Под маской

      

I wanna dip my toe into the fire

Where did the good boy go?

Killed by desire

On the edge

Bite the apple, baby

      Карнавальная вечеринка проходила в арендованном подвале какого-то старого здания на Хондэ, служившее днем то ли галереей, то ли шоурумом, а ночью превращалось в ад для барабанных перепонок. Потолок здесь был слишком низким, из старого побитого кирпича, выкрашенного в черный цвет, с торчащими, видавшими виды балками, о которые то и дело бились головами особо высокие гости. Вдоль стен стояли продавленные кожаные диваны — частью коричневые, частью залитые чем-то липким. Столы заменяли деревянные катушки из-под кабеля, на которых к концу подобных вечеров громоздились горы мятых одноразовых стаканчиков. Здесь были и комнаты для уединения — не больше пяти. Их занимали уже через час-полтора после начала движа, стоило только совсем немного накидаться всякой высокоградусной гадости и залить это все приторной газировкой.       В углу, у колонны, обклеенной битыми зеркалами, стоял низкорослый парнишка в гавайской рубашке с попугаями. Он ни с кем не танцевал, только щурился и переминался с ноги на ногу. К нему периодически подходили люди. Он ловким движением, почти фокусником, доставал из кармана джинсов пакетики и передавал в обмен на купюру. Цены на наркотики здесь ставили самые смешные, потому и качество было соответствующим. Оно в этих колесах считалось весьма посредственным потому что главной целью было — «чтобы накрыло получше, и ты смог забыться».       Пахло в зале отвратительно и восхитительно одновременно: потом, сладким дымом от вейпов, дешевыми духами, перегаром и грейпфрутовым соком, которым разбавляли джин. Кто-то пускал облака из электронной сигареты, и в стробоскопе это выглядело как цветной туман, в котором люди казались призраками.              Сон Минги толком не понимал, где находится и который час.       Его друг, с которым они не виделись больше полгода, позвал его на эту тусовку буквально: «просто выпить, расслабиться и забыть уже наконец эту суку». «Сукой» в примерно эти же последние полгода друг называл бывшую девушку Минги. Пять лет вместе, а разбежались по сущей глупости — она напилась и изменила ему с каким-то ублюдком-эскортником.       Сначала Сон убивался, будто любил её больше жизни, потом бухал как проклятый, чуть позже он лишился работы из-за предыдущего хобби и сейчас заново строил свою профессиональную жизнь. Сегодня Минги просто хотел напиться до состояния, когда перестаешь чувствовать горечь, и пофлиртовать ради процесса. Так сказать — вспомнить, что он вообще-то мужчина, а не комнатная собачка, которую вышвырнули на улицу в мороз надолго погулять. Идея случайного секса в этой дыре его не впечатлила еще тогда, когда он услышал это нелепое предложение из уст своего лучшего друга. Раньше он часто цеплял девчонок в клубе, они много пили (чаще всего он угощал), после чего ехали в ближайший отель, чтобы провести ночь, но сейчас Минги чувствовал, что как будто перерос это развлечение на одну ночь. Ему невероятно хотелось в жизни какой-то стабильности.       Он намешал себе виски с тоником. Потом еще. Потом кто-то угостил его шотом текилы. Чуть позже он залил это все двумя стаканчиками пунша и шлифанул все водкой с мармеладными мишками. В глазах поплыло приятной дымкой, ноги стали ватными, а мир вокруг — очень даже дружелюбным.       Одет он был с иронией, которая была ему сейчас очень к лицу. Костюм принца. Белая рубашка с дурацкими рукавами-фонариками, расстегнутая на три верхних пуговицы, открывая ключицы и ложбинку на груди. Красивое декольте, жаль он представлял мужчин. Брюки из состаренной кожи на бедрах сидели как влитые, а на ногах — старые ретро-ботинки, купленные когда-то на барахолке просто потому, что «ну они прикольные». Венчала образ игрушечная диадема с серебряным напылением, розовыми стразами и торчащим клочком синтетического меха, съехавшая набок. Он поймал себя на мысли, что больше похож на фею-крестную, которая забыла палочку и крылья, но решил, что в этом и есть его пиковый шик.       — Эй, принц! — к нему подплыла девушка в топике настолько коротком, что он едва прикрывал грудь, и мини-юбке из-под которой виднелась красивая задница. Она улыбалась. Минги улыбнулся в ответ, но тут же перевел взгляд на юбку. Уж слишком она была короткой, чтобы на нее не смотреть. Она коротко махнула головой в сторону танцпола, а он не смог ей отказать. В крови веселился алкоголь (причем настолько разный, что уже начинала кружиться голова), поэтому плевать он хотел на продолжение этого вечера.       Минги двигался плохо, но уверенно, держал ее за талию, вдыхал запах дешевых, приторных духов и чувствовал, как алкоголь быстро толкает кровь по венам. Она вилась вокруг него, руками касалась его груди. Было приятно, но пусто. Просто мясо, просто танец. Не больше, не меньше. Чего-то определенно не хватало. Через пятнадцать минут она куда-то исчезла, растворилась в толпе, и Минги даже не расстроился. Он захотел пить. Или отлить. Или и то, и другое.       Туалет был отвратительным. Если это заведение — дыра, то это дыра в дыре. Зеркало в разводах, раковина заляпана тональным кремом и какой-то непонятной высохшей субстанцией (может, кто-то не так давно решил здесь потрахаться и фигурно кончить в зеркало?), остро пахло хлоркой и потом.       Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену.       — Давай, дружище, еще немного, еще чуть-чуть, — Минги еще втащил под руки своего друга, которого как раз накрыло. Друг уже озеленился и явно собирался дружить с фаянсом в самое ближайшее время. Еще секунда, и друг рухнул на колени прямо перед унитазом, и помещение тут же наполнилось характерными звуками. Минги похлопал его по спине, бросил дежурное: «Крепись, брат» и отошел подальше, чтобы не стать свидетелем алкогольного полоскания.       Его взгляд упал на девушку у зеркала. Она прильнула к зеркалу, аккуратно обводя контур губ ярко-красной помадой. Когда-то у его девушки тоже была такая же — вызывающая и дьявольски красивая. Почти Диор оттенок 999, но не он. Это был более благородный красный, подстать ее великолепному короткому платью. Фигуристая. Красивая талия, попа, идеальные ноги на высоких шпильках. Губы, которые она так старательно вырисовывала. Лица не видно — маска, черт, ну и ладно, сегодня ночью лица не важны. Алкоголь плескался в голове, толкая на подвиги. Минги усмехнулся, подошел сзади и, не церемонясь, слегка шлепнул её по попе. Ладонь приятно ощутила упругость сквозь тонкую ткань.       — А ты ниче такая, — хрипло проговорил он около самого уха, она обернулась.       Он закусил губу, глядя на неё масляными, пьяными глазами. Диадема съехала еще сильнее, почти закрывая один глаз.       Девушка замерла. Она должна была возмутиться, но возмущения не последовало. Может быть, от выпитого, может, от его наглой, но обезоруживающей улыбки. Она просто смотрела на него. На этого парня в дурацкой короне, с расстегнутой рубашкой и нахальным взглядом.       Из кабинки донесся очередной стон его друга. Минги махнул рукой: «Проблюется и оклемается, бухать меньше надо было», — и сделал шаг к ней, сокращая расстояние. Он приобнял её за талию, притягивая к себе. Его ладонь легла на голую поясницу, пальцы скользнули под край топа платья. Он снова наклонился к её уху, касаясь губами мочки, и прошептал, обдавая горячим дыханием, смешанным с виски:       — Знаешь, а у меня сегодня выходной. Но для такой красной шапочки я готов поработать языком всю ночь. У тебя, надеюсь, нет волка в списке ожидания?       Девушка хмыкнула. Совсем не стесняясь, она положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце, и слегка отодвинула от себя, чтобы рассмотреть.       Она окинула взглядом нелепые рукава, кожаные штаны, диадему.       — Принцесса, — прошептала она низким, чуть насмешливым голосом, — ты в поисках жертвы или ищешь себе крестную фею, чтобы та поставила твою тыковку?       Минги на секунду завис. Потом до него дошел смысл шутки, и он расхохотался — искренне, громко, запрокидывая голову. Диадема совсем съехала набок.       — О, Господи, — выдохнул он, всё ещё улыбаясь. — Ты моя новая любимая незнакомка. Я даже имени твоего не знаю, а уже готов отдать тебе свою стеклянную туфельку. Или что там просят феи?       — От фей просят чудес, — парировала девушка, убирая помаду в клатч. — А от принцев — чтобы не путались под ногами.       — А если я хочу путаться под твоими? — он снова шагнул ближе, его рука опять оказалась на её талии. — Тут такое дело… У феи, видимо, отбоя нет от желающих, но моя карета уже превратилась в тыкву, и я немного потерялся. Не покажешь дорогу? А то здесь слишком… — Минги кивнул в сторону кабинки, откуда доносилось мычание его друга, — многолюдно.       Она улыбнулась под маской. Рискованно и глупо, но что-то в его наглости, смешанной с дурацкой диадемой, подкупало.       — Пошли, принцесса, — кивнула она. — Только учти, если начнешь превращаться в лягушку, я тебя поцелую и брошу в пруду.       — Мечтаю, — выдохнул Минги, беря её за руку.       Они вышли из туалета, продираясь сквозь толпу танцующих тел. Рука в руке. Жарко. Тесно. Он то и дело оборачивался, чтобы убедиться, что она рядом. Она шла за ним на высоченных каблуках, чувствуя, как адреналин смешивается с алкоголем. Что-то сейчас определенно будет, и, скорее всего, она об этом пожалеет.       — Там должна быть комната, — крикнул Минги, кивая в сторону темного коридора.       Они свернули. Первая дверь. Он толкнул — заперто. Подождали секунду, изнутри донеслись ритмичные звуки и женский сдавленный стон.       — Занято, — констатировала девушка. — И явно не скучают.       Они пошли дальше. Вторая дверь. Ещё не дойдя до неё, они услышали крик. Девушка за стеной орала так, будто её не трахали, а жарили на сковородке с маслом. Высоко, пронзительно, с завываниями.       Минги замер, прислушиваясь, потом посмотрел на нее округлившимися глазами:       — Слушай, я за свободу самовыражения, но там явно снимают порно или режут кого-то. Идем дальше.       Они чуть не рассмеялись, прижимаясь друг к другу в темноте коридора. Наконец, третья дверь. Минги толкнул — открыто. Пустая комната. Старый диван, пара стульев, на стене висит зеркало в пол. Свет тусклый, красноватый.       — Прошу во дворец, — Минги сделал широкий жест рукой, поклонился, и диадема свалилась с его головы, покатившись по полу.       Он выпрямился, взлохмаченный, без короны, и посмотрел на неё. В красном свете лампы её платье горело, как угли. Маска скрывала глаза, но губы… Губы улыбались. С ехидством и даже каким-то мниным превосходством. Дверь захлопнулась, отрезая их от мира — от тупых басов, от пьяных криков, от всего, что было снаружи. В комнате остался только красный свет, старый диван, зеркало в пол и они. Минги не дал ей даже сделать вдох.       — К черту прелюдию.       Резко, одним движением, он толкнул её к стене. Удар был мягким — ладонь придержала затылок в последний момент, но тело уже впечаталось в холодную поверхность. И сразу следом — он. Всем телом. Горячим, твердым, пахнущим виски, табаком, который кто-то курил рядом, и потом — терпким мужским запахом, от которого у неё подкосились колени.       Его рот впился в её губы. Это не было нежно. Это был голод — утробный, звериный, тот, который копится часами ожидания и минутами возбуждения. Он целовал жадно, терпко и невероятно грубо. Язык ворвался в рот сразу, без разведки, влажный и требовательный, сплетаясь с её языком, толкаясь, дразня. Губы кусали — то нижнюю, то верхнюю, — и тут же зализывали укусы, будто пробовал её на вкус и не мог насытиться.       Красная помада, которую она так старательно поправляла в уборной, поплыла. Размазалась по его губам, по щеке, оставляя на коже алые, неровные следы. Он выглядел так, будто её накрасила сама страсть — боевая раскраска дикаря перед ритуалом.       Минги оторвался на секунду. Рвано втянул воздух, тяжело дыша, глядя на неё мутными, масляными глазами. И сразу нырнул вниз — в шею.       Губы коснулись нежной кожи у уха, сразу сместились ниже. Он кусал — оставляя метки, которые завтра превратятся в синяки, — и тут же зализывал их языком, широким и горячим, пробуя её на вкус. Солёная кожа, сладковатый запах духов, дрожь, которая пробегала по телу при каждом касании. Он втягивал кожу губами, оставлял влажные дорожки языком от ключицы до яремной ямки, и снова кусал, словно хотел оставить на ней след, пометку, знак того, что эта ночь принадлежит ему.       Она не снимала маску.       Только запрокинула голову, до хруста в позвонках, подставляя шею, открывая её всю для его рта. Тело жило само — выгибалось навстречу, бедра толкнулись вперёд, инстинктивно ища трения. Она поддавалась — каждой клеткой, нервом, каждым вздохом, который вырывался из груди всё чаще и чаще.       Его руки не знали покоя.       Они жили отдельно от него. Ладони сминали талию, пальцы впивались в кожу через тонкую ткань платья, спускаясь ниже, накрывая ягодицы. Он сжимал их до боли — жадно, собственнически, будто проверял, настоящая ли, его ли, можно ли взять ещё. Одна рука скользнула выше, накрыла грудь поверх пайеток. Он надавил, ощущая, как под тканью твердеет сосок, и выдохнул ей в шею — довольно, хрипло, почти рычаще.       Пальцы нащупали край декольте, дёрнули вниз, оголяя грудь. Прохладный воздух коснулся соска, и тут же его рот оказался там — горячий, влажный, жадный. Он втянул сосок губами, посасывая, играя языком, покусывая, слушая, как её дыхание сбивается в стоны. Рука между тем не останавливалась — гладила живот, спускалась к бедру, задирала подол платья, оголяя ноги.       — Чёрт, — выдохнул он ей в шею, отрываясь от груди. Голос сел, стал хриплым, низким, вибрирующим. — Ты хоть представляешь, что я с тобой сделаю?       Он чуть отстранился, поймал её взгляд сквозь прорези маски. В красном свете его глаза блестели маслянисто, зрачки расширены так, что радужки почти не видно.             — Ты бы знала, как я хочу трахнуть этот твой рот, — сказал он медленно, смакуя каждое слово. — Хочу, чтобы ты стояла передо мной на коленях и смотрела снизу вверх. Хочу почувствовать, как ты давишься.       Он провёл большим пальцем по её нижней губе, размазывая остатки помады.       — А потом, — продолжил он, наклоняясь к самому уху, горячее дыхание обожгло мочку, — я хочу, чтобы ты кончила на мой член. Глядя на себя в это зеркало. Он кивнул в сторону мутного зеркала в пол, где отражались они оба — она, прижатая к стене, с задранным платьем и оголенной грудью, в маске и на высоченных каблуках. И он, нависающий сверху, с размазанной помадой на лице, расстёгнутой рубашкой и бешеным взглядом.       — Хочу, чтобы ты видела, как я вхожу в тебя. Как твоё лицо искажается, когда кончаешь. Хочу, чтобы этот образ остался с тобой навсегда.       Она не ответила словами.       Только сильнее вцепилась в его плечи — до белых пальцев, до боли в ногтях, впивающихся в кожу через рубашку. И толкнулась бёдрами вперёд, встречая его возбуждение, давая понять: хватит слов. Делай.       Он понял. Усмехнулся краем губ, размазанных её помадой, и снова впился в рот поцелуем — глубоким, влажным, почти удушающим. Руки дёрнули платье вверх, оголяя её всю, и он вжался в неё так плотно, что между ними не осталось даже воздуха.       Минги даже не думал останавливаться. Его рот всё ещё был на её губах — жадно, влажно, с прикусами и скользящими движениями языка, — когда рука рванула подол красного платья вверх. Ткань собралась на талии грубыми складками, открывая длинные ноги.       Он не отрывался от поцелуя. Ни на секунду.       Пальцы скользнули по внутренней поверхности бедра — кожа горячая, нежная, чуть влажная от возбуждения, которое уже пропитало воздух между ними. Выше. Ещё выше. И под трусы — тонкие, явно дорогие, почти невесомые. Они уже были влажными. Сильно.       Он не церемонился.       Никакой нежности, никакой разведки. Сразу, уверенно, будто имел на это право, пальцы нашли то, что искали. Набухший клитор — горячий, чувствительный, пульсирующий в такт её сердцебиению. Он накрыл его подушечками, ощущая, как он напряжён и готов.       Она ахнула прямо в его рот. Звук вырвался сам — глухой, сдавленный, удивлённый. Она не ждала, что это будет так быстро, прямо и бескомпромиссно. Поцелуй на секунду прервался, потому что тело перехватило управление — дыхание сбилось, голова запрокинулась, ударившись затылком о стену.       