Глава 2
— До Лондона, — сказала Гермиона. — Один билет.
— Восемь фунтов пятьдесят, — женщина протянула руку, не глядя.
Гермиона отсчитала деньги — те самые, которые копила месяцами, откладывая по несколько монет из тех, что изредка давала Молли «на карманные расходы». Восемь фунтов пятьдесят туда, тридцать семь останется. На первое время хватит. Она взяла билет и вышла на перрон. Поезд должен был прийти через сорок минут. Она села на скамейку, положила рюкзак рядом и просто смотрела на небо. Небо было серое, лондонское, обещающее дождь. Но ей казалось, что оно самое красивое в мире. В поезде она сидела у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Вагон был почти пустой — только старушка с корзиной, читающая любовный роман, да молодой парень в наушниках, отбивающий ритм ногой. За окном проплывали поля, деревья, маленькие деревушки с церквушками и коровами. Гермиона смотрела на всё это и пыталась понять, что она чувствует. Пустоту? Облегчение? Страх? Всё вместе. И ничего. Она вспомнила, как чистила картошку. Ледяная вода, красные руки, тупой нож. Рон сидел рядом, жевал яблоко и говорил о свадьбе. Молли командовала из-за плиты. Гарри молчал, глядя в стену. А теперь она сидит в поезде, и никто не знает, где она. Никто не ищет её. Никто не ждёт.Я свободна, — подумала она. — Я наконец-то свободна.
Но почему-то от этой мысли хотелось плакать. Поезд прибыл на вокзал Паддингтон в половине одиннадцатого утра. Гермиона вышла на перрон и на мгновение замерла, оглушённая. Вокзал гудел, как растревоженный улей. Тысячи людей спешили по своим делам, сталкивались, обходили друг друга, не глядя по сторонам. Громкоговоритель объявлял отправление поездов, где-то играла уличная музыка, пахло кофе, выпечкой, дизельным топливом и тысячей других запахов, смешанных в один — запах большого города. Гермиона стояла посреди этого хаоса, сжимая лямку рюкзака, и чувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Они не знают. Никто из них не знает, кто я. Для них я — просто девушка с рюкзаком. Ещё одна. Тысячная. Никто. Толпа подхватила её и понесла к выходу. Она позволила себя нести. Первые три часа она просто бродила по улицам. Без карты, без цели, без направления. Она смотрела на витрины магазинов, на людей, на автобусы, на всё это кипящее море жизни, в котором можно было утонуть и не найтись. Это было прекрасно. Она заходила в маленькие магазинчики, рассматривала вещи, которые никогда не сможет купить. Стояла у витрин с одеждой и представляла, как примеряет эти платья — не мантию, не школьную форму, а просто красивое платье, как у обычных девушек. Заходила в книжные и проводила пальцами по корешкам — маггловские книги, без магии, без заклинаний, просто истории о людях. Около трёх часов дня голод напомнил о себе. Она зашла в маленькую пекарню, купила самый дешёвый круассан и чай. Четыре фунта. Дорого. Очень дорого. Она сидела у окна, жевала круассан, запивала его горячим чаем и смотрела на прохожих. Мимо шли люди. Кто-то спешил, кто-то болтал по телефону, кто-то тащил тяжёлые сумки. Никто не смотрел на неё. Никто не спрашивал, кто она и откуда. Она была невидимкой.Это странно, — думала она. — Всю жизнь я хотела, чтобы меня замечали. Чтобы ценили мой ум, мои достижения. А теперь я хочу только одного — чтобы меня не замечали.
Она допила чай, вытерла губы бумажной салфеткой и вышла на улицу. К вечеру ноги начали гудеть, а оптимизм — угасать. Она обошла три гостиницы. Первая просила шестьдесят фунтов за ночь. Вторая — сорок пять. Третья, хостел, — двадцать пять за койку в общей комнате на десять человек. Гермиона стояла у входа в хостел, смотрела на обшарпанную дверь и пыталась представить, как будет спать в одной комнате с девятью незнакомыми людьми. Среди них могли быть мужчины. Пьяные. Агрессивные. Она вспомнила руки Рона на своём теле и вздрогнула.— Нет, — сказала она вслух. — Только не это.
