Глава 3
Я ослепла? — мелькнула паническая мысль. — Меня ослепили?
Сердце забилось быстрее, заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Она заставила себя дышать ровно. Нет. Если бы ослепили, она бы чувствовала боль в глазах — жжение, резь, что угодно. А здесь просто... темнота. Значит, помещение без окон. Или с окнами, но забитыми так, что свет не проникает. Она осторожно ощупала пространство вокруг себя. Слева — пустота, только каменный пол, шершавый, холодный, с мелкими трещинами, которые чувствовались подушечками пальцев. Справа — тоже пустота. Сзади — стена. Она провела по ней рукой — камень, грубый, необработанный, с выступами и впадинами. Холодный, как всё здесь. Пальцы скользили по нему, находя щербинки, сколы, места, где камень крошится под нажимом. Она подтянула колени к груди и обхватила их руками. Зубы уже стучали — мелко и противно. Она пыталась сжать челюсти, чтобы остановить эту дрожь, но не получалось — холод был сильнее. Он пробирался под одежду — ту самую старую футболку и джинсы, в которых она была, когда шла домой из кафе. Футболка была тонкая, застиранная до дыр, когда-то серая, а теперь выцветшая до непонятного цвета. Джинсы — тоже не спасали, они промёрзли насквозь и теперь только холодили кожу. Холод впивался в тело тысячами иголок — в спину, в ноги, в руки, в шею. Она сидела так несколько минут, прислушиваясь к себе и к тишине. Тишина была абсолютной — ни шороха, ни скрипа, ни даже дыхания кого-то ещё. Только её собственное сердце билось где-то в ушах — гулко, тяжело, как барабан.Где я? — думала она. — Как я сюда попала?
Воспоминания возвращались урывками, обрывками, как куски разорванной фотографии, которые нужно собрать в правильном порядке. Утро. Её комната в полуподвале. Сырое пятно на потолке, похожее на карту — она засыпала, глядя на него, и думала о том, как далеко ушла от Норы. Она спала — впервые за долгое время спокойно, без снов, просто провалилась в темноту и не видела ничего. А потом — звук. Резкий, грубый, врывающийся в сон. Дверь открывается. Холодный воздух из коридора касается лица. Шаги — слишком тяжёлые для миссис Бейкер, слишком уверенные, слишком чужие. Она не успела даже проснуться до конца. Веки всё ещё слипались, мозг ещё не обработал сигнал опасности, когда она почувствовала — над ней кто-то стоит. Она открыла глаза. Над ней стояли двое. Мужчины в чёрном, с холодными лицами и пустыми глазами. Она хотела закричать — но один из них уже зажимал ей рот ладонью. Рука была холодная, жёсткая, пахла табаком и чем-то ещё — металлом, может быть. Она рванулась, попыталась ударить, укусить — но вторая рука уже перехватила её запястье, выкрутила его, заставив замереть от боли. Резкой, острой, пронзившей всю руку до плеча.— Не шумите, мисс Грейнджер, — сказал первый голосом, не терпящим возражений. Голос был спокойный, даже скучающий, будто они занимались этим каждый день. — Одевайтесь. Вы едете с нами.
Она попыталась вырваться. Бросила всё тело в сторону, дёрнулась, лягнула ногой — попала во что-то мягкое, возможно в живот. Но второй даже не охнул, только перехватил её ногу, прижал к кровати.— Глупая, — сказал он. — Не рыпайся.
Она хотела закричать — но ладонь на рту только сильнее вжалась в губы, чуть не сломав зубы. Хотела схватить палочку из-под подушки — но руку держали мёртвой хваткой. Она смотрела в потолок — на сырое пятно, на ту самую карту, по которой она хотела сбежать от всего мира — и чувствовала, как сознание уплывает. Кто-то из них, третий, которого она даже не заметила, наклонился и прижал что-то к её лицу — тряпку, пропитанную чем-то сладким, приторным, отвратительным. Она пыталась задержать дыхание, но лёгкие уже горели, требовали воздуха, и она вдохнула. Сладкая вонь заполнила нос, горло, лёгкие. Комната поплыла перед глазами. Сырое пятно на потолке закружилось, раздвоилось, растроилось. А потом — темнота. И теперь она здесь. Гермиона сидела на циновке, обхватив колени, и пыталась собрать мысли в кучу. Сколько времени прошло? Час? Два? Пять? Она не знала. Часов у неё не было, солнца не было, только холод и тишина. Она встала. Ноги затекли, пришлось постоять, переждать, пока кровь снова побежит по венам. Потом она медленно пошла вдоль стены, ощупывая каждый камень. Стена тянулась бесконечно. Она прошла шагов двадцать в одну сторону — упёрлась в угол. Повернула — ещё двадцать шагов, ещё угол. Ещё двадцать — ещё угол. Комната была квадратной, метров пять на пять, не больше. Она обошла весь периметр, считая шаги, чтобы занять мозг хоть чем-то. Двадцать три шага в длину, двадцать один в ширину. Почти квадрат. В одном углу она наткнулась на дверь. Тяжёлую, деревянную, окованную железом. Она нащупала ручку — холодную, металлическую, гладкую от времени. Дёрнула. Заперто. Дёрнула сильнее — бесполезно. Она била в дверь кулаками, пока костяшки не заболели, — глухой звук, который никто не услышит. Кричать? Бесполезно. Стены слишком толстые, дверь слишком тяжёлая. В другом углу она нашла еще одну циновку. Тонкую, соломенную, брошенную прямо на пол. Села на неё — стало чуть теплее, но совсем чуть-чуть. Солома кололась сквозь джинсы, но это было лучше, чем голый камень. Она сидела и думала.Кто? Зачем? Почему я?
Ответов не было. Только холод и тишина. Она вспомнила тот взгляд на церемонии. Холодный, тяжёлый, оценивающий. Тогда она не знала, кто это был. Теперь, возможно, начинала догадываться. Она перебирала в голове варианты. Выкуп? У неё нет денег. Месть? Слишком сложно, слишком поздно. Рабство? Она слышала о тёмных семьях, которые держали личных слуг, связанных магическими контрактами. Может, им нужна моя голова? — подумала она. — Мой ум? Информация? Она не знала. И это незнание было хуже всего. Она встала, снова подошла к двери. Постучала — сначала тихо, потом громче. Прислушалась. Тишина. Вернулась к циновке, села. Снова встала, прошлась по кругу. Села. Встала. Так продолжалось, пока она не выбилась из сил. Тогда она легла на циновку, свернулась калачиком, обхватив себя руками, и закрыла глаза. Холод всё равно пробирал до костей, но она уже почти не чувствовала его. Мысли путались, сливались в один тягучий комок.Я выживу, — думала она, проваливаясь в забытьё. — Я всегда выживала. Выживу и сейчас.
Шаги она услышала задолго до того, как они приблизились. Сначала это был просто звук — далёкий, едва уловимый, похожий на отдалённый гром или шум дождя. Но чем дольше она вслушивалась, тем отчётливее понимала: это шаги. Тяжёлые, неторопливые, уверенные. Множество шагов — двое, может трое. Они приближались медленно, но неумолимо, как приближается поезд в метро — сначала гул, потом нарастающий стук, потом оглушительный грохот. Гермиона вжалась спиной в стену, подтянула колени к груди, стараясь стать как можно меньше. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках, в затылке, в кончиках пальцев. Она смотрела в темноту в ту сторону, откуда доносились шаги, хотя видеть всё равно ничего не могла. Шаги приближались. Она считала их. Раз, два, три, четыре... Чёткий ритм, без спешки, без суеты. Люди, которые шли к ней, знали, что она никуда не денется. Знали, что она ждёт. Знали, что боится. Им было всё равно. Она попыталась встать, чтобы встретить их стоя, а не на коленях. Ноги не слушались — затекли от долгого сидения на холодном камне, дрожали от холода и страха. Она заставила себя подняться, опираясь рукой о стену. Постояла, пережидая, пока кровь снова побежит по венам, пока перестанет кружиться голова. Шаги остановились у двери. Тишина. На секунду — может две — всё замерло. Гермиона затаила дыхание, вслушиваясь в эту тишину, пытаясь угадать, что будет дальше. Лязг засова. Металлический, резкий звук, от которого по коже побежали мурашки. Засов двигался медленно, со скрежетом, будто его не открывали годами. Потом — скрежет ключа в замке. Поворот. Ещё поворот. Щелчок. Дверь открылась. Свет ударил по глазам — яркий, беспощадный, ослепительный. После многих часов в абсолютной темноте даже самый слабый свет показался бы невыносимым, а этот был факельным, жёлтым, пляшущим, но таким ярким, что Гермиона зажмурилась и отвернулась, прикрывая лицо рукой. Она услышала шаги — уже рядом, совсем рядом. Тяжёлые ботинки по каменному полу. Они вошли в камеру, и свет факелов осветил пространство вокруг неё даже сквозь сжатые веки.— Вставай.
Голос грубый, безразличный. Мужской. В нём не было ни злости, ни насмешки, ни даже любопытства. Просто приказ. Один из многих, которые этот человек отдавал за свою жизнь. Гермиона открыла глаза. Над ней стояли двое. Мужчины в чёрном, с ничего не выражающими лицами. Охранники. Наёмники. Лица у них были такие, будто их вырезали из дерева — ни морщин, ни эмоций, ни мыслей. Пустые глаза смотрели сквозь неё, как сквозь пустое место. На них были чёрные мантии — простые, без гербов, без знаков отличия. Не маги? Маги, конечно маги — в таком месте не могло быть иначе. Но не чистокровные, не из семей. Просто наёмники, которых наняли для грязной работы.— Я сказал, вставай.
Голос не изменился, но в нём появилась сталь. Тот, кто говорил, не привык повторять дважды. Гермиона встала. Ноги подкашивались, колени дрожали так сильно, что она боялась упасть. Она заставила себя стоять прямо, расправила плечи, подняла голову. Если её будут убивать — она встретит смерть стоя. Если будут пытать — не доставит удовольствия видеть её страх. Мужчины смотрели на неё равнодушно. Один из них, тот, что говорил, кивнул на дверь.— Иди за нами. Без глупостей.