Его палец надавил. Ровно настолько, чтобы электрический разряд прострелил от низа живота куда-то в затылок, рассыпаясь искрами по позвоночнику. И начал водить — медленно, мучительно медленно, выписывая круги. По часовой. Против. Давя то сильнее, то слабее. Дразня. Сводя с ума.       — Ох… — выдохнула она, не в силах сдержать стон.       Она заерзала. Бёдра дернулись, пытаясь то ли уйти от этого наваждения, то ли насадиться сильнее на его руку. Инстинкт кричал: двигайся, ищи нужное давление, но стена не пускала — холодная, твёрдая, беспощадная. Она была в ловушке. В самой сладкой ловушке в своей жизни. Он надавил сильнее. Большой палец остался на клиторе — давящий, жёсткий, не позволяющий забыть о себе ни на секунду. А указательный резко вошёл в неё.       — Да… твою мать, — вырвалось у неё. — Еще. Не останавливайся.— от его прикосновений она выгнулась дугой.       Вход был мгновенным. Никакого промедления, никакого «привыкни». Просто — толчок, и палец внутри, на всю длину, до упора. Складки влагалища сжались вокруг него сразу, инстинктивно, признавая вторжение, обхватывая, приспосабливаясь. Она посмотрела на него. Сквозь прорези маски их взгляды встретились. Минги смотрел в ответ — не отрываясь, не мигая почти. Его глаза были тёмными, маслянистыми, томными. Зрачки расширены так, что радужка превратилась в тонкий ободок. Влажные от алкоголя, от возбуждения, от того, что он видел перед собой.       Он не отводил взгляда.       Палец внутри неё двигался. Сначала медленно — на пробу, исследуя, ощущая, как горячо и влажно внутри. Он водил им, сгибая, нащупывая, изучая. Каждое движение отдавалось в ней пульсацией, током, желанием. Потом быстрее. Глубже. Настойчивее. Ритмично. Он вошёл вторым пальцем — теперь два, растягивающие, заполняющие, двигающиеся в унисон. И большой палец не останавливался — давил на клитор круговыми движениями, нажимая ровно в такт толчкам внутри. В трусах стало мокро.       Она чувствовала это каждой клеткой, каждым нервом. Как смазка течёт по его пальцам, горячая и обильная, стекает в ладонь, капает на бельё, на её бёдра. Как она амортизирует каждое движение, делая трение внутри неё скользким, влажным, невыносимо приятным. Звуки — влажные, хлюпающие, неприличные — заполнили комнату, смешиваясь с её сбитым дыханием и его тяжёлыми выдохами.       Она таяла. Растекалась. Исчезала.       Его пальцы внутри неё жили своей жизнью — толкались, сгибались, находили те точки, от которых ноги подкашивались, а в глазах темнело. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, пульсирует, течёт. Как её бёдра двигаются навстречу, уже не пытаясь сбежать, а насаживаясь глубже, быстрее, жаднее.       — Чёрт, — выдохнул он ей в губы, не останавливая движений. — Ты течёшь по моей руке. Так мокро. Так горячо. Я чувствую, как ты хочешь меня.       Она не могла ответить. Только стонать, кусая губы, вцепившись в его плечи так, что ногти, наверное, оставляли синяки даже сквозь рубашку. Голова кружилась. Между ног горело огнём. Каждый толчок пальцев отдавался в животе тугой, сладкой тяжестью, которая всё нарастала, приближаясь к чему-то неизбежному.       Он чувствовал это. По тому, как она сжималась вокруг него, как дышала — рвано, часто, со всхлипами. По дрожи в бёдрах, по тому, как её тело выгибалось, требуя большего. И он давал. Ускорялся. Давил сильнее. Входил глубже.       — Давай, смотри в зеркало, — прошептал он хрипло. — Кончи мне на руку. Я хочу это чувствовать.       — Заткнись, — выдохнула она. — Просто… продолжай.       Надо было ответить.       Она не привыкла быть просто объектом. Даже сейчас, когда пальцы внутри неё двигались с такой настойчивостью, что мысли плавились, а ноги подкашивались, она хотела напомнить ему, что играет вдвоём. Она опустила руку.       Движение вышло немного неуклюжим — поза неудобная: стена впивалась в лопатки, одна нога на каблуке подогнулась, а внизу живота всё ещё горело огнём, раздуваемым его пальцами. Но она нащупала. Ширинка. Ткань кожаных брюк была натянута до предела, твёрдая, горячая под ладонью. Под ней угадывалась плоть — разгорячённая, напряжённая, пульсирующая в такт его дыханию. Девушка надавила ладонью. Чуть сильнее, ощущая форму, длину, твёрдость.       Минги вздрогнул.       Всем телом — от плеч до бёдер, до пальцев ног, которые, кажется, поджались в ботинках. Голова чуть запрокинулась, открывая линию горла, адамово яблоко дёрнулось. Он на секунду потерял ритм пальцами внутри неё, сбился, но тут же продолжил — будто назло, будто доказывая, что его не так легко отвлечь. Он тоже хочет. Хорошо.       Пальцы справились с пуговицей и молнией ловко, почти профессионально. Металл скользнул вниз с тихим звуком, и она запустила руку внутрь, минуя край брюк, нащупывая член через тонкую ткань боксеров. Он был горячим — даже сквозь хлопок чувствовался жар, исходящий от плоти.       Она обхватила его ладонью и начала массировать — медленно, смакуя. Вверх-вниз, вверх-вниз, ощущая, как он твердеет ещё сильнее под её пальцами, как дёргается, отзываясь на каждое движение. Ткань боксеров скользила по головке, создавая трение, от которого его дыхание сбивалось всё сильнее.       — Ох сука, — выдохнул Минги. Глухо, сдавленно, будто воздух застрял в лёгких. Глаза на секунду закрылись — ресницы дрогнули, лицо расслабилось в чистом, животном удовольствии. А потом распахнулись. В них горело что-то новое. Не просто похоть — азарт. Вызов. Он смотрел на неё так, будто говорил: «Хочешь играть? Давай».       Он не остановился. Пальцы внутри неё ускорились — резче, глубже, жестче. Большой палец давил на клитор с новой силой, описывая быстрые круги, заставляя её тело выгибаться, а руку — сжимать его член сквозь ткань в ответном ритме.       — Давай, — прошептал он, глядя в глаза сквозь маску. Голос сел до хрипа. — Кончай мне на руку. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься, пока ты дрочишь мне. Она закусила губу.       Оргазм подбирался медленно, но неумолимо — горячей волной, которая начиналась глубоко в животе и растекалась по телу, захватывая ноги, спину, горло. Она сжималась вокруг его пальцев ритмично, пульсируя, и каждый спазм отдавался в её ладони, сжимающей его член. Она двигала рукой быстрее. Вверх-вниз, в такт его пальцам, в такт своему дыханию, в такт пульсу, который стучал в висках.       В комнате было слышно только это — влажные звуки его пальцев в ней, шорох ткани, её сбитые стоны и его тяжёлое дыхание. Красный свет обливал их обоих, делая сцену ещё более интимной, ещё более запретной.       — Ближе, — выдохнул он. — Я чувствую. Давай.       Она кончила с тихим криком, который утонул в его поцелуе. Тело выгнулось дугой, прижимаясь к стене и к нему одновременно. Мышцы внутри сжались несколько раз подряд, сильно, пульсирующе, выжимая последние искры удовольствия. Её рука на его члене сжалась в кулак инстинктивно, и она услышала, как он зашипел сквозь зубы — то ли от боли, то ли от удовольствия, то ли от того, что сам был на грани.       Он оторвался от её губ, тяжело дыша, глядя на неё мутными глазами.       — Чёрт, — выдохнул он. — Ты… ахуеть.       Его пальцы всё ещё были в ней, замерев, чувствуя, как пульсация затихает. Минги медленно вытащил их, глядя, как блестят они в красном свете — мокрые, скользкие, покрытые ею. Поднёс к губам, облизал указательный, не отрывая от неё взгляда. Когда пульсация стихла, она без сил откинулась стену, тяжело дыша. Ноги подкосились, но Минги успел её удержать. Маска съехала набок, открывая один влажный, блестящий глаз.       — Сладкая, — сказал он хрипло. — А теперь… — Девушка, всё ещё ловя ртом воздух, посмотрела на его натянутые боксеры, на член, упирающийся в ткань, и улыбнулась — криво, пьяно, согласно.       Он потянулся к карману, где бумажник с презервативом оттопыривал штаны, но она перехватила его запястье.       — Не торопись, принцесса. — Её голос стал ниже, в нём появилась хрипотца, которой она сама от себя не ожидала. Она подошла к дивану и села, опираясь на одну руку, маска чуть съехала набок, открывая край скулы и часть щеки. Она не стала её поправлять. Будто специально - приоткрыть лицо совсем чуть-чуть, но все же сохранить интригу.       Минги замер.       