Она уже почти развернулась, чтобы уйти, когда взгляд упал на столб, прямо у входа. Там, приклеенное скотчем, висело мятое объявление, написанное от руки корявым почерком:СДАЁТСЯ КОМНАТА. 25 ФУНТОВ В НЕДЕЛЮ. ЖЕНЩ. ТЕЛ. 020 7946 0832
Гермиона перечитала три раза, чтобы убедиться, что ей не кажется. Двадцать пять в неделю, а не за ночь. Она выдохнула, нашла глазами телефон-автомат на углу и побежала к нему, сжимая в руке последнюю мелочь. Женский голос с хрипотцой ответил после пятого гудка:— Алло?
— Здравствуйте, я по поводу комнаты... — начала Гермиона, запыхавшись.
— Свободна, — перебил голос. — Приходи через час. Кентиш-таун, Лонсдейл-сквер, дом 12, цокольный этаж. Спросишь миссис Бейкер.
Короткие гудки. Гермиона ещё секунду слушала тишину, потом повесила трубку. Час у неё был. Она нашла на карте Кентиш-таун — это оказалось довольно далеко, но на метро можно доехать. Лонсдейл-сквер оказался тихим райончиком с обшарпанными домами и облезлыми деревьями. Дом 12 стоял в глубине двора, за мусорными баками. Цокольный этаж — это была дверь прямо под крыльцом, с табличкой «Чёрный ход» и припиской от руки: «Звонить громко». Гермиона позвонила. Дверь открыла женщина лет шестидесяти, толстая, в цветастом халате и бигудях. Во рту у неё дымилась сигарета, от которой она щурилась, разглядывая гостью. От неё пахло табаком, дешёвыми духами и ещё чем-то неуловимо кислым.— Ты звонила?
— Да, миссис Бейкер. Я по поводу комнаты.
Женщина окинула её взглядом с ног до головы. Оценила рюкзак, потрёпанные джинсы, усталое лицо. Задержала взгляд на руках — красных, обветренных, с мелкими порезами.— Студентка?
— Да, — соврала Гермиона. Легко, впервые в жизни легко.
— Проходи. Только обувь снимай, я полы мыла.
Внутри пахло кошками. Этот запах — кислый, тяжёлый, липкий — пропитал всё: стены, пол, мебель. Гермиона сжала губы, стараясь не дышать глубоко. Коридор был узкий, заставленный коробками с надписями «хлам» и «на выброс». Миссис Бейкер шла впереди, шлёпая тапками, и говорила, не оборачиваясь:— Комната маленькая, но чистая. Туалет и душ общие, в конце коридора. Кухня тоже общая, но я не люблю, когда готовят по ночам. Соседи тихие, одна женщина с ребёнком, да старик наверху. Шума не будет. Плата вперёд, залог две недели.
Она открыла дверь в конце коридора и посторонилась. Гермиона вошла. Комната оказалась меньше, чем её кладовка в Норе. Узкая, как пенал, с одним окном под самым потолком — таким маленьким, что через него было видно только асфальт и ноги прохожих. У стены стояла кровать с продавленным матрасом, покрытая выцветшим покрывалом в цветочек. Рядом — покосившийся шкаф с одной дверцей, старый письменный стол, на котором стояла лампа без абажура, и стул, шатающийся на одну ножку. В углу — раковина с подтёками ржавчины и капающим краном.— Вода есть, горячая бывает по утрам, если повезёт, — сказала миссис Бейкер из-за спины. — Берёшь?
Гермиона смотрела на эту комнату. На сырое пятно на потолке, похожее на карту. На облезлую краску на подоконнике. На запах кошек, который, кажется, въелся в стены навсегда. На капающий кран — кап, кап, кап.— Беру, — сказала она.
Миссис Бейкер кивнула, протянула пухлую ладонь с обкусанными ногтями.— Двадцать пять за неделю плюс пятьдесят залог. С тебя семьдесят пять.
Гермиона расстегнула рюкзак, достала деньги. Отсчитала — семьдесят пять фунтов. Осталось двенадцать. На еду. На жизнь. На то, чтобы продержаться. Миссис Бейкер спрятала купюры в карман халата, даже не пересчитав.— Чай будешь? — спросила она. — У меня «ПГ Типс» заварен.
— Спасибо, — ответила Гермиона. — Я потом.