Они развернулись и вышли, даже не оглянувшись, не проверив, идёт ли она. Им было всё равно. Если бы она попыталась бежать — догнали бы. Если бы сопротивлялась — скрутили бы. Они знали своё дело. Гермиона пошла за ними. Коридоры тянулись бесконечной чередой — тёмные, каменные, с факелами на стенах. Пламя плясало, отбрасывая причудливые тени, которые тянулись к ней, как руки. Стены были сложены из грубого камня, кое-где покрытого плесенью, кое-где — пятнами сырости. Пол был ледяной, каждый шаг босыми ногами отдавался болью, но она старалась не думать об этом. Они шли долго. Поднимались по лестницам, спускались, поворачивали, снова поднимались. Гермиона пыталась запомнить дорогу, но лабиринт был слишком сложным, слишком запутанным. Она сбилась после третьего поворота. Потом камень сменился мрамором. Факелы — хрустальными светильниками, которые горели ровным, холодным светом. Стены стали гладкими, украшенными резьбой, картинами, гобеленами. Они вошли в другую часть дома — богатую, роскошную, обжитую. Портреты на стенах провожали её взглядами. Люди в старинных одеждах, с холодными, надменными лицами, смотрели на неё с высоты своих позолоченных рам. Кто-то кривил губы, кто-то отворачивался, кто-то шептался с соседями. Она слышала обрывки фраз:— Грязнокровка...
— Та самая, что была с Поттером...
— Смотрите, как одета...
— Привели всё-таки...
Гермиона шла, стараясь не смотреть на них. Смотрела прямо перед собой, на спины охранников.Я знаю, где я, — думала она. — Я знаю этот дом. Я была здесь один раз, во время войны.
Воспоминания нахлынули внезапно, как удар под дых. Подвал. Беллатриса. Нож у горла. Кровь на полу. Крик, который она не могла остановить. Страх, такой сильный, что подкашивались колени. Тогда её спасли. Тогда Добби... Ноги подкосились. Она споткнулась, чуть не упала, но удержалась, схватившись за стену. Охранники даже не обернулись.Теперь меня будут пытать снова? — подумала она. — Теперь меня никто не спасёт?
Она заставила себя идти дальше. Шаг за шагом. Дышать. Не думать. Они прошли через огромный зал с мраморными колоннами, через гостиную, где горел камин и стояла мягкая мебель, через картинную галерею, где портреты уже не просто шептались, а откровенно тыкали в неё пальцами. Потом остановились перед высокой дубовой дверью. Один из охранников постучал. Коротко, два раза.— Войдите, — раздалось изнутри.
Охранник открыл дверь, посторонился, пропуская её.— Заходи.
Дверь за спиной закрылась с глухим, тяжёлым стуком, от которого Гермиона вздрогнула всем телом. Звук эхом прокатился по огромному кабинету и затих где-то под высоким потолком, растворился в мягком шелесте огня и тиканье старинных часов. Она осталась одна с Люциусом Малфоем. В кабинете было тепло. После ледяного подвала это тепло казалось почти неестественным — оно окутывало кожу, проникало под промёрзшую одежду, заставляло мышцы расслабляться, хотя разум кричал об опасности. Огромный камин пылал, жадно пожирая поленья, которые, казалось, горели вечно, не сгорая до конца. Языки пламени плясали, отбрасывая причудливые тени на стены, обитые тёмным деревом, на тяжёлую резную мебель, на кожаные кресла, на книги в дорогих переплётах, которые теснились на полках от пола до потолка. Пахло дорогим табаком — тем самым, который курят только очень богатые люди, с нотками вишни и старого дерева. Пахло магией — старой, устоявшейся, въевшейся в стены за столетия. Пахло властью. В кресле у камина сидел Люциус Малфой. Он даже не повернул головы, когда она вошла. Сидел неподвижно, как статуя, глядя в огонь. Свет камина играл на его бледном лице, на длинных светлых волосах, на серебряном набалдашнике трости, которую он держал в руке, лениво поглаживая большим пальцем. Он был расслаблен — абсолютно, пугающе расслаблен. Будто у него была вся вечность в запасе. Будто она была не гостьей, не пленницей, а просто очередным пунктом в списке дел на сегодня. Охранники остановились за дверью. Гермиона слышала их дыхание — тяжёлое, ровное.— Оставьте нас, — сказал Люциус, не оборачиваясь.
Шаги удалились. Щелчок замка — тихий, но отчётливый. Тишина. Только треск огня и тиканье часов. И её собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое. Люциус медленно, очень медленно перевёл взгляд на неё. Изучал. Долго, пристально, без тени смущения. Его серые глаза скользили по ней сверху вниз и обратно, останавливаясь на деталях, которые она сама не замечала. На грязных, спутанных волосах. На босых ногах, посиневших от холода. На старой футболке, застиранной до дыр. На джинсах, которые помнили и лондонский подвал, и Нору, и ещё Бог знает что. На запёкшейся крови на затылке, которую она даже не могла видеть, но чувствовала — корка стягивала кожу, когда она поворачивала голову. Как изучают товар перед покупкой. Как оценивают лошадь на ярмарке — зубы, ноги, спину, прикус. Глаза его не выражали ничего — ни брезгливости, ни жалости, ни даже любопытства. Только холодная, расчётливая оценка.— Мисс Грейнджер, — сказал он наконец. Голос ровный, спокойный, без эмоций. — Садитесь.
Она не двинулась. Стояла у двери, прямая, как струна, вжавшись спиной в тяжёлое дерево. Руки сжаты в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Она запретила себе дрожать. Запретила себе отводить взгляд. Запретила себе показывать страх.— Я сказал, садитесь.
В голосе появился лёд. Тот самый, от которого когда-то у первокурсников подгибались колени. Тот самый, который она слышала на процессе, на слушаниях, в Министерстве — холодный, спокойный, не терпящий возражений. Голос человека, привыкшего, что ему подчиняются. Голос человека, который никогда не повторяет дважды. Гермиона заставила себя отлепиться от двери. Сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги почти не слушались — то ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. Она подошла к креслу напротив него и села — на самый край, прямая, как будто проглотила палку. Руки сжаты на коленях. Пальцы побелели от напряжения. Глаза смотрели прямо на него. Она запретила себе отводить взгляд. Люциус смотрел на неё долго. Очень долго. Тишина растягивалась, как резина, становясь всё тоньше, всё опаснее. Потом уголок его губ дрогнул — чуть-чуть, почти незаметно. Усмешка. Тонкая, холодная, хищная.— А вы изменились, мисс Грейнджер, — сказал он. В голосе появилось что-то новое — интерес. — Помню вас на процессе после войны... другая были. Более... живая, что ли. Глаза горели. Спорили, доказывали, пытались перекричать всех. А сейчас...
Он не договорил, но она поняла. Сейчас глаза были пустые. Выгоревшие. Мёртвые. Она молчала. Пальцы на коленях сжались ещё сильнее.— Вы знаете, где вы? — спросил Люциус.
— В Малфой-Мэноре, — ответила она. Голос не дрогнул. Она сама удивилась, как ровно он прозвучал.
— И не боитесь?
— А смысл?
Она пожала плечами. Жест получился усталым, почти безразличным. Пальцы на коленях чуть расслабились — она поймала себя на том, что слишком явно выдаёт напряжение, и заставила себя дышать ровнее.— Если вы хотели меня убить, я была бы уже мертва. Если пытать — пытали бы там, в подвале. Раз я здесь, значит, я вам зачем-то нужна.
Люциус смотрел на неё с интересом. Настоящим, живым интересом, который загорелся в его глазах, как огонь в камине.— Разумно, — сказал он. — Очень разумно. Именно за это я вас и выбрал.
Он взял со столика бокал с янтарной жидкостью, отпил глоток. Смаковал. Не спешил. Давал ей время — нервничать, думать, гадать. Гермиона ждала. Внутри всё сжалось в тугой комок, но она не позволяла себе дрожать. Не здесь. Не перед ним. Пальцы сами собой перебирали край футболки — она поймала себя на этом движении и заставила руки замереть.— Вы знаете, мисс Грейнджер, — продолжил Люциус, ставя бокал на столик, — я слежу за вами давно. Ещё с той церемонии в Министерстве. Вы помните церемонию, мисс Грейнджер?
Она помнила. Конечно, помнила. Выцветшее платье с чужого плеча, которое Молли надела на неё, потому что «своё слишком простое». Аплодисменты другим — Гарри, Рону, Невиллу. И тот взгляд из толпы — холодный, тяжёлый, оценивающий, от которого у неё по коже побежали мурашки.— Это были вы, — сказала она. Не спросила — утвердила.
— Я, — кивнул Люциус. — Стоял и смотрел. И думал: как же такую умную девочку довели до состояния пустого места? Как позволили уничтожить? Или вы сами позволили?
Гермиона отвела глаза. Впервые за весь разговор. Не выдержала. Посмотрела на огонь, на пляшущие языки пламени, на угли, тлеющие внизу. Пальцы снова начали перебирать край футболки — нервно, мелко.— Вот видите, — голос Люциуса стал мягче, но от этой мягкости по спине пробежал холодок. — Вы даже не защищаетесь. Не спорите. Не говорите, что я неправ. Значит, внутри вы уже мертвы. Или почти мертвы. И это... интересно.
Она подняла голову. Посмотрела ему прямо в глаза. Взяла себя в руки — физически, каждым мускулом.— Чего вы хотите, мистер Малфой? — спросила она. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Давайте без игр. Я устала. Я замёрзла. Я хочу знать, зачем я здесь.
Люциус смотрел на неё с интересом — как на зверька, который вдруг перестал бояться и показал зубы. В его глазах мелькнуло что-то — возможно одобрение, или предвкушение. Уголки губ снова дрогнули в той тонкой, хищной усмешке.— Хорошо, — сказал он. — Без игр.
Он встал. Движения его были плавными, экономичными, отточенными годами аристократического воспитания. Подошёл к столу — огромному, резному, заваленному бумагами и пергаментами. Взял один лист — плотный, с золотым тиснением. Вернулся. Протянул ей.— Это контракт. Читайте.