Он смотрел на неё сверху вниз. В глазах застыла смесь удивления и голодного интереса. Зрачки всё ещё расширены, дыхание тяжёлое, на лбу блестит пот. Его возбужденный член до сих пор ютился в тесных боксерах, выступая из расстёгнутых штанов, твёрдый, влажный, пульсирующий в такт сердцу.       — Ты чего задумала? — спросил он хрипло.       Девушка не ответила.       Вместо слов она сползла с дивана. Медленно, очень медленно, чтобы он видел каждое движение. Колени коснулись грязного пола — прохладного, твёрдого, но ей было плевать. Она встала перед ним на колени. Туфли на высоченных шпильках делали позу неудобной, но красивой — икры напряглись, бёдра раздвинулись, платье всё ещё было задравшимся, открывая кружево чулок.       Она посмотрела ему в глаза. Сквозь прорези маски — прямо, не мигая, и медленно, подчёркнуто театрально, стянула платье через голову.       Красная ткань поползла вверх, открывая живот, талию, грудь. Пайетки сверкнули в красном свете в последний раз, когда платье перевалило через голову и упало на пол лужей блёсток. Она осталась полностью голой. Только чулки с кружевными резинками, плотно обхватывающие бёдра, только туфли на шпильке, удлиняющие ноги, и эта дурацкая, но прекрасная, интригующая маска на лице, скрывающая глаза, но оставляющая губы — сейчас чуть припухшие, размазанные, влажные.       Минги сглотнул. Кадык дёрнулся на шее так явно, что это было видно даже в полумраке. Член в боксерах дёрнулся, упираясь в ткань, и на головке проступило ещё больше смазки, пропитывая хлопок тёмным пятном.       — А маску? — спросил он хрипло, почти умоляюще. — Не снимешь?       Девушка покачала головой. Улыбнулась — медленно, чувственно, так, что он видел только изгиб губ, но этого хватило, чтобы член дёрнулся снова.       — С маской интереснее, — сказала она. — Согласись.       Он хмыкнул. Коротко, сдавленно, пытаясь сохранить остатки самообладания.       — Согласен. Чёрт, я даже не знаю, как тебя зовут. Может, ты маньячка какая.       — Может, — кивнула она, устраиваясь поудобнее у него между колен. Колени упёрлись в пол, грудь оказалась на уровне его бёдер. — Но маньячки тоже хотят трахаться. Расслабься.       Она протянула руку.       Пальцы легли на резинку боксеров — чёрных, тонких, уже насквозь мокрых от предэякулята. Она стянула их вниз медленно, дюйм за дюймом, глядя ему в глаза. Ткань сползла по бёдрам, открывая член целиком. Он выскользнул наружу — твёрдый, горячий, с влажной головкой, блестящей в красном свете. Вены проступали под кожей, пульсируя в такт сердцебиению. Она обхватила его ладонью. Ощущение было таким, будто она держит живой огонь — горячий, твёрдый, пульсирующий. Кожа на члене была нежной, бархатистой, натянутой до предела. Она провела рукой сверху вниз, медленно, сжимая ровно настолько, чтобы он почувствовал. Головка скользнула по ладони, оставляя влажную дорожку смазки.       Вверх-вниз. Ещё раз. Ещё.       Минги откинул голову назад, ударившись затылком о спинку дивана. Глаза закрылись, рот приоткрылся, дыхание стало рваным, хриплым. Руки вцепились в обивку дивана по бокам от бёдер, костяшки побелели.       — Блять, ох… — выдохнул он.       Она наклонилась. Первое касание языка было почти робким. Лизнула головку — широким, медленным движением, собирая солоноватую влагу. Провела языком по уздечке, чувствуя, как он дёргается в ответ. Солёный, чуть горьковатый, мужской — вкус возбуждения, вкус власти. Он вздрогнул. Всем телом — от макушки до пяток. Она втянула головку в рот. Губы сомкнулись вокруг неё, язык продолжал двигаться, обводя, дразня, лаская. Она посасывала — медленно, глубоко, чувствуя, как он становится ещё твёрже, ещё горячее. Слюна начала скапливаться во рту, смешиваясь с его смазкой, делая всё скользким и влажным. Потом она пошла глубже.       Начала неумело — давно не делала этого, или никогда вот так, на трезвую голову, но с телом, которое всё ещё горело после оргазма. Член упёрся в нёбо, она чуть сместила угол, впуская дальше. Зубы задели кожу — раз, другой. Она почувствовала, как он напрягся, но не от боли — от возбуждения.       — Черт, да-а… — выдохнул Минги.       Его пальцы запутались в её волосах — не дёргая, не толкая, просто направляя, поглаживая, давая понять, что он хочет больше. Она поймала ритм. Глубоко — почти до горла, на вдохе расслабляясь, впуская. Медленно наружу, сжимая губы, дразня головку языком. И снова внутрь. Слюна потекла по подбородку. Горячая, липкая, она капала на его яйца, на бёдра, на диван. Ёнсун было всё равно. Она хотела этого. Хотела чувствовать его во рту, хотела слышать эти стоны, хотела довести его до грани.       Она ускорилась.       Рука подключилась к ритму — обхватила основание члена, двигаясь в такт рту, сжимая, дразня, массируя яйца пальцами. Глубоко-медленно-быстро. Губы скользили по стволу, влажные, горячие, жадные.       Минги застонал громче.       Мышцы живота напряглись, превращаясь в камень. Бёдра дёрнулись, пытаясь толкаться глубже, но он сдерживался, давая ей контроль. Дыхание сбилось, стало частым, поверхностным.       — Стой, — выдохнул он хрипло. — Блять, говорю же стой, я сейчас кончу! - Он попытался отстранить её — пальцы сжались в волосах, потянули назад, но девушка не остановилась. Рот работал быстрее, рука — активнее. Она впускала его глубоко, почти до рвотного рефлекса, и снова выходила, дразня головку губами. Глаза сквозь маску смотрели на него — на то, как он теряет контроль, как голова запрокидывается, как рот открывается в беззвучном крике.       — Я сейчас... — выдохнул он. — Куда? Можно на грудь?       Она отпустила.       Член выскользнул изо рта с влажным звуком, блестящий, твёрдый, пульсирующий. Она чуть отстранилась, глядя на него снизу вверх. Губы распухли, блестели от слюны и его смазки. Слюна текла по подбородку, капая на грудь и живот. Красиво. Грязно. Идеально.       — Можно, — выдохнула она.       Он кончил почти сразу.       Первый толчок выплеснул горячую, густую струю ей на грудь — белую на красных следах от помады, на коже, на сосках. Второй — на живот, на кружево чулок. Третий — слабее, на ключицу, смешиваясь с её слюной.       Он смотрел на это как завороженный. Как сперма стекает по её груди медленными дорожками, смешивается с блёстками от платья, с красными разводами помады, капает на пол. Как она сидит перед ним на коленях, голая, в маске, покрытая им, и улыбается этими размазанными губами.       — Чёрт, — выдохнул он, всё ещё тяжело дыша. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. — У меня никогда такого не было!       Минги упал на диван и резко дернул её на себя.       Она сидела на нём — такая женственная и разгорячённая, губы приоткрыты, а маска закрывала её глаза.       Тело горело после недавнего оргазма, кожа блестела от пота в красном полумраке, грудь тяжело вздымалась, всё ещё покрытая его спермой, которая медленно стекала по животу, смешиваясь с её влагой на бёдрах. Она скинула тяжёлые туфли и упёрлись в диван по бокам от его бёдер — устойчиво, но дрожаще, потому что мышцы всё ещё помнили недавнюю судорогу.       Минги смотрел на неё снизу. Взгляд медленно прошёлся по телу — от пальцев ног, по икрам в кружеве чулок, по раздвинутым бёдрам, по мокрой промежности, которая всё ещё пульсировала в такт её сердцу. Выше — по животу, груди, шее, и остановился на маске.       — Ты такая красивая, — сказал тихо Минги. Почти серьёзно и даже искренне, без той грязи, что была в голосе всего минуту назад.       Пальцы легли на её бок. Медленно, почти невесомо провели по коже — от ребер до талии, очерчивая изгиб. Кожа покрылась мурашками под его прикосновением.       — И в маске, — продолжил он. — Знаешь, мне кажется, это самый горячий секс в моей жизни, а я даже не знаю, с кем.       Она чуть наклонила голову и сузила глаза, глядя на него сквозь прорези. Губы дрогнули в улыбке — той самой, размазанной, пьяной и свободной.       — Может, так даже лучше. Не думаешь? — выдохнула она в губы и качнула бёдрами.       Медленно, плавно, чувствуя, как его полумягкий член скользит по её промежности. Головка прошлась по клитору — нежно, но достаточно, чтобы внутри всё ёкнуло. Она качнулась снова — вперёд-назад, размазывая по нему свою влагу, смешанную с остатками его спермы.       — Не знаю, — выдохнул он, глаза потемнели ещё сильнее. — Давай выясним.       Он потянулся к заднему карману штанов, достал бумажник, вытащил квадратик из фольги. Пальцы дрожали, пока он тщательно пытался разорвать упаковку цвета стали — мелкая дрожь от возбуждения, от недавнего оргазма, от того, что она сидела на нём вот так, полностью обнаженная, но при этом сохраняла интригу.       Руки не слушались. Член, который минуту назад был полумягким, снова твердел с ужасающей скоростью, стоило ей только качнуться бёдрами. Тонкий латекс натягивался с трудом, никак не желая налезать на головку, которая уже снова блестела от смазки.       — Да блять, — выдохнул он сквозь зубы. Голос сорвался на хрип. — Я так хочу тебя, что даже резинку надеть не могу.       Минги поднял на неё глаза — растерянные, злые от собственного бессилия, но безумно возбуждённые.       — Дай сюда, — сказала она тихо.       Девушка усмехнулась. Ловко, почти профессионально, прижала тончайший латекс к головке, другой рукой обхватила член у основания, сжимая ровно настолько, чтобы снять лишнее возбуждение. Пальцы скользнули по коже, растягивая материал, натягивая его на головку, разглаживая вниз по всей длине.       Минги вздрагивал от каждого касания. Мышцы живота напрягались, бедра мелко подрагивали, дыхание сбивалось.       — Готово, — сказала она, когда презерватив сел идеально — плотно, без складок.       Он не стал ждать ни секунды.       В одно движение перевернул её. Резко, сильно, собственнически. Девушка оказалась прижата лицом в диван, на коленях, грудь — к продавленной обивке, задница поднята, ноги стоят на полу. Она едва успела подхватить маску рукой, чтобы та не слетела.       И он вошёл. Резко. Глубоко. Сразу на всю длину, без предупреждения и раскачки.       — А-ах! — она вцепилась пальцами в обивку дивана, до хруста в суставах.       Ощущение было таким, будто внутри всё схлопнулось, сжалось и завязалось тугим узлом. Он заполнил её целиком — горячий, твёрдый и пульсирующий. Каждая складочка внутри чувствовала него, обхватывала, приспосабливалась к форме, к длине и к толщине.       Она не могла дышать. Не потому что было больно — нет, больно не было. Было слишком. Слишком полно, глубоко, слишком... правильно. Воздух застрял где-то в горле, лёгкие горели, а внизу живота уже закручивалась знакомая спираль.       Минги замер на секунду. Стоял на коленях сзади, держа её за бёдра, чувствуя, как она сжимается вокруг него, пульсирует, привыкает. Потом выдохнул — шумно, рвано — и начал двигаться.       Сначала медленно. Глубокие, размеренные толчки, от которых её тело вздрагивало, грудь тёрлась о диван, маска сползала, но она держала её рукой. Потом быстрее. Жёстче. Глубже.       Ритм нарастал.       Он вошёл в неё с такой силой, что диван скрипел и съезжал по полу. Руки сжимали бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. Дыхание сбилось на хриплые, рваные выдохи.       И вдруг пальцы наткнулись на что-то странное. На боку, чуть выше талии. Под его ладонью, которая сжимала её, фиксируя для толчков, кожа была не идеально гладкой. Почти незаметные рубцы — тонкие полоски, какие остаются после резкого похудения, после растяжек, после того, как тело менялось слишком быстро.       Минги на секунду замер. Пальцы провели по ним — не останавливая движений, но уже внимательнее, ощупывая.       Что-то щёлкнуло в голове. Смутное, неясное, но настойчивое.       Он не остановился. Толчки продолжались — глубокие, ритмичные, сводящие с ума, но взгляд стал другим. Он смотрел на её спину, бока, на эти почти незаметные шрамы, и где-то на периферии сознания загоралась догадка, а потом он перехватил её по-другому, переворачивая на спину, чтобы видеть лицо. Чтобы понять.       Он на секунду замер.       В голове снова что-то щёлкнуло. Резко, болезненно, как кость, встающая на место после вывиха. Эти рубцы. Эти тонкие серебристые полоски на боках, которые его пальцы ощупывали минуту назад. Они были знакомыми. Не визуально — наощупь. Будто тело помнило что-то, чего сознание ещё не осознало.       И голос. Её голос, когда она простонала «быстрее», резанул по нервам чем-то невероятно знакомым. Где-то глубоко, в подкорке, зазвенел колокольчик.       — Подожди, — выдохнул он, перехватывая её за бёдра и переворачивая на спину. — Давай так.       Она оказалась сверху.       Теперь она седлала его, двигаясь сама — медленно, глубоко, с той женственной грацией, от которой у него темнело в глазах. А он смотрел на неё снизу вверх. На маску, почти скрывающую лицо. На тело, которое изгибалось в такт движениям. На эти почти незаметные рубцы, на бёдрах, которые блестели в красном свете, как шрамы после битвы. Неземная.       В голове крутилось что-то навязчивое, не дающее покоя. Где он видел это тело? Нет, не видел. Чувствовал? Знал? Или просто мерещится от переизбытка алкоголя и адреналина?       — Быстрее, — выдохнула она, двигаясь активнее.       Бёдра заходили ходуном, грудь подпрыгивала в такт, её маска чуть съехала, но она придержала её пальцами, не позволяя упасть хоть на сантиметр. Она была прекрасна в этом ритме — дикая, разгорячённая и неутомимая.       Он ускорился. Подмахивал снизу, входя в неё навстречу каждому движению, чувствуя, как она сжимается вокруг него всё сильнее, как внутри нарастает давление, как мир сужается до точки соприкосновения их тел.       Ещё немного. Ещё чуть-чуть.       Она вскрикнула. Громко, срывая голос, запрокинув голову так, что снова маска чуть не слетела. Тело выгнулось дугой, мышцы внутри сжались вокруг него с невероятной силой, пульсируя, сжимая, выжимая. Он кончил следом — глубоко, утробно, чувствуя, как мир схлопывается в одну точку, как взрывается где-то в позвоночнике и как темнеет в глазах.       Несколько секунд они лежали, тяжело дыша.       Тишина. Только их сбитое дыхание и гул крови в ушах. Пот застилал глаза, тело было липким и обессиленным. Красный свет всё так же обливал комнату, делая её похожей на проявочную лабораторию, где проявлялись самые потаённые кадры.       Потом он поднял руку. Осторожно, почти невесомо, пальцы коснулись края маски. Картона, обклеенного пайетками, тёплого от её кожи.       — Сними, — почти жалобно попросил он. В голосе не было грязи. Не было иронии, похоти, игры. Только тихое, почти робкое любопытство. И что-то ещё, что он сам боялся признать — надежда? Страх?       — Пожалуйста, — добавил он. — Я хочу знать, прав ли я.       Он смотрел на неё снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пальцы всё ещё касались маски, но он не смел снять её сам. Ждал. Молился. И боялся.       В голове проносились обрывки: школьный двор, жвачка в волосах, украденный завтрак, «ты толстая, тебе надо похудеть», Чхве, ржущий за спиной, и её глаза. Те самые глаза, которые он старался не замечать все эти годы. Которые видел во сне. Которые, кажется, смотрели на него сейчас сквозь прорези этой дурацкой маски.       — Ёнсун, пожалуйста — выдохнул он одними губами. Имя вырвалось неосознанно, намного раньше, чем он успел подумать.       Ёнсун.        Оно повисло в воздухе. Девушка замерла. Сердце забилось где-то в горле. Ёнсун смотрела на него снизу вверх — он всё ещё лежал под ней, тяжёлый, разгорячённый, с блестящей от пота грудью и этим странным выражением лица. Не похоть. Не насмешка. Что-то другое, чему она не могла подобрать названия.       Его пальцы всё ещё касались края маски. Ждали.       Она могла бы встать. Могла бы отшвырнуть его руку, соскочить с него, собрать одежду и уйти в ночь, оставив его навсегда с вопросом «кто же это был». Могла бы сохранить интригу, унести с собой эту ночь как тайну, как приключение, как что-то, что не имеет отношения к её настоящей жизни.       Но его глаза.       Они смотрели на неё так, будто от ответа зависело всё. Будто на кону было не просто любопытство пьяного незнакомца, а что-то большее. В глубине этих глаз, расширенных, тёмных, почти чёрных в красном свете, ей почудилась мольба.       Медленно, очень медленно, она подняла руку.       Пальцы легли на край маски. Картон, обклеенный пайетками, тёплый от её кожи, влажный от пота у висков. Она задержала дыхание. Потом потянула.       Маска поползла вверх. Медленно. Очень медленно.