Миссис Бейкер пожала плечами и вышла, оставив дверь открытой. Её шлёпающие шаги затихли в конце коридора. Гермиона опустила рюкзак на пол. Села на кровать. Матрас жалобно скрипнул под ней, пружины впились в спину. Она посмотрела на окно — там, за стеклом, мелькали ноги прохожих. Туфли, кроссовки, ботинки, сандалии. Люди шли по своим делам, не подозревая, что под их ногами, в полуподвале, сидит девушка, которая смотрит на них и пытается понять, что она чувствует. Она прислушалась к себе. В груди было пусто. Но это была не та пустота, что в Норе — выжженная, больная, мёртвая. Это была чистая пустота. Как в комнате, из которой вынесли всю старую мебель. Можно занести новую. Это лучше, чем Нора, — подумала она. — Там пахло чужой жизнью. Здесь пахнет свободой. Она легла на кровать, не раздеваясь. Пружины впивались в спину, подушка пахла чужим потом, где-то за стеной лаяла собака, наверху топали — женщина с ребёнком, наверное. Гермиона улыбнулась. Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на спине, смотрела на сырое пятно на потолке, слушала, как живёт этот дом. Сверху — шаги, потом лёгкие, детские. Где-то за стеной скрипела кровать. С улицы доносился шум машин, редкие голоса прохожих, лай той самой собаки. Она лежала и слушала эту симфонию обычной жизни. Никто не храпел за стеной. Никто не мог войти без стука. Никто не положит руку на колено.Я одна, — думала она. — Впервые в жизни по-настоящему одна.
Она провела рукой по шершавому покрывалу. Это было её покрывало. Её кровать. Её комната. Её жизнь. Это страшно. Это прекрасно. За окном мелькнули фары проезжающей машины, на секунду осветив потолок. Сырое пятно на миг стало похоже на ту самую карту — карту побега из Норы.Трещины больше нет, — подумала Гермиона. — Я ушла от неё. От всех трещин.
Она закрыла глаза и уснула — впервые за долгое время без снов. ——— Проснулась она от холода. Одеяло было тонкое, байковое, с катышками, а батарея под окном еле тёплая. За ночь она замёрзла так, что зубы стучали. Гермиона села на кровати, растирая руки, и посмотрела на часы — половина девятого. Она проспала почти двенадцать часов. В коридоре было тихо. Она взяла полотенце, мыло, зубную щётку — всё, что у неё было — и пошла искать ванную. Ванная оказалась в конце коридора, напротив её двери. Маленькая, тесная комната с облупившейся плиткой, ржавым душем без шторки и зеркалом в таких потёках, что в него почти ничего не было видно. Гермиона открыла кран, подставила руку. Вода потекла ледяная. Знакомо. Она умылась, почистила зубы, глядя на себя в мутное зеркало. На неё смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами, впалыми щеками и спутанными волосами. Но в глазах появилось что-то новое. Живое.В Норе вода тоже была ледяная, — подумала она. — Но там была Молли, которая командовала. Здесь командую я.
Она улыбнулась своему отражению. Вернувшись в комнату, она пересчитала деньги. Двенадцать фунтов. Три купюры по пять и горсть мелочи. Она пересчитала три раза, надеясь, что ошиблась. Не ошиблась. Двенадцать фунтов, — подумала она. — Через три дня платить за комнату. Двадцать пять фунтов. Она смотрела на деньги и чувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Та самая, которую она научилась не замечать ещё в Норе. Я не знаю, что делать. Я никогда не знала, что такое голод. Скоро узнаю. Она оделась и вышла на улицу. День был серый, лондонский — моросил мелкий дождь, но Гермиона не пряталась. Она шла по улицам, заглядывая в окна кафе, закусочных, маленьких магазинчиков. Везде висели объявления: «Требуется персонал». Везде она заходила и везде слышала одно и то же. Первое кафе — маленькое, итальянское, пахнет кофе и выпечкой. Хозяйка — полная женщина с усиками, говорит с акцентом.— Резюме есть?
— Нет.
— Опыт работы?
— Нет.
— Документы?
— Я... потеряла.
Женщина смотрит на неё с подозрением, качает головой.— Извини, без документов не могу.
Второе кафе — сетевое, стерильное, с пластиковыми столиками. Менеджер — молодой парень в очках, усталый.— Резюме?
— Нет.
— Опыт?