Гермиона взяла пергамент. Руки не дрожали. Странно — она ожидала, что будут. Но пальцы были твёрдыми, холодными, послушными. Она развернула лист, поднесла к свету камина. Контракт был составлен юридически безупречно. Сухим, чётким языком, без лишних эмоций. Она читала медленно, вчитываясь в каждое слово, каждую формулировку, каждый пункт. Люциус сел обратно в кресло, взял бокал, наблюдал за ней поверх его края. Она будет жить в Мэноре. Получать кров, питание, одежду. Небольшое жалованье — чисто символическое, двадцать галеонов в месяц. В её обязанности входит помощь Люциусу в делах — анализ информации, подготовка документов, участие в переговорах, сопровождение членов семьи на мероприятиях. Доступ к библиотеке. Доступ к лаборатории. Возможность обучения. Пункт за пунктом, строчка за строчкой. Разумно. Честно. Почти щедро. Почти. Она дошла до пункта семь и замерла. Пальцы, которые до этого спокойно держали пергамент, вдруг сжались сильнее. Край листа смялся под пальцами. Она заставила себя разжать руку, разгладить бумагу, перечитать снова. И снова. И ещё раз.«В отношениях с мистером Драко Малфоем подчиняться его требованиям полностью и беспрекословно, во всех аспектах, включая, но не ограничиваясь: распоряжения, указания, физический контакт, перемещения, вербальное общение. Отказ от выполнения требований мистера Малфоя рассматривается как нарушение контракта со всеми вытекающими последствиями».
Слова плыли перед глазами. Она перечитала их в четвёртый раз, пытаясь найти лазейку, двусмысленность, хоть что-то, что можно было бы оспорить. Но контракт был составлен безупречно. Юридически — железобетонно. Гермиона подняла глаза на Люциуса.— Что это значит?
Голос прозвучал глухо, но ровно. Она не позволила себе дрожать. Он смотрел на неё спокойно, без тени смущения. Отпил глоток из бокала, смакуя, наслаждаясь моментом.— Это значит, мисс Грейнджер, что вы будете принадлежать моему сыну. Начиная от действий и заканчивая словами. Вы будете делать всё, что он скажет. Выполнять всё беспрекословно. Без обсуждений, без возражений, без попыток манипулировать.
Тишина. Только треск огня и тиканье часов. Гермиона смотрела на него, и внутри неё что-то падало — медленно, тяжело, как камень на дно колодца.— Я не рабыня, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но твёрдо.
— В контракте не используется это слово, — Люциус усмехнулся той же тонкой, хищной усмешкой. — Юридически вы — наёмный сотрудник с особыми условиями. Но по факту... да. Вы будете делать то, что скажет Драко.
— А если я откажусь?
— Вы можете отказаться прямо сейчас. — Он сделал паузу, давая ей время осознать. Поставил бокал на столик, наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Прямо сейчас, мисс Грейнджер. Я не держу людей силой. Если вы скажете «нет» — вас отвезут обратно. В ваш подвал. В вашу нору. К вашим Уизли, которые не заметили, что вы ушли. К вашей работе в кафе, где вы моете посуду за пять фунтов в час. К вашей жизни, от которой вы сбежали, потому что она вас убивала.
Каждое слово падало на неё, как удар. Она сжимала пергамент в руках, и пальцы её дрожали — она не могла это контролировать. Край листа ходил ходуном.— Я предлагаю вам выход, мисс Грейнджер, — продолжил Люциус, и голос его стал мягче, вкрадчивее. — Не лёгкий. Не приятный. Но выход. Здесь у вас будет крыша над головой, еда, одежда, защита. Здесь у вас будет доступ к знаниям, о которых вы могли только мечтать. Здесь вы сможете стать кем-то, а не никем.
Гермиона молчала. Смотрела на контракт. Буквы плыли перед глазами.— Взамен, — продолжил Люциус, — вы получаете доступ к обучению. К знаниям, которые в магическом мире стоят дороже золота. Вы получите возможность работать с информацией, участвовать в делах семьи Малфой, со временем — помогать мне в политических вопросах. В целом, мисс Грейнджер, вы мне нужны именно за ваш ум. За вашу голову. За то, как вы умеете анализировать, думать, видеть то, что другие не видят.
— А Драко? — спросила она. Голос прозвучал хрипло. — Ему я зачем?
Люциус откинулся в кресле. Взял бокал, покрутил его в руках, глядя на игру света в янтарной жидкости.— Драко... — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Драко вы нужны для другого. Для развлечения. Для... воспитания. Для того, чтобы было над чем властвовать. Вы умны, вы сильны, вы не сломлены до конца. Это вызов. А Драко любит вызовы.
Он посмотрел на неё поверх бокала. В его глазах блеснул тот самый интерес — холодный, оценивающий, хищный.— Мой сын, мисс Грейнджер, тоже прошёл через войну. Он тоже видел смерть. Он тоже потерял иллюзии. И теперь ему нужно... хобби. Вы станете его хобби. Надеюсь, достаточно интересным, чтобы он не заскучал.
Гермиона смотрела на контракт. Пальцы продолжали дрожать, но она уже не пыталась это скрыть.Я буду вещью, — думала она. — Снова вещью. Но в Норе я была вещью бесплатно. Там я была девочкой Рона, домработницей Молли, жилеткой Гарри. Там я была никем.
Здесь мне хотя бы платят знаниями. Здесь есть шанс выбраться. Стать кем-то. Если выживу.
А если не выживу — какая разница? Я и так уже почти мертва.
Она подняла голову. Посмотрела Люциусу прямо в глаза.— Я хочу добавить пункт.
Люциус приподнял бровь. В его глазах мелькнуло удивление — и новый всплеск интереса.— Слушаю.
— Обучение. Не просто доступ к библиотеке, а полноценное обучение. Я хочу иметь право посещать любые курсы, любые лекции, любые тренинги, которые сочту нужными. За счёт семьи Малфой.
— Амбициозно, — усмехнулся Люциус. Но усмешка была одобрительной.
— Вы сказали, что я нужна вам за ум. Значит, ум должен развиваться. Иначе я быстро перестану быть полезной.
Люциус смотрел на неё долго. Очень долго. Потом кивнул — медленно, почти уважительно.— Разумно. Я добавлю.
Он взял перо, обмакнул в чернила и дописал несколько строк в конце контракта. Протянул ей обратно.— Что-то ещё?
— Срок. Я не хочу быть связанной вечно.
— Три года.
— Два.
— Два с половиной. — Он смотрел на неё с усмешкой. — И это моё последнее слово, мисс Грейнджер. Торговаться дальше я не намерен. Через два с половиной года вы свободны. Если, конечно, Драко не убедит вас остаться.
Гермиона посмотрела на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями, с въевшейся в складки кожи лондонской грязью. Руки, которые мыли посуду, чистили картошку, стирали носки. Руки, которые когда-то держали палочку и спасали мир.Я на дне, — подумала она. — Я отчаялась. Мне некуда идти. Здесь хотя бы тепло. Здесь хотя бы есть шанс.
Если я не подпишу — что меня ждёт? Лондон? Нора? Смерть от голода в подвале? Здесь хотя бы убьют быстро. Или не убьют. Кто знает.
Она подняла глаза.— Я подпишу.
Люциус протянул ей перо. Перо было тяжёлым. Холодным. Серебряным, с искусной резьбой на рукояти. Она взяла его и замерла на секунду, глядя на пустую строку внизу пергамента. Последняя строка. Последний шаг. Она поднесла перо к бумаге. Чернила блеснули на кончике. И подписала. Перо скользнуло по пергаменту. Чёрные линии сложились в имя. Гермиона Грейнджер. Она подписывала свою свободу. Второй раз в жизни — после того, как подписала её, кивнув Рону там, в гостиной, после битвы. Только тогда она не знала, что подписывает. А теперь знала. Она отложила перо. Посмотрела на свою подпись. Буквы расплывались перед глазами — то ли от усталости, то ли от слёз, которые она запретила себе лить. Люциус взял контракт, просмотрел, удовлетворённо кивнул. Спрятал в ящик стола, запер на ключ. Ключ убрал во внутренний карман мантии.— Отдельное соглашение с Драко, — сказал он, — вы подпишете позже. Когда он сочтёт нужным. А пока...
Он позвонил в колокольчик на столе. Серебряный звон разнёсся по кабинету. Дверь открылась. Вошла эльфийка — молодая, с огромными глазами, полными страха. Она была в набедренной повязке, дрожала, но старалась держаться прямо.— Типси проводит мисс, — прошептала она, не поднимая глаз.
Гермиона встала. Ноги подкосились, пришлось схватиться за подлокотник кресла. Она постояла секунду, пережидая головокружение, потом выпрямилась. На пороге обернулась.— Можно вопрос, мистер Малфой?
Он поднял глаза. В них всё ещё горел тот холодный, оценивающий интерес.— Можно.
— Почему я? Почему не кто-то другой? Не профессиональный секретарь, не...
Люциус усмехнулся. На этот раз усмешка была шире, почти довольная.— Потому что вы умны, мисс Грейнджер. Потому что вы выжили там, где многие сломались. Потому что из сломленных, но не добитых получаются лучшие слуги. — Он сделал паузу, и в глазах его блеснул тот самый хищный огонёк. — И потому что Драко будет с вами интересно. А мне нужно, чтобы моему сыну было интересно. Чтобы он не скучал. Чтобы он не думал о... лишнем.
Гермиона смотрела на него. Внутри было пусто.— Спокойной ночи, мистер Малфой, — сказала она.
— Спокойной ночи, мисс Грейнджер. Завтра вы познакомитесь с домом. И с моим сыном поближе.
Она вышла. Типси ждала в коридоре, дрожа, но готовая вести. Дверь за ней закрылась.Я подписала, — думала Гермиона. — Я подписала свою жизнь. Свою смерть. Своё будущее.
Теперь осталось только выжить.