***

Она ненавидела его ровно столько, сколько себя помнила. Ёнсун и Минги учились в одном классе с самой младшей школы и, мягко говоря, друг друга не переваривали. Во всяком случае, так считала Ёнсун. С самого детства она помнила себя полным ребенком — не просто имела пухлые щечки, а была по-настоящему крупной девочкой, которая всегда стояла последней в шеренге на физкультуре, и чья спортивная униформа сидела заметно плотнее, чем на остальных одноклассниках. Уже тогда Ёнсун не вписывалась в общепринятые стандарты, но на тот момент это больше заботило её родителей. Минги всегда сидел через проход от нее на том же самом уровне — кажется, третья парта второго ряда. Высокий, шустрый, с вечно дерзким прищуром и улыбкой, от которой у девочек помладше подкашивались колени, а у Ёнсун — сжимались кулаки. В третьем классе он приклеил ей жвачку на волосы. — Минги, ах ты гад! — закричала она, когда почувствовала липкий холодок на затылке. Еще влажная от чужих слюней жвачка плотно приклеилась к её темным волнистым волосам ровно над высоким хвостиком. Она попыталась её отодрать, но ничего не вышло, жвачка только растянулась еще больше и захватила следующую пару прядей. — Чего ты? Это для красоты, — ухмыльнулся Минги, отбегая к мальчишкам. Чхве, его вечный приспешник, заржал как конь: — Тебе же все равно, да, Ёнсун? Ты же толстая, тебе и жвачка будет к лицу! Хотя бы что-то пусть в тебе будет красивое, жируха! В тот день маме пришлось вырезать тот несчастный клок ножницами. Ёнсун месяц ходила с дурацкой стрижкой, а Минги, проходя мимо, каждый раз насмешливо шептал: «Пиу-пиу, теперь ты еще и лысая». В пятом классе его издевательства перешли на новый уровень. Все в классе знали — у Ёнсун всегда был самый вкусный ланч-бокс, поскольку её мама готовила потрясающие кимбап и жареные креветки в панировке. Девочка их очень любила и каждый раз просила сделать побольше, уже заведомо понимая, что скорее всего ей достанется не больше пары штук. — О, неплохо пахнет, — Минги плюхнулся на скамейку рядом в столовой, хотя его никто не звал.— Отойди. Дай кусочек. — Нет, — Ответила ему Ёнсун, но мальчишка все равно забрал понравившуюся креветку прямо у нее из-под носа. Больше он не спрашивал. Просто подсаживался рядом, протягивал руку к её контейнеру и забирал самый большой ролл. Ёнсун пару раз попыталась ударить его по руке, но Минги каждый раз ловко уворачивался, после чего тут же запихивал почти целый кимбап в рот и, жуя с нарочито гордым и счастливым видом поворачивался к Чхве и другим мальчишкам: — Пацаны, смотрите, я делаю доброе дело. Ёнсун же толстая, ей надо похудеть. Я помогаю ей, ем её завтрак. Тогда он театрально клал руку на сердце и почти торжественно складывал в рот оставшиеся в контейнере креветки. — Минги, ты козел! — каждую последующую выходку Ёнсун была готова разрыдаться, но плакать при всех она не могла, иначе засмеют еще больше. Она просто убирала пустой контейнер в сумку и уходила в туалет, где в старой, еле закрывающейся кабинке, сидя на побитой временем пластиковой крышке унитаза, тихо плакала. Ёнсун ненавидела его. Ненавидела эти его жесты, когда он, ухмыляясь, «одалживал» её еду, приговаривая: «Тебе нельзя, ты и так лопаешь за двоих». Ненавидела, как Чхэрён — первая красавица класса — хихикала над его шутками. Ненавидела, что дома в зеркале она видела ту самую «толстую Ёнсун», от чего ненавидела себя еще больше. Средняя школа не принесла облегчения. Они выросли, а шутки Минги стали отточенными, как лезвие ножа. Ёнсун так и не похудела. Она перестала пытаться. Тело было таким, каким было — широкие бедра, мягкий живот, круглые щеки. Корейские стандарты кричали с экранов о «девушках-фей», о осиной талии и тонких лодыжках. Ёнсун была анти-фей. Примерно тогда она нашла убежище в оверсайз-одежде. Бесформенные толстовки, мешковатые джинсы, футболки на два размера больше. В этих балахонах она казалась ещё крупнее, превращаясь в бесформенное пятно, но это было безопасно. Это была броня. Ничего не изменилось даже в выпускном классе. Ёнсун стояла в очереди в школьном буфете. Душно, тесно — впрочем, ничего нового. На ней снова была огромная футболка с принтом группы, которую она любила, и свободные льняные штаны. В руках поднос с холодным чаем и салатом. Сзади подошел Минги. Он был с Чхве и ещё парой ребят. Они шумно обсуждали какую-то игру. — Дай пройти, — буркнул Чхве, толкая Ёнсун плечом, чтобы протиснуться к витрине с пирожными. Ёнсун пошатнулась, чай в стакане плеснулся. — Эй, аккуратнее, — сказал Минги, и в его голосе Ёнсун почудилась насмешливая забота. — Раздавишь нашу Ёнсун, поднять не сможем. — девушка обернулась на него. Он только что сделал попытку ее защитить? С чего бы вдруг? Минги встал рядом, рассматривая витрину. — Ты будешь салат? — скривился он, заглядывая в её поднос. — Решила заняться собой? Поздновато, конечно, лето на дворе. Стыдно купальник надеть? Или, может быть, собралась на фансайн к своим кумирам и боишься, что твои любимые айдолы тоже тебя высмеют и обсудят? — Минги окинул её взглядом. С ног до головы. Оценивающе, как и обычно, но в этот раз Ёнсун стало от его взгляда непомерно мерзко. Как будто он видел под мешковатой тканью всё то, что, по его мнению, должно было вызывать смех. Показалось. — Не переживай, — тихо сказала Ёнсун, глядя ему прямо в глаза. Она устала. Устала бояться. — На пляж я не пойду, чтобы такие, как ты, не портили воздух своими комментариями. Минги удивился. Брови поползли вверх. — Ого, а колобок умеет огрызаться? — он показательно усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Прогресс. Чхве, купивший эклер, встрял в разговор: — Минги, да брось ты её. Смотреть тошно. Свинота. Ёнсун побелела. Свинота. Новое прозвище. Отлично. Только этого ей сейчас не хватало. Минги глянул на Чхве, потом снова на Ёнсун. В его взгляде мелькнуло что-то странное, нечитаемое, но он тут же спрятал это за привычной ухмылкой. — Чхве прав, — кивнул он. — Иди, Ли, не загораживай обзор. Ты и так слишком много места занимаешь. Он демонстративно отодвинулся от неё, вытирая несуществующую пыль с рукава, будто испачкался. Ёнсун развернулась и ушла. Она шла по коридору, чувствуя спиной их взгляды и слыша удаляющийся смех. «Слишком много места занимаешь». Эта фраза въелась в память, как та самая жвачка в волосы. Дома в тот вечер она стояла перед зеркалом в ванной, в одной футболке. Смотрела на себя долго и изучающе. На широкие бедра, на круглый живот, на пухлые руки. Она не плакала. Она сжимала край раковины и просто смотрела. Оценивала то, что успела заесть, вместо того, чтобы просто поплакать. — Ты просто занимаешь слишком много места, — прошептала она своему отражению. — Для таких, как он. Для всех них. Но в глубине души, там, где жила та самая маленькая девочка из третьего класса с выстриженными волосами, зарождалось что-то новое. Не ненависть к себе, а ненависть к ним. Особенно к нему. К Сон Минги, который всегда, с самого детства, был рядом, чтобы напомнить ей, какая она «не такая». Который воровал еду и находил самые точные, самые подлые слова, чтобы сделать больно.