— Нет.
— Рекомендации?
— Нет.
— Без опыта даже не суйся, — говорит он и отворачивается к кассе.
Третье — маленькая закусочная на углу. Хозяин — пожилой мужчина с седой бородой, в заляпанном фартуке.— Документы есть?
— Я... не совсем.
— Тогда ничем не могу помочь.
К четырём часам она вымокла под дождём, замёрзла так, что руки тряслись, и была готова сдаться. Она сидела на скамейке в каком-то скверике, смотрела на голубей, которые дрались за кусок хлеба, брошенный кем-то, и думала. Я Гермиона Грейнджер, самая блестящая ведьма своего поколения. Я расшифровала тайну крестражей. Я выжила в лесу. Я смотрела в глаза Волондеморту и не моргала. А меня не берут мыть посуду, потому что нет резюме. Голуби дрались. Один, самый наглый, отобрал хлеб у остальных и улетел на дерево, где его никто не мог достать.Хотя бы у голубей всё понятно, — подумала Гермиона. — Выживает сильнейший. А я кто?
Она обошла ещё три места. Везде отказ. В последнем — маленькой закусочной на углу, где пахло жареным луком и жиром, — ей сказали: «Приходи завтра, может, освободится место». Она вышла, и дождь усилился. Холодные капли стекали за воротник, волосы прилипли ко лбу, по спине бежали ледяные ручейки. Гермиона стояла под козырьком, смотрела на прохожих, которые спешили по своим делам, и чувствовала себя невидимкой.Я никто, — подумала она. — Здесь я действительно никто. И это почему-то легче, чем быть «девушкой Рона».
Она постояла ещё минуту, потом шагнула под дождь и пошла к метро. Вернувшись в комнату, она первым делом вытряхнула содержимое рюкзака на кровать. Вещи были сырые, пахли дождём. Она разложила их на стуле, на спинке кровати, на подоконнике — сушиться. Потом достала остатки хлеба, купленного утром, отломила маленький кусочек и медленно, очень медленно съела, стараясь растянуть удовольствие. Потом легла на кровать, свернувшись калачиком, и закрыла глаза. За стеной лаяла собака. Наверху топал ребёнок. Где-то играла музыка — сосед включил радио. Гермиона лежала и слушала, как дышит этот город. Город, в котором она была никем. Город, который мог её съесть.Я не сдамся, — подумала она. — Я выжила в лесу. Я выживу и здесь.
Но мысль прозвучала неубедительно, даже для неё самой. На следующий день она проснулась с твёрдым решением: она найдёт работу. Во что бы то ни стало. Она обошла ещё пять мест. Везде отказ. В четвёртом ей сказали, что место посудомойки занято, но можно оставить номер, если что. Она оставила — хотя номера у неё не было. К полудню она выдохлась, замёрзла и промокла снова. Дождь в Лондоне, кажется, шёл всегда. Она зашла в маленькое кафе на углу, просто чтобы согреться. Кафе называлось «Molly's». Гермиона увидела вывеску и горько усмехнулась. Даже здесь, в маггловском Лондоне, от Молли не скрыться. Внутри было чисто, уютно и пахло выпечкой так, что у неё засосало под ложечкой. Несколько столиков были заняты — офисные работники обедали, старушка пила чай с пирожным, парень с ноутбуком строчил что-то, попивая кофе. За стойкой стоял мужчина лет пятидесяти, лысоватый, с добрыми глазами и фартуком, перепачканным мукой. Он заметил её, улыбнулся.— Заходи, заходи, не стой на холоде. Что будешь?
Гермиона подошла к стойке. Цены были написаны мелом на доске. Самый дешёвый чай — полтора фунта. У неё оставалось десять.— Чай, пожалуйста, — сказала она. — Самый простой.
Мужчина налил чай, пододвинул к ней.— Ты местная? Что-то я тебя раньше не видел.
— Я недавно, — ответила Гермиона, грея руки о кружку. — Ищу работу.
— А кем работала раньше?
Она замялась. Что она могла сказать? Что была героиней войны? Что чистила картошку в доме своей «почти семьи»? Что сбежала оттуда, потому что её считали вещью?— Никем, — сказала она наконец. — То есть... я помогала по дому. А так... учёба.