Типси вела её по бесконечным коридорам, и Гермиона вдруг поняла, что впервые за всё время — с самого пробуждения в подвале — она может просто идти и смотреть, не думая о том, что будет через минуту. Страх никуда не делся, он сидел где-то глубоко внутри, сжавшись в тугой комок, но сейчас, когда самое страшное — разговор с Люциусом — осталось позади, организм позволил себе немного расслабиться. И она начала замечать. Ковры под ногами были такими толстыми и мягкими, что босые ступни утопали в них почти по щиколотку. Тёмно-бордовые, с замысловатым золотым узором, они тянулись бесконечной лентой, заглушая шаги. Стены были обиты тканью — зелёный шёлк с серебряной нитью, переливающийся в свете хрустальных светильников. Сами светильники свисали с высокого потолка через каждые несколько метров — тяжёлые, многорожковые, с хрустальными подвесками, которые дробили свет на тысячи маленьких радуг. Картины в золочёных рамах смотрели на неё с высоты. Не копии — оригиналы, она почему-то была в этом уверена. Пейзажи, портреты, сцены охоты — всё дышало стариной и деньгами, такими огромными, что они перестают быть просто деньгами и становятся чем-то другим. Воздухом. Водой. Самим существованием. Мраморные статуи в нишах — античные боги, нимфы, герои — белели в полумраке, и Гермиона поймала себя на том, что задерживает дыхание, проходя мимо. Ей казалось, что они смотрят на неё так же, как портреты — с холодным презрением, с высоты своего каменного величия. Типси шла впереди, не оборачиваясь. Маленькая, хрупкая, с огромными глазами, в которых плескалась та же смесь страха и преданности, что у всех домовых эльфов. Она была молодой — Гермиона только сейчас это заметила. Гладкая кожа, большие уши, ещё не отвисшие, как у старых эльфов, быстрые, почти грациозные движения. Наверное, она прислуживала в доме не так давно — может год, может два. Они остановились перед высокой дверью из тёмного дерева, украшенной резьбой — виноградная лоза, листья, какие-то геральдические символы. Типси толкнула её, отступила в сторону.— Комната мисс, — сказала она тихо. — Типси будет рядом, если мисс что-то понадобится. Типси живёт в комнатке за углом, мисс может позвать.
Гермиона вошла и замерла на пороге. Комната была огромна. Наверное, больше, чем весь полуподвал в Лондоне, вместе взятый. Высокий потолок с лепниной — ангелы, цветы, виноградные гроздья — терялся где-то в вышине. Стены были обиты тканью нежного кремового цвета с золотым тиснением. Первое, что бросилось в глаза — кровать. Она стояла в центре дальней стены, огромная, под балдахином из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости. Полог ниспадал мягкими складками, перехваченный золотыми шнурами. Сама кровать была такой широкой, что на ней могли бы поместиться пять человек. Резные столбики по углам, покрывало — шёлковое, стеганое, с вышитыми вензелями. Рядом с кроватью — шкаф. Огромный, красного дерева, до самого потолка, с резными дверцами и зеркалом во весь рост. Зеркало было таким чистым и ясным, что Гермиона увидела в нём своё отражение — грязную, растрёпанную фигуру в старой футболке и джинсах — и вздрогнула. Она выглядела как чужеродный предмет, случайно занесённый в эту роскошь. В другом углу, у окна, стоял туалетный столик. Серебряное трюмо с тремя створками, пушистый пуфик, обтянутый бархатом, и на столике — множество флакончиков, баночек, щёток, расчёсок. Всё новое, всё нетронутое, всё ждущее. Но комната на этом не заканчивалась. Дальше, за аркой, начиналась ещё одна часть — личная гостиная. Небольшой диванчик, обитый шёлком, два кресла, низкий столик из тёмного дерева. И камин — настоящий камин, в котором уже горел огонь, мягко потрескивая и отбрасывая тёплые блики на стены. На каминной полке — часы, канделябры, маленькая шкатулка. А ещё дальше — две двери. Одна, судя по всему, вела в ванную. Вторая — в маленькую личную библиотеку. Гермиона увидела корешки книг за стеклом и почувствовала, как сердце пропустило удар.— Ванная там, — Типси показала на первую дверь. — Вода горячая всегда. Там есть халаты, полотенца, всё, что нужно. Мисс хочет есть? Типси принесёт.
Гермиона смотрела на книги. Потом на камин. Потом на кровать. Голова кружилась.— Нет, — сказала она. — Спасибо. Не надо.
Типси поклонилась.— Типси будет рядом. Если мисс позовёт — Типси услышит.
Она вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна. Она стояла посреди этой огромной, роскошной комнаты и не могла двинуться с места. Слишком много. Слишком роскошно. Слишком... не её.Что я здесь делаю? — думала она. — Как я сюда попала?
Она медленно подошла к кровати. Протянула руку, коснулась покрывала. Шёлк. Настоящий шёлк. Холодный, гладкий, скользящий под пальцами. Она провела по нему ладонью — раз, другой, третий. Ощущение было почти нереальным. Села на край. Матрас мягко прогнулся под ней, принял, обнял. Как облако. Как будто она никогда не спала на жёстких матрасах в Норе, на продавленной кровати в лондонском подвале. Как будто это было в другой жизни. Она легла. Шёлковое покрывало скользнуло по щеке. Подушки — пуховые, огромные, их было так много, что можно было утонуть. Она лежала, глядя в балдахин над головой — тяжёлая ткань, собранная в складки, казалась облаком, нависшим прямо над ней.Что я сделала? — думала она. — Что я подписала?
Мысли ворочались тяжёло, как камни. Пункт семь. «Подчиняться его требованиям полностью и беспрекословно». Драко. Его холодные глаза, его пустой взгляд. Что он с ней сделает? Что потребует? Она зажмурилась, пытаясь не думать. Но мысли лезли.Я продала себя. Я подписала контракт, зная, что меня ждёт. Но у меня не было выбора. Или был выбор?
Она перебирала в голове варианты. Вернуться в Лондон — в сырой подвал, к миссис Бейкер, которая даже не заметит её исчезновения. К работе в кафе, где её максимум хватятся через неделю. К одиночеству, от которого сводило зубы. Вернуться в Нору? Смешно. К Рону, который считает её своей вещью. К Молли, которая видит в ней домработницу. К Гарри, который не замечает. Куда угодно? Некуда. Она открыла глаза. Встала. Подошла к окну. За огромным, от пола до потолка, окном расстилался тёмный парк. Луна висела высоко, заливая холодным светом деревья, дорожки, кусты. Где-то вдали темнел лес. Тишина была такой полной, что она слышала собственное сердце. Тишина. Не та, давящая, гулкая тишина подвала, от которой хотелось кричать. И не та, напряжённая тишина Норы, где в любой момент могла открыться дверь и войти кто-то с приказом. А просто... спокойная тишина. Тишина, в которой можно было дышать.Здесь безопасно, — подумала она вдруг. — Странно, но здесь безопасно. По крайней мере, пока.
Она отошла от окна, прошла в гостиную. Огонь в камине горел ровно, уютно, отбрасывая тёплые блики на диван, на кресла, на столик. Она опустилась в кресло, поджала ноги, обхватила колени руками. Смотрела на огонь.Я на дне, — думала она. — Я отчаялась. Мне некуда идти. Здесь хотя бы тепло. Здесь хотя бы есть шанс.
Если бы не подписала — что бы меня ждало? Голод? Холод? Смерть в подвале, которую никто не заметит?
Она провела рукой по подлокотнику кресла — бархат, мягкий, дорогой. Посмотрела на камин, на часы на полке, на книги за стеклом.Здесь хотя бы есть будущее. Даже если это будущее — клетка. Но в клетке можно выжить. Можно стать сильнее. Можно вырваться.
А можно и не вырваться. Но это потом.
Она встала, прошла к двери в ванную. Толкнула. Мрамор. Белый, с золотистыми прожилками мрамор — на полу, на стенах, на раковине. Огромная ванна на львиных лапах, в которой можно было плавать. Зеркала во всю стену, в которых отражалось сразу несколько Гермион — усталых, грязных, потерянных. Халат на крючке — пушистый, белый, явно дорогой. Полотенца — горы полотенец, сложенных стопками. Шампуни, мыло, масла — всё в хрустальных флаконах с серебряными крышечками. Она открыла кран. Вода полилась горячая — сразу горячая, не нужно было ждать, не нужно было экономить, не нужно было мыться ледяной водой, потому что кто-то извёл всю горячую. Она разделась. Скинула грязную футболку на пол, джинсы туда же. Осталась совсем одна, голая, в этом мраморном великолепии. Посмотрела на себя в зеркало. На неё смотрела чужая женщина. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами, с впалыми щеками, с запёкшейся кровью на затылке. Грязные волосы, обломанные ногти, синяки на бёдрах — она даже не помнила, откуда они. Она отвернулась и залезла в ванну. Вода обжигала. Но это было приятно — впервые за долгое, очень долгое время тепло проникало в каждую клеточку тела, смывало грязь, смывала усталость, смывала лондонскую сырость и норскую безнадёжность. Она закрыла глаза и откинула голову на бортик. Она лежала в ванне долго. Очень долго. Подливала горячую воду, когда та остывала. Смотрела на своё отражение в мраморной стене — оно расплывалось, искажалось, становилось незнакомым.Кто я теперь? — думала она. — Гермиона Грейнджер, героиня войны? Или Гермиона Грейнджер, собственность Малфоев? Или просто никто, который подписал контракт, потому что некуда было идти?
Ответа не было. Она вылезла, когда вода остыла совсем, а кожа сморщилась на пальцах. Закуталась в халат — мягкий, пушистый, пахнущий чем-то дорогим и чужим — и вернулась в комнату. Подошла к кровати. Откинула покрывало. Простыни были шёлковые, холодные, скользкие. Она легла, укрылась одеялом — лёгким, но тёплым. За окном всё так же светила луна. Где-то в парке крикнула сова. Она закрыла глаза. Но сон не шёл. Она ворочалась с боку на бок. Шёлк скользил под телом, подушки сбивались, одеяло то сползало, то становилось жарко. Мысли крутились в голове бесконечной каруселью.Что будет завтра? Что он потребует? Смогу ли я отказаться? А если нет — что тогда?
Тишина. Не давящая, не страшная — просто тишина. Только её дыхание и тихое потрескивание огня в камине за аркой. И эта тишина была... успокаивающей. Впервые за долгое время она могла слышать только себя.Здесь безопасно, — подумала она снова. — Странно, неправильно, но безопасно. Никто не войдёт без стука. Никто не положит руку на колено. Никто не будет командовать. Пока.
