хван. Родовом поместье госпожи Йеджи. — Эшби достала из ящичка маленький флакон и накапала что-то в ложку с водой. — Это поможет с головной болью. Тебе сейчас нужны только две вещи: покой и наблюдение. Никто тебя здесь не тронет. Это я гарантирую. — Она сказала это так, будто её гарантия была крепче любых стен. В дверном проёме, словно призрак, возникла ещё одна фигура – Олджи. Он выглядел измождённым, тени под его глазами были почти такими же тёмными, как у Йеджи, но в его взгляде не было тоски. Была усталая, ядовитая усмешка. О — Ну что, наша незваная, но столь долгожданная гостья пришла в себя? Сколько с ней мороки… Чуть не разбила себе голову, чуть не свела с ума нашу бедную, несчастную хозяйку… Э — Олджи, не сейчас. — Эшби даже не обернулась, продолжая готовить микстуру. — Выйди. О — Я управляющий этого сумасшедшего дома, имею право знать состояние… активов. Э — Ты имеешь право знать ровно столько, сколько я сочту нужным в рамках лечения и безопасности пациента. Выйди. И ты, Йеджи, тоже. Вы оба ей мешаете. Ей нужен покой, а не ваши… эмоциональные бури. Не оборачиваясь от окна, голос её дрожал. Й — Я никуда не уйду. Я не оставлю её одну. Э — Уйдёшь. — Эшби наконец повернулась к ней, и в её глазах вспыхнули холодные искры. — Или я вколю ей успокоительное, чтобы она проспала сутки, а тебе введу блокатор феромонов на неделю. Ты будешь пахнуть, как выстиранная простыня, и не сможешь влиять даже на муху. Выбирай. Между ними пробежала тихая, но яростная молния. Йеджи медленно обернулась. Её фигура, казалось, выросла в темноте угла, глаза вспыхнули алым огнём на секунду. Она сжала кулаки. Й — Ты не смеешь… С горькой, театральной усмешкой Олджи произнёс. О — О, она смеет. Она единственная, кому ты позволяешь так много, моя дорогая. Не стоит, Йеджи. Ради своей «лилии». Ты же не хочешь, чтобы она проснулась и увидела тебя… не в лучшем виде? Последние слова он произнёс с особой, ядовитой интонацией, вкладывая в них какой-то скрытый, страшный смысл. Йеджи бросила на него взгляд, полный немой, кипящей ненависти и боли, затем в последний раз посмотрела на Рюджин – взглядом утопающего на удаляющийся берег – и, обернувшись стремительным вихрем чёрной ткани, выскользнула в коридор. Олджи, тяжело, с показным облегчением вздохнув, кивнул Эшби и последовал за ней. Эшби дождалась, пока их шаги (а шаги Олджи были слышны, в отличие от шагов Йеджи) не затихли вдалеке. Она повернулась к Рюджин и, впервые, её строгое лицо смягчилось на грамм. Э — Вот. Теперь можно дышать. Они оба… сложные личности. Истории у них длинные и невесёлые. Особенно у Йеджи. Она ждала тебя. Очень. Слишком долго. И это её… изменило. Исказило. Но её слово здесь — закон. Если она сказала, что не причинит тебе зла, то так и будет. Она, в своём роде, человек (если это слово тут уместно) чести. Другой вопрос… — Эшби на мгновение задумалась, выбирая слова. — …что её представления о «добре» и «заботе» могут радикально не совпадать с твоими. И с представлениями любого здравомыслящего человека. Отдыхай. Я зайду позже, поменяю повязку. Врач ушла, закрыв за собой дверь с тихим, но чётким щелчком замка. Тишина, воцарившаяся в комнате, была иной. Не той, давящей, полной присутствия, а более простой, пустой. И от этого почти такой же тяжелой. Рюджин лежала, глядя в узор на балдахине, пытаясь осмыслить услышанное. Ждала меня. Слишком долго. От этих слов по спине пробежал холодок. В углу комнаты что-то зашуршало. Из-под высокого кресла с вытертой обивкой выкатился маленький, пушистый комочек. Щенок. Рыжий, с висячими ушами и умными карими глазами. Он неуверенно потопал к кровати, поскуливая, потом подпрыгнул, пытаясь заглянуть на неё, и ткнулся холодным, влажным носом в её свисающую с кровати ладонь. И что-то в Рюджин надломилось. Не страх, не боль, не гнев. Та плотина, что сдерживала всё внутри с момента побега, треснула. Слёзы, которых не было ни от побоев, ни от страха в лесу, ни от ужаса перед красными глазами, хлынули из её глаз тихим, беззвучным потоком. Она плакала, гладя мягкую, тёплую шёрстку щенка, впервые за долгое-долгое время чувствуя нечто живое, простое и безоговорочно доброе. Это крошечное существо не хотело от неё ничего, кроме тепла. И это было чудом. А за толстой дубовой дверью, в полумраке коридора, двое стояли друг против друга, как статуи ярости и отчаяния. Тихо, но так, что каждое слово было отточенным лезвием. О — Ну что, «лучик»? Дождалась-таки свою пропасть? И что теперь в твоих планах? Душить её своей любовью, пока она снова не отправится в лучший мир? Сквозь стиснутые зубы, её голос был похож на шипение змеи. Й — Заткнись. Ты ничего не понимаешь. Ты никогда не понимал. О — Я понимаю, что ты ведёшь себя как одержимая тварь из её же детских кошмаров! Ты думаешь, так ты её вернёшь? Ты её потеряешь. Снова. И на этот раз окончательно. Она не та крепкая дворянка, что была раньше. Она сломана. Её душа — хрусталь. А ты — кувалда. Й — Ты смеешь… — она сделала шаг вперёд, и воздух вокруг неё задрожал. О — А что ты сделаешь? Убьёшь меня? — Он рассмеялся, коротко и горько. — Мы оба знаем, что не можешь. Наш маленький контракт крепче смерти, которую ты у меня украла. Помнишь свои слова? Помнишь мои? «Я буду жить в твоём замке, есть твою пищу, дышать одним с тобой воздухом. И ждать. Ждать того дня, когда ты обретёшь то, что потеряла…» — Олджи шагнул ближе, и его шёпот стал ледяным, ядовитым. — Похоже, этот день настал, Йеджи. Твоя драгоценная лилия здесь. В твоих стенах. И я… я уже начинаю с нетерпением ждать своего часа. Ждать, когда твоё счастье станет полным и ярким. Чтобы украсть его. Как ты украла мой покой. Мой единственный шанс на конец. Он повернулся и ушёл, не оглядываясь, его шаги гулко отдавались в каменном коридоре. Йеджи осталась одна. Она прислонилась лбом к холодному, шершавому камню стены, её стройное тело содрогнулось в беззвучном, яростном, бесконечно одиноком рыдании. Счастье было так близко. Оно дышало за дверью. И оно было так смертельно опасно, что от его близости хотелось выть.