Мужчина смотрел на неё внимательно, но без того давящего взгляда, к которому она привыкла. В его глазах было что-то тёплое, усталое, но доброе.— Документы есть?
— Не совсем. Я... потеряла.
Она ждала, что сейчас он скажет «тогда ничем не могу помочь» и укажет на дверь. Но он только вздохнул.— Трудные времена?
Гермиона кивнула. Она не могла говорить — в горле стоял комок. Мужчина помолчал, глядя на неё. Потом сказал:— Мне нужен помощник на кухню. Посуду мыть, убирать, иногда овощи чистить. Платю пять фунтов в час, наличными, без налогов. Справишься?
Гермиона смотрела на него и не верила. Она моргнула раз, другой. Мужчина не исчезал.— Я... да. Да, справлюсь.
— Том, — он протянул руку через стойку. — Том Рейн. Кафе моё, тридцать лет уже. А тебя как звать?
— Гермиона.
— Странное имя, — он улыбнулся. — Но красивое. Ладно, Гермиона, сегодня можешь начать?
Она кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. Не от горя — от облегчения.— Сейчас дообедаю и начну.
— Есть хочешь? — Том уже доставал из-под стойки тарелку с супом. — На, поешь, за счёт заведения. Работник должен быть сытым.
Гермиона смотрела на тарелку горячего супа — картофельного, с плавающими кусочками мяса и зеленью — и глаза защипало. Давно, очень давно никто не кормил её просто так, без условий, без ожиданий.— Спасибо, — сказала она тихо.
— Не за что, — Том махнул рукой. — Ешь давай, потом фартук дам.
Она ела медленно, смакуя каждый глоток. Суп был горячий, солёный, такой домашний, что на глазах снова выступили слёзы. Она смахивала их украдкой, надеясь, что Том не заметит. Но Том, кажется, замечал всё. Он отошёл к другому концу стойки, делая вид, что занят кофемашиной, давая ей время.Спасибо, Том, — подумала она. — Спасибо тебе.
Она отработала шесть часов. Грязный фартук, гора посуды, руки в мыльной воде. Но вода — горячая! Впервые за долгое время горячая вода. Она мыла тарелки, кастрюли, сковородки, стаканы, и улыбалась. Том заглядывал на кухню, видел её улыбку и качал головой.— Ты чего лыбишься? — спросил он в четвёртый раз. — Работа тяжёлая.
— Вода горячая, — ответила она.
Том посмотрел на неё как на сумасшедшую, но ничего не сказал. Только хмыкнул и пошёл обратно в зал. К девяти вечера она вымоталась так, что руки тряслись. Но когда Том отсчитал ей тридцать фунтов — за шесть часов и аванс на завтра, — она чуть не расплакалась снова.— Завтра к двум приходи, — сказал он. — Будет много посуды. Выходные вообще кошмар, народ ломится.
— Приду, — пообещала Гермиона. — Обязательно.
Она вышла из кафе, сжимая деньги в кулаке. Улица встретила её холодом и моросящим дождём, но она ничего не замечала. Она шла и улыбалась, как сумасшедшая.Я заработала, — думала она. — Сама. Без магии. Без Уизли. Без всего. Это моё.
Вернувшись в комнату, она рухнула на кровать и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, первый настоящий сон за долгое время. ——— Дни потекли один за другим, серые, одинаковые, но почему-то не тягостные. Она просыпалась, умывалась ледяной водой, завтракала хлебом с чаем, шла на работу. Мыла посуду, улыбалась, когда Том приносил ей обед, слушала его рассказы о жене, которая умерла пять лет назад, о дочери, которая уехала в Австралию и звонит раз в год. Возвращалась домой, падала на кровать и спала до утра. Выходные были самыми тяжёлыми. Не физически — морально. В воскресенье она проснулась в десять утра и долго лежала, глядя на сырое пятно на потолке. Ей некуда было идти. Не с кем говорить. Она могла лежать так весь день, и никто бы не пришёл, не спросил, не позвал. Она встала, оделась и пошла гулять. Просто чтобы не лежать. Город в воскресенье был другой — медленный, ленивый, почти сонный. Магазины закрыты, людей на улицах мало. Она дошла до парка и села на скамейку. Перед ней играли дети. Мальчик лет пяти гонял мяч, девочка помладше пыталась поймать мыльные пузыри, которые пускал их отец. Мама сидела рядом с коляской, читала книгу. Обычная семья. Обычная жизнь.У них есть жизнь, — думала Гермиона. — Простая. У меня была война. А теперь что?