Она перевернулась на другой бок. Посмотрела на балдахин над головой. Ткань чуть колыхалась от невидимого движения воздуха.Я подписала, — думала она. — Поздно сомневаться. Теперь осталось только выжить. И стать сильнее. Настолько сильной, чтобы когда контракт закончится — уйти и никогда не оглядываться.
А если не закончится? Если я не выживу?
Она отогнала эту мысль. Не сейчас. Сейчас нужно спать. Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, первый настоящий сон за многие месяцы. Она проснулась от солнца. Не от крика петуха, который каждое утро разрывал тишину Норы, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Не от шума машин, которые грохотали за окном лондонского полуподвала, не давая забыть, что город жив и равнодушен. Не от холода, который пробирал до костей и заставлял просыпаться каждые полчаса, чтобы убедиться, что ты ещё жив. От солнца. Тёплые лучи падали на лицо сквозь неплотно задёрнутые шторы, ласково касались век, щек, губ. Это было так непривычно, так забыто, что она несколько секунд просто лежала, боясь открыть глаза, боясь, что это сон, что сейчас она проснётся в своём подвале или в Норе, и всё начнётся заново.Где я?
Память возвращалась медленно, кусочками, как картинки в калейдоскопе. Подвал. Холод. Шаги. Дверь. Свет. Люциус. Контракт. Пункт семь. Подпись. Гермиона открыла глаза. Над ней нависал балдахин — тяжёлый шёлк цвета слоновой кости, собранный в мягкие складки. Она перевела взгляд — лепнина на потолке, ангелы, цветы, виноградные гроздья. Всё на месте. Никуда не исчезло. Она села на кровати. Шёлковая простыня скользнула, обнажая плечо. Халат, в котором она спала, распахнулся. Она запахнула его, огляделась. Комната была залита солнцем. Лучи пробивались сквозь щели между портьерами, рисовали золотые полосы на паркете, на ковре, на резных ножках мебели. Пылинки танцевали в воздухе, и это было красиво — так красиво, что у неё защипало в глазах. На тумбочке у кровати стоял поднос. Серебряный кофейник, от которого поднимался лёгкий пар. Фарфоровая чашка с золотым ободком. Круассаны — румяные, рассыпчатые, с шоколадом, который чуть проступил на сгибах. Тарелка с фруктами — виноград, персики, клубника, такие яркие, что казались ненастоящими. Сыр, нарезанный тонкими ломтиками. Сок в хрустальном стакане, янтарный, с мякотью. И записка, приколотая к крахмальной салфетке.«Завтракайте. Типси придёт через час, чтобы проводить к мистеру Малфою».
Почерк аккуратный, старомодный, с завитушками — явно не эльф писал. Люциус? Или может Нарцисса? Гермиона взяла круассан. Он был тёплый — видимо, Типси принесла завтрак только что, пока она спала. Она откусила маленький кусочек. Мягкое, слоёное тесто таяло во рту, шоколад растекался по языку. Она зажмурилась.Когда я ела такое в последний раз?
Она не помнила. Может, в Хогвартсе, на пирах. Может, ещё до войны. В Норе еда была простой, сытной, но без изысков. В Лондоне она экономила на всём, покупала самое дешёвое. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек. Отпила кофе — настоящий, не растворимый, с пенкой и запахом ванили, какой она любила когда-то, в другой жизни. Взяла виноградину — сладкую, прохладную.Что я сделала, чтобы заслужить это? — думала она. — Или это плата? Плата за то, что я подписала?
Она посмотрела на свои руки. Чистые. После вчерашней ванны от них пахло мылом и кремом. Ногти — она вдруг заметила — были подпилены. Кто-то привёл их в порядок, пока она спала? Типси?Я даже не почувствовала. Спала так крепко, что не заметила, как кто-то трогал мои руки.
Мысль должна была испугать. Но почему-то не испугала. Может, потому что за последние месяцы к ней прикасались столько раз без спроса, что ещё одно прикосновение уже ничего не меняло. Может, потому что это прикосновение было заботливым, а не грубым. Она допила кофе, доела круассан, отодвинула поднос. Посмотрела на часы на каминной полке — половина девятого. Час у неё ещё есть. Она встала и пошла в ванную. Ванная встретила её всё тем же мраморным великолепием. Солнце заглядывало и сюда — через высокое матовое окно, разбиваясь на тысячи бликов в хрустальных флаконах. Гермиона подошла к раковине. Открыла кран — вода полилась тёплая, сразу, не нужно было ждать. Она умылась, чувствуя, как тепло разливается по лицу. Провела руками по щекам, по шее. Потом подняла глаза на зеркало. На неё смотрела женщина, которую она почти не узнавала. Бледная, да. Синяки под глазами — да, всё ещё здесь, тёмно-фиолетовые, как следы от ударов. Но что-то изменилось. Может, свет. Может, спокойствие в глазах, которого не было давно. Она подошла ближе к зеркалу. Рассмотрела себя. Длинные ресницы — всегда были её гордостью, хоть она и не пользовалась этим. Тонкие губы, чуть потрескавшиеся. Бледная кожа, на которой любой недостаток был виден сразу. Она открыла флаконы на полочке. Шампуни, бальзамы, кремы. И — косметика. Не много, но всё нужное. Тушь. Консиллер. Помада — не яркая, нежная, несколько оттенков. Она выбрала бледно-розовый блеск.Зачем? — спросила она себя. — Зачем ты это делаешь?
Ответа не было. Просто хотелось. Впервые за долгое время захотелось посмотреть на себя в зеркало и увидеть не затравленную, усталую девочку, а кого-то другого. Кого-то, кто ещё жив. Она выдавила немного консиллера на палец. Осторожно, лёгкими движениями начала вбивать его под глаза. Синяки посветлели, стали почти незаметными. Она наклонилась ближе к зеркалу — да, работает. Потом взяла тушь. Открыла, посмотрела на щёточку. Давно она этого не делала. В Хогвартсе, на четвёртом курсе, возможно, или когда они с Джинни красились перед Святочным балом. С тех пор — никогда. Она поднесла щёточку к ресницам. Провела раз, другой. Ресницы стали длиннее, темнее, пушистее. Она моргнула, глядя на себя. Глаза сразу стали выразительнее, ярче. Потом — блеск для губ. Бледно-розовый, почти прозрачный, с лёгким сиянием. Она провела им по губам, сжала их, размазывая. Губы заблестели, стали мягче, живее. Она отступила на шаг, посмотрела на себя в полный рост. Из зеркала на неё смотрела другая Гермиона. Не та, что чистила картошку в Норе, опустив глаза и мечтая провалиться сквозь землю. Не та, что спала в лондонском подвале, свернувшись калачиком, чтобы согреться. Не та, что мыла посуду в кафе, пряча руки от посетителей. На неё смотрела женщина. Уставшая, да. Но живая. С глазами, в которых что-то было. С губами, которые могли улыбнуться. С ресницами, которые делали взгляд глубже.— Кто ты? — прошептала она своему отражению.
Отражение молчало. Но впервые за долгое время молчание не было враждебным. Она вышла из ванной ровно через час. Волосы она просто расчесала — не стала ничего с ними делать, оставила мягкими волнами спадать на плечи. На ней был только халат. В комнате уже ждала Типси. Молодая эльфийка стояла у кровати, держа в руках стопку одежды. При виде Гермионы она низко поклонилась.— Доброе утро, мисс. Типси принесла одежду. Хозяин велел, чтобы мисс выглядела... подобающе.
Она разложила вещи на кровати. Тёмно-синее платье — простого кроя, но из явно дорогой ткани, с мелким незаметным узором. Чулки — шёлковые, в упаковке. Туфли — кожаные, на низком каблуке, удобные. И нижнее бельё — новое, в прозрачной упаковке, всё её размера.— Хозяин велел передать, что мисс может оставить свою старую одежду. — Типси покосилась на джинсы и футболку, валявшиеся на полу у кровати. — Типси выбросит.
Гермиона посмотрела на свои вещи. Дырявые джинсы, которые она купила в секонд-хенде за три фунта. Футболка, выцветшая до неузнаваемости, с пятнами, которые не отстирывались. Они пахли подвалом — сыростью, отчаянием, одиночеством. Они были частью её прошлой жизни. Той жизни, из которой она сбежала.— Выбрось, — сказала она.
Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Ни сожаления. Ни капли. Типси кивнула, подхватила вещи двумя пальцами, будто боялась испачкаться, и исчезла — с тихим хлопком, как все эльфы. Гермиона осталась одна. Посмотрела на одежду на кровати. Платье сидело идеально. Будто шили на неё, будто снимали мерки, пока она спала. Ткань мягко облегала фигуру, не стесняя движений. Длина — чуть ниже колена, приличная, но не старомодная. Рукав — три четверти, открывающий запястья. Туфли были впору — нигде не жали, не натирали. Чулки — шёлковые, гладкие, не те дешёвые, колючие, что она носила в Норе. Она оделась полностью, поправила подол, одёрнула рукава. Подошла к большому зеркалу на шкафу. Из зеркала на неё смотрела девушка в дорогом платье, с чистыми волосами, с глазами, в которых ещё читалась усталость, но уже не было той затравленности, что раньше. Губы блестели розовым. Ресницы были длинными и тёмными.— Кто ты? — прошептала она снова.
Отражение молчало. Но впервые за долгое время ей показалось, что она начинает узнавать эту девушку в зеркале. Или maybe просто привыкать к новой себе. Дверь тихо скрипнула. Типси вернулась.— Мисс готова? — спросила она. — Мистер Малфой ждёт в кабинете.
Гермиона кивнула. Вдохнула глубоко. Выдохнула.— Готова.
Она вышла за Типси в коридор, и дверь за ней закрылась. Первый день в новой жизни начался. Типси вела её по коридорам, и с каждым шагом Гермиона чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Оно было физическим — сжимало желудок, заставляло дыхание становиться поверхностным, ладони — влажными. Она сжала руки в кулаки, потом разжала. Пальцы дрожали.Это просто завтрак, — уговаривала она себя. — Ты уже подписала контракт. Хуже уже не будет.