***

      Сначала открылся подбородок — с размазанной красной помадой, с капелькой пота в ямочке над губой. Потом губы — припухшие, искусанные, всё ещё влажные. Потом щёки — острые скулы, которых раньше не было, и та самая горькая складка в уголках губ, которая появилась много лет назад и так никуда и не делась.       И наконец — глаза.       Красный свет упал на них, и они вспыхнули — тёмные, глубокие, с расширенными от напряжения зрачками. Те самые глаза, которые он столько лет дразнил. В которых тогда, в школе, плескалась ненависть и боль. А сейчас — только тихое, обречённое ожидание.       Ёнсун.       Минги смотрел на неё и молчал. Тишина становилась невыносимой.       В голове пронеслось всё сразу. Пиком стал её взгляд тогда, в школе — полный ненависти, боли, отчаяния.       — Ёнсун, — выдохнул он одними губами.       Имя сорвалось с губ почти беззвучно, но она прочитала его и замерла ещё сильнее, если это вообще было возможно.       Она не отвела взгляд.       Смотрела прямо, не мигая, впиваясь в него этими глазами, ожидая. Чего? Что сейчас он рассмеётся? Скажет какую-то гадость про «а ты ничего, похудела, трахаться норм»? Испортит всё окончательно, добив ту маленькую, хрупкую надежду, которая, оказывается, всё это время жила где-то в ней, несмотря ни на что?       Но Минги молчал.       Он просто смотрел. И медленно, очень осторожно, будто перед ним была не девушка, с которой он только что занимался самым грязным сексом в своей жизни, а дикая лань, которая могла в любой момент сорваться и убежать, поднял руку.       Большой палец коснулся её щеки. Провёл по скуле — очерчивая, запоминая, не веря. Кожа была горячей, влажной, живой. Настоящей. Она не исчезла. Не рассыпалась пеплом. Она была здесь. С ним.       — Ты... — начал он и осёкся.       Горло перехватило спазмом. Ком встал поперёк горла такой огромный, что дышать стало физически больно. Глаза защипало — неужели слёзы? С каких пор он вообще плачет? Он не плакал даже когда отец уходил из семьи, даже когда та сука бросила его после пяти лет.       Сейчас смотрел на эту девушку, на эти глаза, на эту горькую складку губ — и в груди разрывалось что-то важное.       Перед ним лежала не просто случайная девушка с вечеринки. Не просто красивое тело в маске, с которым можно было переспать и забыть наутро.       Перед ним лежала та самая Ёнсун, которая всегда ему нравилась. С самого детства.       Он вдруг вспомнил, как в пятом классе, когда она отвернулась, он поймал себя на мысли, что хочет подойти и извиниться. Как в восьмом, когда она проходила мимо в своём дурацком балахоне, у него ёкнуло сердце. Как в девятом, когда Чхве назвал её свиньёй, ему захотелось влупить лучшему другу так, чтобы тот зубы пересчитал.       Но он не мог.       В компании мальчишек, где Чхве задавал тон, где уважение зарабатывалось жесткостью и умением посмеяться над слабым, он не мог подойти к ней и сказать: «Ты мне нравишься». Его бы засмеяли. Затравили. «Минги влюбился в жирную» — это клеймо прилипло бы на годы. Он не мог защитить её при всех, потому что для этого нужно было иметь яйца, которых у него, чёрт возьми, не было. Вместо этого он делал больно. Всегда и очень.       Потому что быть тем, кто делает больно, безопаснее. Проще. Меньше риска. Когда ты нападаешь первым, никто не догадается, что на самом деле ты хочешь совсем другого. Что ты хочешь подойти, обнять, сказать «не слушай их, ты красивая». Что ты хочешь защитить.       Идиот.       Чёртов идиот.       — Ёнсун, — повторил он. И в этом имени сейчас было всё: и десятилетняя давность, и сегодняшняя ночь, и эта дурацкая диадема, валяющаяся на полу.       Секунду назад её тело ещё помнило его внутри себя.       Пульсацию. Жар. Ту самую сладкую тяжесть, когда кончаешь и мир исчезает, схлопываясь в одну точку где-то в позвоночнике. Секунду назад она была просто девушкой в маске, которая поимела шикарного незнакомца на дурацкой вечеринке, и это было легко, весело и ни к чему не обязывало.       А потом он назвал её имя.       Не «детка» или «зайка», которыми кидаются в такие моменты. Настоящее. Её. Тихое, почти беззвучное, выдохнутое одними губами: «Ёнсун».       И мир рухнул.       Теперь она снова была Ли Ёнсун. Толстая Ёнсун из школы, над которой все смеялись.       Он смотрел на неё сейчас, видел эти рубцы на боках, понимая, что это следы её битвы с той болью, которую он и ему подобные в неё вложили. И чувствовал, как внутри всё переворачивается.       — Прости, — выдохнул он хрипло.       Голос сорвался. Потому что слово было слишком маленьким. Слишком ничтожным. Как можно засунуть десять лет издевательств в одно слово?       — Ёнсун... Я... — он сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. — Я не знал. Я клянусь, я не знал, что это ты. Ни секунды. Я бы никогда...       Он осёкся, потому что не знал, что дальше. Никогда бы что? Не трахнул её? Врал бы. Потому что трахнул бы. Всё равно. Всегда. Потому что она была прекрасна. Всегда.       Под маской оказалось всё его прошлое. Все его грехи и вся его трусость.       Он провёл пальцем по её щеке ещё раз, стирая невидимую слезу, которую она не позволяла себе уронить. И посмотрел в эти глаза — тёмные, глубокие, всё ещё ждущие удара.       Алкоголь выветрился из головы мгновенно. Не постепенно, не с ощущением лёгкого похмелья — резко, будто кто-то распахнул окно в её черепной коробке и ледяной февральский ветер выдул все пары, оставив только голую, беспощадную, острую как бритва трезвость.       Холод пополз по венам. Сначала от затылка вниз по позвоночнику, потом разлился в груди, сжал лёгкие, сковал живот. Ей стало физически холодно — здесь, в этой натопленной, пропахшей сексом комнате, с его телом, всё ещё горячим под ней.       — Не надо, — сказала она тихо.       Голос был чужим. Не её. Хриплым и механически пустым. Таким голосом говорят автоответчики. Таким голосом говорят, когда внутри уже ничего нет.       Она не помнила, как соскочила с него.       Просто в какой-то момент она уже стояла на полу, ноги подкашивались, внизу живота всё ещё ныло сладкой болью, а между бёдер текло — смесь его спермы и её смазки, тёплое и липкое. Ёнсун метнулась по комнате, как загнанный зверь, не видя ничего, кроме необходимости убраться отсюда.       Красное платье — комок пайеток на полу, там, где она его скинула. Ёнсун нагнулась, схватила, натянула через голову дрожащими руками. Пайетки царапали кожу, ткань противно скользила по влажному телу, но плевать. Молния? Просто и уйти. Ей казалось, что сейчас этого достаточно.       Туфли. Одна под диваном. Она сунула ногу, чуть не упав, потому что пятка скользила, а каблук был высоченным. Вторая у стены. Она рванула туда, надела, чувствуя, как дрожат пальцы.       Трусы валялись где-то, но она даже не искала. Плевать.       — Ёнсун, подожди. Ёнсун!       Шаги за спиной. Он натягивал штаны на бегу, она слышала, как звякнула пряжка ремня.       Рука схватила её за запястье — горячая, сильная, та самая рука, которая мгновение назад была внутри неё. Развернула к себе рывком, так что она чуть не потеряла равновесие на каблуках. — Пусти, — сказала она. Голос ровный, пустой. Она не видела его. Не хотела видеть.       Вместо ответа он рухнул на колени.       Прямо на грязный пол этой дурацкой комнаты. На ковёр, пропахший пылью и чужим сексом, на котором, наверное, валялись окурки и ещё бог знает что. Он рухнул перед ней, как перед алтарём, как перед приговором.       Расстёгнутая рубашка висела на нём, открывая грудь, всё ещё блестящую от пота. Лицо было разрисовано её помадой — алые разводы на щеках, на подбородке, на губах. Диадемы не было, потерялась где-то. Он был жалким. Прекрасным. Чужим. И знакомым до боли.       — Прошу, послушай меня, — сказал он, глядя снизу вверх.       Дыхание сбитое, рваное, будто он только что пробежал марафон. Глаза бешеные — зрачки расширены так, что радужка превратилась в тонкий ободок. В них плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия. Отчаяние? Страх? Надежда?       — Пожалуйста, — выдохнул он. — Я не знал. Я клянусь тебе, я не знал, что это ты. Ни секунды. Ни одной грёбаной секунды. Я бы никогда…       — Что? — оборвала она.       Голос резанул, как ножом по стеклу. Она смотрела на него сверху вниз — на этого парня на коленях, на этого принца без короны, на этого мучителя, который только что был внутри неё до самых глаз.       — Не трахнул бы? — выплюнула она. — Или не дразнил бы? Что из этого твоё «никогда», Сон Минги?       Он замер.       Имя, произнесённое её губами, ударило его под дых. Она знала. С самого начала знала, кто он. С той секунды, как он развернулся к ней в туалете? Или позже? Или вообще всегда, а он, идиот, даже не догадывался?       — Я… — он сглотнул. Кадык дёрнулся на шее. — Я не знаю. Но это было не нарочно. Ёнсун, я правда не знал. Я даже имени твоего не спросил, мне было плевать, кто ты, мне просто…       Он запнулся, подбирая слова. И выдохнул:       — Ты была красивая. Очень. Самая красивая, кого я видел в жизни. Я хотел тебя. Здесь. Сейчас. В этом платье. В этой маске. Я хотел тебя, не зная, кто ты.       Она выдернула руку. Отошла на шаг назад, упёрлась спиной в дверь. Холодная поверхность врезалась в лопатки через тонкую ткань платья. Между ними было два метра и пропасть в десять лет.       — Тогда как ты понял? — спросила она.       Голос всё ещё ровный, но внутри всё дрожало. Каждая клетка, каждая мышца, каждая косточка. Она держалась только на силе воли, на адреналине, на ненависти, которая вдруг перемешалась с чем-то ещё, чему она боялась дать имя.       — Что тебя насторожило?       Минги поднялся с колен.       Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть дикое животное. Не подошёл, остался на месте, как пёс, который знает, что нашкодил, и ждёт наказания.       — Рубцы, — сказал он тихо.       Она вздрогнула. Незаметно почти, но он увидел.       — Я трогал тебя и… у меня была знакомая. Подруга сестры. Она резко похудела, очень сильно, за полгода. У неё такие же остались. Я не понял сразу, просто пальцы наткнулись, и что-то щёлкнуло. А потом голос. Твой голос, когда ты... Я не мог вспомнить где, но он был таким знакомым. До дрожи. До мурашек. А потом лицо. Я не видел лица, но что-то встало на место. Я просто спросил. Наугад. Я не думал, что это правда ты. Я молился, чтобы это была не ты.       Ёнсун закрыла глаза.       Рубцы. Растяжки. Он снова давил на то, что сейчас было ей мерзко. То, что осталось от её прежнего тела. От той толстой Ёнсун, над которой он смеялся все эти годы. То, что она ненавидела в себе больше всего, что прятала под балахонами, что пыталась стереть диетами и тренировками. Они остались. Навсегда. Как напоминание. Как клеймо.       И теперь он трогал их руками, пока трахал её, и именно они выдали её с головой.       Ирония судьбы была такой острой и болезненной, что хотелось рассмеяться. Или закричать. Или разбить что-нибудь об его голову.       — Я ухожу, — сказала Ёнсун.       Рука нашарила ручку двери. Холодный металл. Спасение. Ещё один шаг — и она будет по ту сторону, в коридоре, среди пьяных тел и громкой музыки, и сможет затеряться, сбежать, сделать вид, что этой ночи не было.       — Стой!       Он шагнул вперёд, но не коснулся. Остановился в полуметре, протянув руку, но не смея прикоснуться. Воздух между ними вибрировал от напряжения.       — Ёнсун, послушай. Пожалуйста. Я должен тебе кое-что сказать. Давно должен был. С тех пор, как мы были детьми. Я не имею права тебя задерживать, но если я не скажу это сейчас, то точно буду жалеть всю жизнь.       Она замерла. Не обернулась. Стояла спиной к нему, рука на ручке двери, готовая в любой момент нажать и исчезнуть, но не нажимала.       — Ты мне всегда нравилась, — сказал он.       Тишина. Такая густая, что слышно было, как за стеной, через две комнаты, всё ещё орет та девка. Слышно было, как где-то далеко играет бас, как стучит её собственное сердце — гулко, тяжело, почти выпрыгивая из груди.       — Что? — выдохнула она.       Это слово вырвалось само. В нём было всё — недоверие, насмешка, боль и крошечная, зародышевая надежда, которую она тут же задавила.       — В школе, — продолжал он. Голос срывался, хрипел, ломался, но он говорил, будто прорывался сквозь бетонную стену. — С самого начала. Ты мне нравилась. Всегда. Каждый день, каждую чёртову перемену.       Она медленно повернулась.       Он стоял перед ней — жалкий, с размазанной помадой на лице, босиком (когда успел снять ботинки?), в расстёгнутой рубашке, с безумными, влажными глазами. И говорил. Говорил правду. Это невозможно было сыграть. Невозможно было притвориться.       — Я просто… я был дураком, — выдохнул он. — Тупой, малолетний, трусливый дурак. Чхве и остальные — они бы меня затравили, если б узнали. Ты представляешь? «Минги влюбился в жирную» — это же приговор. Это на годы. Это хуже, чем быть лузером. Я хотел быть крутым. Я хотел, чтобы меня уважали. И вместо того, чтобы защищать тебя, я… я делал больно.       Он провёл рукой по лицу, размазывая её помаду ещё сильнее, делая себя похожим на клоуна.       — Потому что так было проще. Потому что когда ты нападаешь первым, никто не догадается, что на самом деле ты чувствуешь. Потому что я ненавидел себя за то, что ты мне нравишься, и срывал это на тебе. Каждый раз, когда я говорил гадость, я ненавидел себя всё сильнее. И не мог остановиться. Это как наркотик — делать больно тому, кого любишь, чтобы доказать себе, что ты не любишь.       Ёнсун смотрела на него.       В голове было пусто. Совсем. Ни одной мысли. Только этот голос, эти слова, это лицо с разводами её помады.       — Идиот, — произнесла она тихо.       Но в этом слове не было злости. Только усталость и десять лет боли, которая вдруг обрела форму.       — Знаю, — кивнул он. — Чёртов идиот.       Она выдохнула и , наконец, отклеилась от двери.       — Я не прошу простить меня за всё, — продолжал Минги.       Его голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот, который срывался на каждом слове. Он стоял перед ней босиком на грязном полу, в расстёгнутой рубашке, с разводами её помады на лице, и даже не пытался вытереться. Будто хотел, чтобы эти следы остались. Как напоминание. Клеймо.       — Я знаю, что я тот еще ублюдок, — выдохнул он. — Я знаю, что не заслуживаю даже права стоять перед тобой. Но я хочу, чтобы ты знала. Я не просто так тебя трогал сегодня. Не просто так трахал, как последнюю шлюху у стены.       Она вздрогнула от его слов, но он не остановился.       — Я трогал тебя, потому что ты красивая. Ёнсун, ты всегда была такой красивой, черт возьми! Когда ты вошла в этот гребаный туалет в красном платье, у меня перехватило дыхание. Когда ты встала передо мной на колени и взяла в рот, я чуть не кончил сразу, как малолетка. Ты завела меня так, как никто и никогда не заводил. Ни одна из тех дурацких девок в коротких юбках, ни моя бывшая, с которой я прожил целых пять лет, — никто!       Он шагнул ближе. Осторожно. Медленно. Будто подходил к дикой кошке, которая могла в любой момент выпустить когти. Между ними оставался метр. Потом полметра. Он остановился, не смея коснуться.       — Мне было плевать, кто под маской, — сказал он тихо. — Понимаешь? Абсолютно плевать. Ты могла быть кем угодно — официанткой, училкой, дочерью маминой подруги, да хоть маньячкой с топором в сумочке. Мне нравилась ты. То, как ты двигалась. Как смотрела. Как брала контроль в свои руки. Как заставляла меня терять голову.       Он провёл рукой по лицу, размазывая помаду ещё сильнее, и горько усмехнулся.       — А когда я узнал тебя... когда ты сняла маску, и я увидел твои глаза... я подумал — вот она, судьба. Судьба блять! Судьба, которая даёт мне второй шанс. Которую я не заслуживаю, но она смотрит на меня сейчас с порога и решает, уйти или остаться.       Его глаза блестели. То ли от алкоголя, то ли от того, что он изо всех сил пытался не разрыдаться, как мальчишка.       — Ёнсун.       Её имя прозвучало как молитва. Как последний выдох утопающего перед тем, как он испустит дух.       — Я пойму, если ты сейчас уйдёшь. Честно. Имеешь полное право. Я десять лет делал твою жизнь невыносимой. Я не имею права даже дышать с тобой одним воздухом. Но если есть хотя бы один шанс из тысячи... один грёбаный шанс на миллион...       Он сглотнул. Кадык дёрнулся, выдавая напряжение.       — Может, сходим на свидание? Настоящее. Не пьяное. Не грязное. Без масок и диванов. Я хочу узнать тебя. Не ту, из школы, которую я дразнил, чтобы скрыть, как сильно ты мне нравишься и не ту, в красном платье, которая свела меня с ума за одну ночь. А тебя. Настоящую. Если ты позволишь.       Тишина.       За стеной всё ещё орала та девка, где-то далеко играла музыка, в коридоре кто-то громко заржал и тут же заткнулся. Но в этом красном полумраке было так тихо, что Ёнсун слышала, как бьётся её собственное сердце. И его — тоже. Гулко, часто, испуганно.       Она смотрела на него долго. Очень долго. В голове проносились картинки, одна за другой, как в замедленной съёмке, как в предсмертном марафоне.       Он в третьем классе, с наглой улыбкой приклеивает жвачку ей на волосы, и мама потом выстригает этот дурацкий клок ножницами.       Он в столовой, съедает её кимбап и говорит: «Ты толстая, тебе надо похудеть», а Чхве ржёт за спиной.       Он в восьмом классе, дёргает за край её дурацкого балахона: «Ты чего прячешься, колобок? Всё равно видно».       Он в девятом, с Чхве, и этот голос: «Свинья», и его взгляд — странный, нечитаемый, который она тогда не поняла.       А рядом — другие картинки.       Его руки на её талии сегодня. Жёсткие, настойчивые и собственнические.       Его губы на её шее — горячие, влажные, кусающие до синяков.       Его глаза, когда он кончал, глядя на неё сверху вниз — мутные, расширенные, безумные.       Он на коленях перед ней сейчас — жалкий, размазанный, с красными дорожками её помады на лице, с мокрыми глазами, с голосом, полным такой отчаянной мольбы, что у неё сжимается сердце.       Десять лет боли. Десять лет ненависти. Десять лет попыток стать другой, похудеть, спрятаться, исчезнуть, стать невидимкой, чтобы такие, как он, не смеялись.       И одна ночь, которая перевернула всё. Потому что он узнал её, и ему было плевать на маску. Он всё равно её хотел. А прямо сейчас он стоял перед ней на коленях и просил шанс.       — Ты идиот, — сказала она наконец. Голос дрогнул. Чуть-чуть, самую малость, но в тишине комнаты это было слышно отчётливо, как выстрел.       Минги не улыбнулся. Не выдохнул с облегчением. Просто кивнул.       — Знаю.       Он смотрел на неё — уже не с колен, а просто стоя в полуметре, но в его глазах всё ещё было то самое выражение. Щенок, который нашкодил и ждёт, выгонят его на мороз или оставят дома.       Она выдохнула.       Воздух вышел из лёгких медленно, со свистом, унося с собой часть напряжения, часть боли, часть десяти лет ненависти. Не всю. Не целиком. Но достаточно, чтобы сделать шаг.       Пальцы разжались, отпуская ручку. Холодный металл больше не был спасением. Спасение было здесь, перед ней — в этом идиоте с размазанной помадой на лице и безумными глазами.       — Во сколько?