Она смотрела на эту семью и пыталась представить себя на месте той женщины. Не могла. Слишком чужой казалась эта картинка — спокойная, мирная, безопасная. К вечеру она вернулась в свою комнату. На углу, у телефонной будки, остановилась. Долго смотрела на аппарат. Можно позвонить... кому? Гарри? Если бы он заметил её уход — он бы нашёл её. У него есть все возможности. Аврорат, связи, магия. Значит, не заметил. Или ему всё равно. Рону? Смешно. Что она ему скажет? «Я ушла, потому что ты считал меня своей вещью»? Он не поймёт. Он обидится. Скажет, что она неблагодарная. Родителям? У них нет дочери. Она отошла от будки, поднялась в свою комнату, легла на кровать и долго смотрела в потолок.Я совсем одна, — думала она. — Впервые в жизни — совсем.
И это не плохо. Просто... странно. Она не заметила, когда слёзы потекли. Просто вдруг поняла, что щёки мокрые, а в подушку уже натекло. Она плакала тихо, чтобы никто не слышал — хотя кто мог услышать в этом полуподвале, где соседи не знали даже её имени? Плакала не от боли — от облегчения. От того, что можно наконец-то позволить себе плакать. Никто не спросит, почему. Никто не скажет «не ной». Никто не увидит.Я одна, — думала она сквозь слёзы. — И это хорошо. И это больно. И это моё.
Она плакала, пока не уснула. ——— На второй неделе она начала замечать людей. Тома — с его вечными рассказами о жене и дочери. Майка — молодого повара, который постоянно пытался с ней заговорить, шутил, подкалывал, спрашивал, откуда она. Она отвечала односложно, но постепенно привыкла к его присутствию.— Слушай, Гермиона... странное имя, кстати, — сказал он однажды в перерыве, когда они сидели в подсобке вдвоём. Том ушёл за продуктами, в кафе было тихо. — Ты откуда такая взялась?
— Из деревни, — ответила она.
— А, понятно. Деревенские они такие — тихие, загадочные. — Он отхлебнул чай из кружки. — А чё в Лондон приехала?
— Начать новую жизнь.
— Все хотят начать новую жизнь. — Майк усмехнулся. — Я вот из Манчестера приехал, тоже думал, тут золотые горы. А работаю посудомойкой и иногда пеку булочки. Мечтал быть актёром, представляешь? Театр, кино, слава. А теперь...
Он махнул рукой.— Но ничего. Живём.
Гермиона смотрела на него. Обычный парень. Немного наивный, немного смешной, с вечно перепачканными мукой руками. И в глазах — никакой тьмы. Никакой войны. Он не знает, что такое видеть смерть, — подумала она. — Не знает, что такое убивать. Не знает, что такое терять всех. Я завидую ему. После смены Майк догнал её на улице. Уже стемнело, горели фонари, моросил мелкий дождь.— Гермиона, подожди!
Она обернулась. Он подбежал, запыхавшись.— Слушай, может, в кино сходим? Или просто по пиву? Ты какая-то зажатая всё время, отдохнуть надо.
Она смотрела на него. Обычный парень. Добрые глаза, кривая улыбка, дешёвая куртка, которая плохо греет. Он стоял под дождём, ждал ответа, и в его глазах не было ничего, кроме простого человеческого желания — побыть с кем-то.Он хочет узнать меня, — поняла она. — Просто узнать. Без магии, без войны, без всего.
Я могла бы...
— Я не пью пиво, — сказала она.
— Ну чай, кофе. Посидим, поговорим.
Я могла бы... но не могу. Потому что я не умею быть нормальной. Потому что если я расскажу ему правду, он испугается. Если не расскажу — буду врать. А я устала врать.
— Извини, я устала. В другой раз.
Она быстро пошла прочь, не оборачиваясь. Майк остался стоять под фонарём, провожая её взглядом. Вернувшись в комнату, она долго сидела на кровати, глядя на свои руки.Он просто хотел пообщаться, — думала она. — Почему я сбежала?
Потому что боюсь? Или потому что не знаю, как быть нормальной?