Но где-то глубоко внутри, в том месте, где ещё жила надежда, кто-то шептал: «Будет. Обязательно будет». Типси остановилась перед высокими двойными дверьми, толкнула их, и Гермиона вошла в столовую. У неё перехватило дыхание. Зал был огромен — наверное, больше, чем вся гостиная в Норе, вместе взятая. Высоченный потолок терялся где-то в вышине, расписанный фресками с античными сценами. Огромные окна от пола до потолка выходили в парк, и утреннее солнце заливало комнату золотым светом, играя на хрустальных подвесках люстр. Стол из тёмного полированного дерева тянулся через весь зал. За ним свободно могли бы сесть человек двадцать, но сегодня он был накрыт всего на две персоны — во главе и справа от него, через два пустующих стула. Белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, серебряные приборы, фарфоровые тарелки с золотым ободком — всё сияло чистотой и дороговизной. На стенах висели портреты. Малфои. Много поколений — мужчины с холодными глазами и тонкими губами, женщины с высокомерными улыбками и безупречными причёсками. Они смотрели на неё с высоты своих позолоченных рам, и в их взглядах читалось такое презрение, что у Гермионы зачесалась кожа. Она чувствовала себя мухой, случайно залетевшей в хрустальный дворец. Люциус сидел во главе стола. На нём была безупречная чёрная мантия, волосы уложены, лицо свежее — будто он не провёл полночи за разговорами с похищенной девушкой. Он читал газету — «Ежедневный Пророк» — и пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. При её появлении он поднял глаза. Взгляд скользнул по ней — оценивающе, быстро. Остановился на лице, на волосах, на платье. На секунду в глазах мелькнуло что-то — может одобрение, может удивление — и тут же исчезло.— Доброе утро, мисс Грейнджер. Выспались?
Голос ровный, вежливый, без эмоций. Как будто они встретились на светском приёме, а не в доме, куда её притащили силой.— Да, спасибо, — ответила Гермиона.
Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Но пальцы, сжатые в кулаки, дрожали.— Садитесь.
Он указал на стул справа от себя — через два пустующих места. Не рядом, но и не слишком далеко. Гермиона подошла, села на самый край, прямая, как струна. Руки положила на колени, сцепила в замок, чтобы не дрожали. Типси тут же появилась из ниоткуда с подносом. Поставила перед ней тарелку с яичницей, беконом, тостами. Долила кофе в чашку. Поклонилась и исчезла.— Ешьте, — сказал Люциус, не глядя на неё, переворачивая страницу газеты. — Сегодня у нас много дел.
Гермиона взяла вилку. Рука слегка дрожала. Она отрезала маленький кусочек яичницы, положила в рот. Прожевала. Вкуса почти не чувствовала — только тепло и солёность.— Экскурсия по дому, — продолжил Люциус, будто читал список дел. — Библиотека. Лаборатория. Оранжерея, если захотите. Потом обед. А вечером — ужин с семьёй.
Она замерла. Вилка застыла в воздухе.— С семьёй? — переспросила она. Голос чуть дрогнул. — То есть с...
— С Нарциссой и Драко, — Люциус отложил газету, посмотрел на неё. В глазах его мелькнула усмешка — тонкая, холодная. — Да. Сегодня вы познакомитесь с ними по-настоящему.
Гермиона промолчала. Внутри всё похолодело. Пальцы сжали вилку так, что побелели костяшки.— Не бойтесь, — усмехнулся Люциус. — Нарцисса не кусается. Она, конечно, не в восторге от идеи держать в доме грязнокровку, но она умеет вести себя в обществе. А Драко...
Он сделал паузу, и в глазах его блеснул тот самый хищный огонёк.— С ним вы разберётесь позже. У вас будет отдельное соглашение, помните?
Она помнила. Она не могла забыть пункт семь, даже если бы захотела. Он горел в её памяти огненными буквами.— А пока — ешьте. — Люциус поднялся, отодвинув стул. — Типси проводит вас через час. Не опаздывайте.
Он вышел, даже не оглянувшись. Шаги затихли в коридоре. Гермиона осталась одна за огромным столом. Портреты смотрели на неё с презрением. Солнце слепило глаза. Еда остывала на тарелке. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку. Пальцы дрожали. Внутри было холодно и пусто.Зачем я это делаю? — думала она. — Зачем я здесь сижу? Зачем ем эту еду?
Потому что выбора нет, — ответил внутренний голос. — Потому что если не есть — ослабеешь. Если ослабнешь — не выживешь. Она заставила себя съесть ещё несколько кусочков. Потом встала и вышла из столовой, не оглядываясь. Через час, ровно в назначенное время, Типси ждала её у двери.— Мисс готова? — спросила она, глядя на Гермиону своими огромными глазами.
— Да, — ответила Гермиона. — Веди.
Типси повела её по коридорам. И снова — бесконечная анфилада комнат, залов, галерей. Гермиона пыталась запоминать, но быстро сбилась. Здесь было всё: бальные залы с паркетом, сверкающим как зеркало; малые гостиные, обитые шёлком и бархатом; картинные галереи, где полотна старых мастеров соседствовали с семейными портретами; комнаты, назначения которых она не могла даже угадать.— Это библиотека, — сказала Типси, останавливаясь перед высокими дубовыми дверями.
Она толкнула их, и Гермиона вошла. И замерла. Библиотека была двухэтажной. Высоченные стеллажи из тёмного дерева уходили под самый потолок, до которого нужно было добираться по винтовым лестницам. Тысячи книг. Десятки тысяч. В кожаных переплётах, в бархате, с золотым тиснением. Редкие фолианты, древние манускрипты, современные издания. Свет падал сквозь витражные окна, расписывая пол разноцветными узорами. Посередине стояли кожаные кресла, низкие столики, торшеры для чтения. Пахло старыми книгами, воском и чем-то ещё — может знаниями, в может магией, возможно тем и другим вместе. Гермиона сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Протянула руку, провела пальцами по корешкам. Кожа была тёплой, гладкой, живой.— Мисс может брать любые книги, — сказала Типси из-за спины. — Хозяин разрешил.
Любые, — подумала Гермиона. — Все эти сокровища — любые.
Она вошла в библиотеку, как в храм. Медленно шла между стеллажами, читая названия. «История тёмных искусств» в двенадцати томах. «Редчайшие зелья и их создатели». «Политика чистокровных семей от средневековья до наших дней». Книги, о существовании которых она даже не подозревала. Книги, которые в Хогвартсе хранились в запретной секции. Книги, которые могли изменить всё.— Это моё, — прошептала она. — Это всё может стать моим.
Сердце билось быстрее. Впервые за долгое время — не от страха, а от предвкушения.— Мисс, — позвала Типси, — нужно идти. Ещё много комнат.
Гермиона оторвалась от книг. Кивнула. Вышла. Потом была оранжерея. Стеклянный купол, под которым росли растения, которых она никогда не видела вживую. Аурум — с серебристыми листьями, дрожащими от любого дуновения. Кровохлёбка — с красными прожилками на лепестках. Мандрагора — в отдельных горшках, под защитными куполами. Тысячи растений — полезных, ядовитых, редких, бесценных.— Это лаборатория, — сказала Типси, открывая следующую дверь.
Гермиона вошла и ахнула. Лаборатория была лучше, чем в Хогвартсе. Лучше, чем в любом месте, где она когда-либо была. Мраморные столы, медные котлы всех размеров, стеллажи с ингредиентами, хрустальные колбы, весы с точностью до миллиграмма. Всё новое, всё блестящее, всё ждущее. Она подошла к столу, провела рукой по гладкой поверхности. Холодный мрамор. Идеальный для работы.— Здесь можно варить любые зелья, — сказала Типси. — Хозяин сказал, мисс может пользоваться.
Гермиона кивнула. Говорить она не могла — в горле стоял комок. Потом был тренировочный зал. Манекены для отработки заклинаний, мишени, защитные барьеры. Всё, что нужно, чтобы тренироваться, не боясь навредить себе или другим.— Здесь мисс может практиковаться в магии, — пояснила Типси.
Гермиона только кивала. Слишком много впечатлений. Слишком много всего. Они прошли через картинную галерею — портреты предков Малфоев, которые провожали её взглядами, полными холодного превосходства. Кто-то отворачивался, кто-то шептался, кто-то откровенно кривил губы.— Они не любят чужих, — заметила Типси. — Но мисс не обращайте внимания. Они только портреты.
— Знаю, — ответила Гермиона. — Я уже привыкла, что на меня смотрят свысока.
Она и правда привыкла. В Норе на неё смотрели точно так же — как на чужую. К концу экскурсии голова шла кругом. Гермиона перестала запоминать повороты, перестала считать комнаты. Она просто шла за Типси и смотрела. Впитывала. Старалась не думать о том, что всё это великолепие — её тюрьма. Типси привела её обратно в комнату и исчезла, сказав, что до ужина ещё три часа, мисс может отдохнуть. Гермиона осталась одна. Она стояла посреди комнаты и смотрела по сторонам. Теперь, при свете дня, всё выглядело иначе — ещё роскошнее, ещё нереальнее. Кровать с балдахином, застеленная шёлковым бельём, манила своей мягкостью. Она подошла, провела рукой по покрывалу — прохладный, скользкий шёлк. Села на край — матрас мягко прогнулся, принял её вес. Потом встала, подошла к шкафу. Открыла дверцы. И замерла. Внутри висели платья. Десятки платьев — разных цветов, фасонов, тканей. Вечерние, дневные, простые и сложные. Блузы, юбки, брюки. Всё новое, всё с бирками, всё её размера. Она выдвинула ящики — нижнее бельё, чулки, колготки, пижамы. Всё дорогое, всё качественное, всё пахнущее новизной.— Это всё... моё? — прошептала она, хотя знала, что Типси уже ушла и не ответит.
