Невозможное, по Воле Любви

И тогда ОНА вошла. Не открыла дверь. Не сделала ни звука. Она просто материализовалась из глубокой тени под аркой, словно сама тень сгустилась и обрела форму. Сначала в воздухе появилось искажение, как над раскалённым камнем, а затем из этого мерцания выступили очертания. Бесшумно, плавно, с грацией большого хищника, движущегося в замедленной съёмке. Высокая, невероятно худая фигура в чёрном, струящемся, как дым, платье, которое, казалось, поглощало любой проблеск света, не отражая ни единого луча. Движения были неестественными – лишёнными малейшей инерции, человеческой неуклюжести или усилия. Каждый шаг был точным, весомым, но бесшумным, словно она не касалась пола, а скользила в полу-дюйме над ним. Это была походка существа, для которого законы физики были лишь мягкой рекомендацией. Существо – Йеджи – остановилось посреди зала, прямо в вытянувшейся по полу полосе лунного света, которая разрезала темноту, как лезвие. Она (это определённо была она, несмотря на нечеловеческую стать) замерла и... вдохнула. Глубоко, с закрытыми глазами, с наслаждением дегустатора, пробующего редкое, выдержанное веками вино. Её грудная клетка приподнялась под тканью, а на бледном, как слоновая кость, лице, освещённом теперь снизу лунным сиянием, промелькнула тень какого-то невыразимо сложного чувства – тоски, надежды, муки, и все они были перемешаны в одну густую, тягучую пасту векового ожидания. Затем, с леденящей душу медлительностью, она повернула голову в сторону гобелена. Не рывком, не резко. Плавно, будто её череп поворачивался на невидимой, отлаженной оси. Прямо туда, где затаилась Рюджин. Из-под прядей волос цвета воронова крыла, падавших на высокий, благородный лоб, вспыхнули два уголька. Кроваво-красные, светящиеся изнутри тусклым, но невероятно интенсивным, словно тлеющие угли под пеплом, огнём. Они не просто смотрели в темноту. Они видели. Видели сквозь плотную, старинную ткань гобелена, сквозь сумрак комнаты, сквозь её кожу и кости, прямо в дрожащее, перепуганное ядро её души. Этот взгляд был физическим ощущением – как прикосновение ледяных пальцев к затылку. Голос был тихим, шёпотом, но он заполнил собой весь объём зала, обволок её со всех сторон, как паутина, не оставляя пустого места, куда можно было бы сбежать. Й — Лилия моя… — в нём звучала нежность, от которой кровь стыла в жилах. Нежность могильщика к своему будущему, долгожданному обитателю. — Почему ты прячешься? Выходи. Не заставляй меня ждать ещё дольше. Я и так ждала целую вечность. Я считал песчинки в часах, которые давно остановились. Голос был бархатным, низким, полным такой древней, выстраданной тоски, что у Рюджин перехватило дыхание. В этом голосе была власть, но не та, грубая сила, что была у её отца. Это была власть бесконечного терпения, власти над временем, власти того, кто уже оплакал всё, что мог, и теперь в его распоряжении остались лишь пустота и надежда. Но хуже тоски была та самая повелительная нежность, не оставлявшая места для отказа, для дискуссии. Это был приказ, завёрнутый в лепестки увядшей розы. Её ноги, будто отрезанные от воли, сами понесли её вперёд. Пальцы разжались, выпуская складки гобелена, которые она так отчаянно сжимала, как утопающий – соломинку. Она вышла на открытое пространство, шатаясь, и замерла в двадцати шагах от неё, чувствуя, как дрожь пробирается от пяток к макушке мелкой, неконтролируемой рябью. Она стояла, как кролик перед удавом, не в силах оторвать взгляд от алых бездн, что приковали её к месту. Лунный свет теперь освещал лицо Йеджи полностью, выхватывая каждую деталь. Это было лицо неземной, ледяной, статуарной красоты, лишённой жизни, но не совершенства. Резкие, благородные, будто высеченные из мрамора черты: высокие скулы, острый подбородок, тонкий, прямой нос. Губы, похожие на лепестки тёмной, почти