Когда в последний раз я говорила с кем-то просто так, без причины, без войны, без ожиданий?
Она не могла вспомнить. ——— В пятницу, возвращаясь с работы поздно вечером, она увидела их. Двое парней, молодых, наглых, в спортивных костюмах. Они окружили девушку — совсем молоденькую, лет семнадцати, в школьной форме. Один схватил её за сумку, второй за руку.— Отпустите! — крикнула девушка. — Помогите!
Парни засмеялись. Прохожие обходили их стороной, отводили глаза. Гермиона замерла. Рука сама потянулась к рюкзаку, где под маггловскими вещами лежала палочка. Она нащупала её сквозь ткань — тёплую, гладкую, живую.Я могу помочь, — подумала она. — Одно заклинание — и они убегут.
Одно заклинание. Девушка вырвалась, побежала. Парни засмеялись ей вслед, потом заметили Гермиону, стоящую в тени.— Чё вылупилась?
Она молчала. Смотрела на них, сжимая палочку сквозь ткань рюкзака.— Иди отсюда, пока цела.
Она пошла. Быстро, почти бегом. Парни засмеялись за спиной. Вернувшись в комнату, она достала палочку. Долго сидела, глядя на неё. Тёплая, гладкая, живая. Часть её самой.— Люмос, — прошептала она.
Кончик палочки загорелся слабым светом. Тёплым, золотистым, живым. Она смотрела на этот свет, и по щекам текли слёзы.Я всё ещё волшебница, — думала она. — Я всё ещё существую. Эта маленькая искра — это я.
Она сидела так долго, глядя на свет, вспоминая Хогвартс, друзей, битвы, победы. Всё, что осталось в прошлом. Потом погасила свет и спрятала палочку под подушку.Я волшебница, — подумала она. — Но сегодня я не спасла ту девушку. Потому что боялась, что меня найдут.
Кем я становлюсь? ——— В воскресенье, через две недели после побега, она сидела на своей скамейке в парке. Закат разгорался за деревьями — оранжевый, розовый, фиолетовый. Красивый, как в тот вечер в саду, когда Рон показывал метлу. Рядом села старушка. Та самая, с хлебом для голубей. Она достала из пакета батон, начала крошить.— Красиво, да? — сказала она. — Я каждый вечер сюда прихожу. Голубей кормлю. Дома скучно одной.
Гермиона кивнула.— Я понимаю.
— Молодая ты, а понимаешь. — Старушка посмотрела на неё. — Тоже одна?
— Да.
— Ничего, не горюй. Одиночество — оно не навсегда. Это просто этап. Переживёшь.
Гермиона смотрела на неё. Простая женщина, простая мудрость. Без магии, без великих подвигов, без всего. Просто живёт, кормит голубей, ждёт внуков, которых нет.— Вы правы, — сказала Гермиона. — Это просто этап.
Она вернулась в комнату, когда уже стемнело. Легла на кровать, глядя в потолок. Сырое пятно сегодня было похоже на лицо — размытое, нечёткое, но узнаваемое.Я не знаю, кто я теперь, — думала она. — Без войны. Без магии. Без них.
Но, может, это и есть свобода? Не знать, кто ты. Иметь возможность стать кем угодно. Завтра будет новый день. Она пойдёт на работу. Том нальёт ей чай. Майк будет флиртовать. Она будет мыть посуду. Простая жизнь. Скучная. Обычная.И это прекрасно, — подумала она. — Этого достаточно.
Она закрыла глаза. А утром её разбудил звук открывающейся двери. Она не успела даже проснуться до конца — просто почувствовала холодный воздух из коридора, услышала шаги, слишком тяжёлые для миссис Бейкер. Открыла глаза. Над ней стояли двое. Мужчины в чёрном, с холодными лицами и пустыми глазами. Она хотела закричать, но один из них уже зажимал ей рот ладонью. Хотела схватить палочку из-под подушки — но второй перехватил руку, выкрутил её, заставил замереть от боли.— Не шумите, мисс Грейнджер, — сказал первый голосом, не терпящим возражений. — Одевайтесь. Вы едете с нами.
Она рванулась, попыталась ударить, укусить — но они были сильнее. Гораздо сильнее. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание померкло — сырое пятно на потолке. Ту самую карту, по которой она хотела сбежать. А потом — темнота.