Она закрыла шкаф. Подошла к туалетному столику. Серебряное трюмо отражало её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но чистое, с ресницами, подкрашенными тушью, с блеском на губах. На столике стояли флаконы — духи, кремы, масла. Она открыла один, понюхала — розы. Дорогие, настоящие, не синтетика. Она прошла в ванную. Мрамор блестел, полотенца лежали горами, халаты висели на крючках. Шампуни пахли лавандой и мёдом. Мыло — сандалом и ванилью. Она вернулась в комнату. Подошла к двери в библиотеку. Открыла. Маленькая, уютная комнатка с креслом у окна и стеллажами книг. Несколько десятков — для чтения на ночь. Она провела пальцем по корешкам — классика, поэзия, несколько маггловских романов. Потом подошла к камину. Огонь уже горел, мягко потрескивая. На каминной полке стояли часы, шкатулка, канделябры. Она открыла шкатулку — пусто. Для неё. Для её мелочей.— Я в раю, — прошептала она. — Или в аду, который маскируется под рай.
Я сплю на шёлковых простынях, — думала она. — У меня есть ванная с мрамором. Библиотека с тысячами книг. Лаборатория, о которой можно только мечтать.
А взамен — я буду принадлежать Драко Малфою.
Она легла на кровать, уставилась в потолок. Лепнина — ангелы, цветы, виноград — смотрела на неё сверху. Трещин не было. Ни одной.Интересно, — подумала она вдруг. — В Норе на потолке была трещина. Я смотрела на неё каждую ночь и думала, что это карта моего побега. А здесь нет трещин. Значит, бежать некуда?
Она закрыла глаза. В комнате было тепло, тихо, безопасно. Но внутри всё равно что-то ныло — тонко, навязчиво, не давая расслабиться.Три часа, — подумала она. — Три часа до ужина. Три часа до встречи с ним.
Она перевернулась на бок, поджала ноги. Шёлк скользил по коже.Я выживу, — сказала она себе. — Я выживу. Я стану сильнее. Я выберусь.
Но слова звучали неубедительно, даже для неё самой. В шесть вечера, когда солнце уже начало клониться к закату и комнату заполнили длинные золотистые тени, дверь открылась без стука. Гермиона вздрогнула. Она сидела в кресле у камина, с книгой в руках — взяла первую попавшуюся из маленькой библиотеки, просто чтобы занять руки и голову, но не прочитала ни строчки. Мысли были далеко. Типси вошла, неся в руках нечто такое, от чего у Гермионы перехватило дыхание. Платье. Оно было чёрным. Длинным, до самого пола, из тяжёлого шёлка, который переливался и струился при каждом движении эльфийки. Лиф был простым, но элегантным — с глубоким вырезом, открывающим плечи и ключицы. Рукава отсутствовали, только тонкие бретельки, расшитые мелкими серебряными бусинами. Юбка ниспадала мягкими складками, и при каждом шаге Типси ткань мерцала, будто внутри неё горели тысячи крошечных огоньков. А в другой руке Типси держала шкатулку. Тёмно-синий бархат, серебряные уголки. Гермиона догадывалась, что внутри.— Хозяин велел, чтобы мисс выглядела достойно, — сказала Типси, осторожно кладя платье на кровать. Голос её был тихим, почтительным. — Типси поможет мисс одеться.
Гермиона смотрела на платье и не могла пошевелиться. Такие она видела только на светских мероприятиях — на девушках из богатых семей, которые смотрели на неё свысока в «Пророке» или на редких фотографиях в журналах. На Пэнси Паркинсон, которая щеголяла в подобных нарядах на школьных вечеринках. На Джинни, когда та надевала что-то особенное. На себя она такое никогда не примеряла.— Я не умею... — начала она, но голос сорвался.
— Типси поможет, — повторила эльфийка терпеливо. — Мисс не нужно уметь. Мисс нужно просто стоять и позволить Типси делать свою работу.
Гермиона кивнула. Встала с кресла, подошла к кровати. Провела рукой по ткани — шёлк был прохладным, гладким, почти живым под пальцами.— Раздевайтесь, мисс, — сказала Типси. — Наденем сначала нижнее.
Гермиона разделась. Сняла халат, оставшись в одном белье. Типси подала ей другое — новое, из той стопки, что приносила утром. Кружевное, почти невесомое, явно дорогое. Гермиона надела, чувствуя, как непривычно тонкая ткань касается кожи. Потом были чулки. Типси помогла надеть их — шёлковые, телесного цвета, с ажурными резинками. Гермиона смотрела, как тонкая ткань облегает ноги, и не узнавала их. Её ноги, вечно в джинсах или старых колготках, вдруг стали выглядеть... изящными.— Теперь платье, мисс. Поднимите руки.
Гермиона подняла. Типси ловко накинула платье сверху, расправила юбку, потянула ткань вниз. Шёлк скользнул по телу, облегая бёдра, талию, грудь. Гермиона почувствовала, как он холодит кожу — приятно, волнующе. Типси обошла её кругом, затягивая молнию на спине. Потом поправила бретельки, одёрнула подол, расправила складки.— Мисс может посмотреть, — сказала она, указывая на большое зеркало у шкафа.
Гермиона подошла. И замерла. Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Платье сидело идеально — будто шили по её меркам, будто знали каждый изгиб её тела. Ткань облегала талию, подчёркивала бёдра, открывала плечи — такие хрупкие, бледные, беззащитные. Глубокий вырез обнажал ключицы и начало груди.— Типси сделает причёску, — сказала эльфийка, пододвигая к зеркалу пуфик. — Мисс садится.
Гермиона села. Типси встала сзади, взяла в руки гребень и начала расчёсывать её волосы. Движения были лёгкими, умелыми — чувствовалось, что эльфийка делала это тысячи раз.— У мисс красивые волосы, — сказала Типси тихо. — Очень густые. Типси сделает так, чтобы все видели, какие они красивые.
Гермиона смотрела в зеркало и видела, как длинные пряди ложатся волнами, как Типси ловко подкалывает их, создавая сложную, но элегантную причёску. Несколько локонов остались свободными — они мягко спадали на плечи, обрамляя лицо.— Мисс хочет макияж? — спросила Типси. — Типси умеет. Хозяйка учила.
Гермиона кивнула. Ей вдруг стало всё равно. Пусть делает что хочет. Сегодня она была куклой, которую наряжают. Типси открыла баночки на туалетном столике. Легкими движениями нанесла тональный крем — скрыл бледность, выровнял цвет лица. Консиллер — и тёмные круги под глазами исчезли, будто их никогда не было. Румяна — чуть тронула скулы, и лицо стало свежее, живее. Потом глаза. Типси работала кисточками уверенно, быстро. Тени — дымчато-серые, с лёгким серебряным блеском. Подводка — тонкая, изящная линия, удлиняющая разрез глаз. Тушь — и ресницы стали такими длинными, что касались бровей, когда она моргала.— Мисс откроет глаза? — попросила Типси.
Гермиона открыла. Из зеркала на неё смотрели глаза, которых она не знала. Глубокие, выразительные, с поволокой. Глаза женщины, а не затравленной девочки. И последнее — губы. Типси достала маленькую баночку с тёмно-вишнёвой помадой. Кисточкой аккуратно обвела контур, заполнила цветом. Помада легла ровно, губы стали сочными, чувственными.— Теперь украшения, мисс, — Типси открыла бархатную шкатулку.
Внутри на чёрном бархате лежали серьги — длинные, серебряные, с крупными сапфирами, такими тёмными, что они казались почти чёрными. И браслет — широкий, ажурный, с теми же камнями. Типси помогла надеть серьги. Они мягко коснулись шеи, холодные и тяжёлые. Браслет защёлкнулся на запястье — серебро приятно холодило кожу.— Готово, мисс, — сказала Типси, отступая на шаг. — Мисс может посмотреть.
Гермиона встала. Подошла к большому зеркалу во весь рост. И не узнала себя. Из зеркала на неё смотрела красивая женщина. Потрясающе красивая. В чёрном платье, с идеальной причёской, с сияющей кожей, с выразительными глазами и чувственными губами. Женщина, которая могла бы быть на обложке журнала. Женщина, которая могла бы выйти замуж за принца.— Кто я? — прошептала она.
— Мисс Гермиона Грейнджер, — ответила Типси. — Которая будет жить в Мэноре.
Да, — подумала Гермиона. — Которая будет жить в Мэноре. Чья-то собственность. Чья-то игрушка.
Но красивая. Она смотрела на своё отражение и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Часть неё — та, старая Гермиона, которая носила старые джинсы и не красилась — кричала, что это неправильно, что она предаёт себя. Но другая часть, та, что так долго была никем, вдруг почувствовала... гордость?— Спасибо, Типси, — сказала она тихо. — Ты очень талантлива.
Эльфийка покраснела — насколько вообще может покраснеть домовой эльф — и низко поклонилась.— Типси рада угодить мисс. Мисс готова идти?
Гермиона глубоко вдохнула. Посмотрела на себя в зеркало в последний раз. Кивнула.— Готова.
Типси провела её до дверей столовой и исчезла — растворилась в воздухе, как это умеют только эльфы. Гермиона осталась одна перед высокими двустворчатыми дверями. Она слышала приглушённые голоса внутри — Люциус говорил что-то, Нарцисса отвечала. И тишина. Третьего голоса не было. Она толкнула дверь и вошла. Столовая поражала ещё больше, чем утром. Вечером, при свечах, она выглядела иначе — таинственнее, роскошнее, почти нереально. Огромный стол из тёмного дерева, накрытый на четыре персоны, сиял хрусталём и серебром. Тяжёлые канделябры с десятками свечей отбрасывали пляшущие тени на стены, обитые зелёным шёлком. Портреты предков в золочёных рамах смотрели на неё с высоты, и в их глазах горели те же отблески свечей. Люциус уже сидел во главе стола. На нём была вечерняя мантия — тёмно-зелёная, с серебряным шитьём. Он выглядел расслабленным, уверенным, как человек, который полностью контролирует ситуацию. Рядом с ним сидела женщина, которую Гермиона видела только на фотографиях в «Пророке». Нарцисса Малфой. Она была красива. Пугающе красива. Бледная кожа, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, холодные серые глаза, в которых читалась многовековая порода. На ней было тёмно-синее платье, закрытое, строгое, но безупречное. Она смотрела на Гермиону с любопытством — не враждебно, но оценивающе, изучающе. Третье место пустовало.— А, мисс Грейнджер, — Люциус встал, жестом приглашая её войти. — Проходите. Садитесь.