чёрной розы, чуть приоткрыты, обнажая идеальный ряд белых, слишком белых зубов. Кожа была безупречно гладкой, без единой поры или морщинки, и смертельно бледной, без единого намёка на румянец или отсвет крови под поверхностью. И эти глаза... В них, в этих алых, светящихся безднах, плескалось что-то чудовищное. Не злоба. Не голод. Безумная, ненасытная тоска, выжженная столетиями одиночества, потери и невыполнимого обещания. Это была не просто тварь из кошмаров. Это было что-то, что страдало с такой интенсивностью, что сама эта боль стала её сущностью. И это делало её в тысячу раз страшнее любого безмозглого монстра. Й — Не бойся, — она сделала едва заметный, скользящий шаг вперёд, и волна знакомого, удушающего запаха – роз, тления, полыни и холодного металла – ударила в нос Рюджин с новой, почти осязаемой силой. — Я не причиню тебе зла. Никогда. Я дала клятву. Самую важную в своей бесконечной жизни. Я столько ждала… Ты не представляешь, как долго. Каждую ночь, каждый рассвет, который я ненавижу, каждую пылинку, падающую в этой пустоте, каждую тишину, что звенела в ушах. Всё ради этого мгновения. Чтобы снова видеть тебя здесь. Дышать одним воздухом. Её собственный голос показался ей жалким писком полевой мыши, затерянным в гулких сводах. Р — Кто… кто вы? Что вы от меня хотите? — Она едва могла шевелить губами, язык казался ватным. На её губах дрогнула что-то вроде улыбки, печальной, безумной и невероятно старой. Й — Я твой лучик. Своя, родная. Я твоя Йеджи. Тот, кто знал тебя, когда мир был моложе, а солнце – теплее. А ты… — её голос сорвался, в нём послышались настоящие, клокочущие, немыслимые для такого существа слёзы. Он стал хриплым, надломленным. — Ты моя пропавшая лилия. Моя душа, которую я потерял. Моя погибель и моё единственное спасение. Наконец-то. Наконец-то ты вернулась домой. Я чувствовал твой приход. Чувствовал, как твоя боль, твой страх плывут по лесу, как вино по воде. Она протянула к Рюджин руку. Длинную, бледную, с тонкими, изящными запястьями и длинными пальцами, которые заканчивались острыми, идеально отполированными ногтями цвета обсидиана. В этом жесте не было угрозы нападения, не было резкости. Была жажда. Ненасытная, вековая, иссушающая жажда прикоснуться, подтвердить реальность, впиться пальцами в живую, тёплую плоть, чтобы убедиться – это не мираж, не ещё один жестокий сон, посланный за долгие годы безумия. Рука зависла в воздухе между ними, приглашая, умоляя, требуя. И в этот миг, когда Рюджин, парализованная ужасом, странным, противоестественным сочувствием к этой бездне страдания и абсолютной невозможностью пошевелиться, застыла на месте, из темноты арочного проёма, ведущего в восточное крыло, выскочила вторая фигура. Это был мужчина. Олджи. Он был одет в старомодный, но безупречно сидящий камзол тёмно-зелёного цвета, его светлые, чуть вьющиеся волосы были растрёпаны, как будто он только что вскочил с постели или бежал сюда. И на его обычно язвительном, насмешливом лице читалось не просто раздражение – там была отчаянная тревога, граничащая со страхом, и злость, направленная на Йеджи. О — Йеджи, нет! Остановись, чёрт возьми! Не сейчас! Ты всё испортишь, ослеплённая дура! — Его голос, звонкий, человеческий, полный несдержанной эмоции, прозвучал как выстрел в натянутой, завороженной тишине зала. Но его крик стал последней каплей, тем самым резким звуком, что вырывает из гипноза. Для Рюджин он прозвучал как сигнал тревоги, лёд, который расколол завороженность. Вид этого нового, незнакомого, явно взволнованного человека, его резкое, угрожающее движение по направлению к Йеджи – всё это слилось в её перегруженном сознании в один сплошной, оглушительный сигнал: ОПАСНОСТЬ. Настоящая, немедленная, от которой надо бежать. Она отшатнулась. Резко, инстинктивно, с тихим, сдавленным всхлипом чистого животного