Он указал на место напротив пустующего стула. Гермиона подошла, стараясь держаться прямо, не сутулиться, не показывать страха. Села. Руки положила на колени, сцепила в замок, чтобы не дрожали.— Моя жена, Нарцисса, — представил Люциус. — Нарцисса, это мисс Грейнджер. Наша... гостья.
— Очень приятно, — голос Нарциссы был холодным, как зимний ветер, но не враждебным. Скорее отстранённым, будто она рассматривала редкий экспонат в музее.
— Взаимно, — ответила Гермиона. Голос прозвучал ровно — она сама удивилась.
Тишина. Тягучая, неловкая, заполненная только тихим потрескиванием свечей и далёким шумом ветра за окнами. Гермиона не знала, куда девать глаза. Смотрела на свечи, на хрусталь, на свои руки, сложенные на коленях. Чувствовала на себе взгляд Нарциссы — изучающий, пронизывающий.— Вы хорошо выглядите, мисс Грейнджер, — сказала вдруг Нарцисса. — Платье вам идёт.
Гермиона подняла глаза. В голосе Нарциссы не было насмешки — только констатация факта.— Спасибо, — ответила она. — Типси постаралась.
— Типси умеет, — кивнула Нарцисса. — Я её учила.
Снова тишина. Люциус изучал какие-то бумаги, делая вид, что не участвует в разговоре. Но краем глаза следил — Гермиона чувствовала. Дверь открылась. Она почувствовала его раньше, чем увидела. Холод, который вошёл в комнату вместе с ним. Воздух стал тяжелее, плотнее, будто сам дом затаил дыхание. Свечи дрогнули, тени на стенах качнулись. Драко Малфой вошёл в столовую, как входит хищник в клетку с добычей. Медленно. Уверенно. С чувством полного превосходства. На нём была чёрная вечерняя мантия — простая, но безупречного кроя, из дорогой ткани. Светлые волосы уложены идеально — ни волоска не выбивалось. Лицо... она помнила его в школе — мальчишеское, надменное, иногда злое. Сейчас это лицо изменилось. Оно стало острее, жёстче, взрослее. Исчезла та мальчишеская мягкость, которая иногда проскальзывала раньше. Осталась только твёрдая, холодная красота. Глаза — серые, как у матери, но пустые. Абсолютно пустые. В них не было ни злости, ни интереса, ни даже скуки. Просто пустота, как в заброшенном доме. Он не смотрел на неё. Вообще. Подошёл к своему месту — напротив неё, через стол — сел, развернул салфетку, положил на колени. Взял бокал с водой, отпил глоток. Всё это время глядя куда-то в сторону. Тишина затягивалась. Гермиона чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.— Драко, — голос Люциуса прозвучал ровно, но в нём была сталь. — Ты, кажется, не поздоровался с нашей гостей.
Пауза. Драко медленно, очень медленно перевёл взгляд на неё. Гермиона забыла дышать. В его глазах не было ничего. Абсолютно ничего. Ни удивления, ни интереса, ни злости, ни презрения. Пустота. Как будто он смотрел на пустое место. На мебель. На вещь, которую поставили здесь, потому что так надо.— Мисс Грейнджер, — сказал он.
Голос низкий, холодный, безэмоциональный. Он не спросил, как она. Не поинтересовался, зачем она здесь. Не выказал ни единой эмоции. Просто констатировал факт: она существует. И всё. И отвернулся.— Подавайте, — сказал он эльфам, которые материализовались у стола с супницами.
Ужин начался. Гермиона сидела, как каменная. Перед ней ставили тарелки — она ела механически, не чувствуя вкуса. Суп. Рыба. Мясо. Десерт. Она не запомнила ни одного блюда. Драко не смотрел на неё. Вообще. Ни разу за весь ужин. Он говорил с отцом — о политике, о новых законах Министерства, о каких-то людях, чьих имён она не знала. Нарцисса изредка вставляла замечания — о погоде, о саде, о предстоящем приёме. Люциус отвечал, кивал, иногда поглядывал на Гермиону с лёгкой усмешкой. Она сидела молча, глядя в тарелку. Слушала их разговоры, чувствуя себя призраком. Её не существовало для них. Особенно для него.— ...Яксли снова поднимает вопрос о реформе, — говорил Люциус. — Его клан настаивает на расширении полномочий Визенгамота.
— Яксли — дурак, — ответил Драко равнодушно. — Его клан давно потерял влияние. Он просто пытается вернуться в игру.
— Возможно. Но у него есть сторонники среди старых семей.
— Которые тоже дураки.
Нарцисса тихо рассмеялась — холодно, но не зло.— Драко, будь вежлив, — сказала она без тени осуждения.
— Я вежлив, мама. Я просто говорю правду.
Гермиона слушала и пыталась понять, кто этот человек. В школе он был надменным, злым, иногда жестоким. Но там, за этой надменностью, всегда чувствовалась жизнь — эмоции, пусть и негативные. Сейчас перед ней сидела пустая оболочка. Красивая, безупречная, но пустая. Ужин тянулся бесконечно. Гермиона считала про себя, сколько раз Драко посмотрит в её сторону. Ноль. Ноль раз. Он вёл себя так, будто её не существовало. Наконец, когда десерт был съеден, а кофе выпит, Драко встал. Бросил салфетку на стол.— Я пойду, — сказал он. — Дела.
— Конечно, — кивнул Люциус. — Спокойной ночи, сын.
Драко развернулся и вышел, даже не взглянув в её сторону. Дверь закрылась с тихим стуком. Гермиона выдохнула. Только сейчас поняла, что всё это время задерживала дыхание.— Не принимайте близко к сердцу, — сказала Нарцисса, тоже вставая. — Драко... ему нужно время.
Она посмотрела на Гермиону долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула — будто что-то решила для себя — и вышла вслед за Люциусом. Гермиона осталась одна за огромным столом, среди остатков ужина, догорающих свечей и презрительных взглядов портретов. ——— Она шла по коридору в свою комнату. Каблуки цокали по мраморному полу — как метроном, отмеряющий шаги. В голове было пусто и холодно. Тело двигалось автоматически, ноги несли сами. Свечи в настенных бра догорали, коридор тонул в полумраке. Тени от портретов тянулись к ней, как руки, но она не обращала внимания. Слишком устала. Слишком опустошена. Она почти дошла до своей двери — оставалось шагов десять, maybe меньше — когда поняла: впереди кто-то стоит. Драко. Он прислонился плечом к стене прямо у её двери, скрестив руки на груди. В полумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора — такое же бледное, холодное, безупречное. Светлые волосы отливали серебром. Глаза смотрели прямо на неё. Ждал. Гермиона остановилась. Сердце, которое только начало успокаиваться после ужина, снова заколотилось где-то в горле. Она сжала руки в кулаки, заставляя себя не дрожать.— Мисс Грейнджер, — сказал он. Голос тот же — ровный, холодный, безэмоциональный. — Задержитесь.
Она замерла на месте. Ноги будто приросли к полу. Он отлепился от стены. Медленно, очень медленно подошёл к ней. Остановился в шаге. Так близко, что она чувствовала запах его парфюма — дорогого, холодного, с нотками дерева, дыма и чего-то ещё, неуловимого. Так близко, что видела своё отражение в его зрачках. Он был высок. Намного выше неё — даже на каблуках она доставала ему только до подбородка. Пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза.— Ты подписала контракт, — сказал он. Не спросил — утвердил. — Ты знаешь, что это значит?
— Знаю, — ответила она. Голос не дрожал. Она сама удивилась.
— Знаешь, — повторил он. — Хорошо.
И вдруг его рука метнулась вперёд. Пальцы схватили её за подбородок — резко, больно, заставляя смотреть прямо в глаза. Ногти впились в кожу.— Смотри на меня, когда я говорю с тобой, — прошипел он. В голосе впервые появилась эмоция — холодная, опасная.
Она смотрела. В его глазах не было ничего. Абсолютная, ледяная пустота. Как в пустом доме, где давно никто не живёт. Как в заброшенном колодце.— Ты теперь моя, — сказал он. — Во всём. Ты будешь делать то, что я скажу. Ходить туда, куда я скажу. Говорить то, что я скажу. Молчать, когда я скажу молчать. Ты поняла?
— Поняла.
Он сжал пальцы сильнее — боль пронзила челюсть, но она не издала ни звука. Смотрела прямо в эти пустые глаза и не отводила взгляд. Он изучал её лицо — долго, пристально, будто искал что-то. Страх? Слабость? Желание убежать?— Ты не боишься, — сказал он наконец. В голосе мелькнуло что-то — может быть удивление.
— Боюсь, — ответила она. — Но это ничего не меняет.
Пауза. Он смотрел на неё, и в пустоте его глаз вдруг мелькнула искра. Интерес. Холодный, хищный интерес.— Посмотрим, как долго ты продержишься, Грейнджер, — усмехнулся он. Усмешка была холодной, без тени тепла. — Посмотрим, как быстро ты сломаешься.
Он отпустил её подбородок — так же резко, как схватил. Развернулся и пошёл прочь по коридору, не оглядываясь. Шаги затихали в темноте. Гермиона стояла, прислонившись к стене. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Руки дрожали мелкой дрожью. Она сжимала и разжимала кулаки, пытаясь успокоиться, пытаясь вернуть контроль над телом.Что я сделала? — думала она. — Во что я ввязалась?
Она вошла в свою комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Стояла так долго, глядя на роскошную кровать, на шкафы с одеждой, на камин с угасающим огнём. В ушах всё ещё звучал его голос: «Ты теперь моя». Потом подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Красивая женщина в чёрном платье, с идеальной причёской, с дорогими украшениями. На подбородке алели следы от его пальцев. Она провела рукой по лицу. Смахнула слезу, которая предательски потекла по щеке.— Я выживу, — прошептала она своему отражению. — Я выживу. Я стану сильнее. Я выберусь.
Слова звучали неубедительно. Эхо разносило их по огромной комнате, и они таяли в тишине. Она подошла к окну. Луна всё так же светила над парком. Ветви деревьев тянулись к небу, как руки.— Я выживу, — повторила она.
Но впервые за долгое время она не была в этом уверена.