ужаса, который вырвался из её горла помимо воли. Её движение было неловким, паническим. Задний край тяжёлого, пыльного гобелена, всё ещё зажатый в её дрожащих, влажных от пота пальцах, натянулся, обернулся вокруг её щиколотки, словно путы. Она дико дёрнулась, пытаясь высвободиться, её тело рванулось в сторону, потеряв и без того шаткое равновесие. Время замедлилось, растянулось, стало вязким и густым. Она увидела, как лицо Йеджи, секунду назад полное мольбы и тоски, исказилось чистой, нечеловеческой, первобытной паникой. Алые глаза расширились, в них вспыхнул ужас, более страшный, чем любая злоба. Йеджи рванулась вперёд, её рука, только что протянутая для нежного прикосновения, теперь летела, чтобы поймать, спасти. Она увидела, как Олджи замер в нерешительности, его рука инстинктивно потянулась вперёд, но он был слишком далеко. И она увидела, как каменный карниз стены, украшенный резной, тяжелой гроздью винограда, стремительно, неумолимо приближается к её виску. Мысли исчезли. Остался только инстинкт падения и нарастающий, зловещий силуэт камня. Глухой, костяной, отвратительно громкий в тишине зала стук. Яркая, ослепительно-белая вспышка боли где-то глубоко в черепе, а затем – мгновенное, абсолютное ничего. Тьма нахлынула не мягко, не постепенно. Она обрушилась с размаху, густая, звонкая, беспросветная, как падение в глубокий колодец без дна. Последнее, что успело зафиксировать её отключающееся, гаснущее сознание, прежде чем погрузиться в небытие, – это душераздирающий, нечеловеческий, полный такого всесокрушающего отчаяния вопль, что его эхо, казалось, должно было расколоть древние камни замка, сорвать гобелены со стен и заставить луну скрыться за тучами. И физическое ощущение – её падающее, обмякшее, невесомое тело, которое на лету, с невероятной скоростью и силой подхватывают стальные, ледяные руки, прижимают к чему-то твёрдому, негнущемуся и холодному, как могильная плита. От этого тела, от этой твёрдости исходит тот самый, теперь уже знакомый до тошноты, сладко-горький запах – запах погибели, вечности и потерянной любви и Время замедлилось, растянулось, стало вязким и густым. Она увидела, как лицо Йеджи, секунду назад полное мольбы и тоски, исказилось чистой, нечеловеческой, первобытной паникой. Алые глаза расширились, в них вспыхнул ужас, более страшный, чем любая злоба. Йеджи рванулась вперёд, её рука, только что протянутая для нежного прикосновения, теперь летела, чтобы поймать, спасти. Она увидела, как Олджи замер в нерешительности, его рука инстинктивно потянулась вперёд, но он был слишком далеко. И она увидела, как каменный карниз стены, украшенный резной, тяжелой гроздью винограда, стремительно, неумолимо приближается к её виску. Мысли исчезли. Остался только инстинкт падения и нарастающий, зловещий силуэт камня. Глухой, костяной, отвратительно громкий в тишине зала стук. Яркая, ослепительно-белая вспышка боли где-то глубоко в черепе, а затем – мгновенное, абсолютное ничего. Тьма нахлынула не мягко, не постепенно. Она обрушилась с размаху, густая, звонкая, беспросветная, как падение в глубокий колодец без дна. Последнее, что успело зафиксировать её отключающееся, гаснущее сознание, прежде чем погрузиться в небытие, – это душераздирающий, нечеловеческий, полный такого всесокрушающего отчаяния вопль, что его эхо, казалось, должно было расколоть древние камни замка, сорвать гобелены со стен и заставить луну скрыться за тучами. И физическое ощущение – её падающее, обмякшее, невесомое тело, которое на лету, с невероятной скоростью и силой подхватывают стальные, ледяные руки, прижимают к чему-то твёрдому, негнущемуся и холодному, как могильная плита. От этого тела, от этой твёрдости исходит тот самый, теперь уже знакомый до тошноты, сладко-горький запах – запах погибели, вечности и потерянной любви. А потом – только тишина и мрак..