Потенциально нестабильная зона

Глава 8

  «Я бы отдала тебе последнее. Вот только ты не берешь — тебе нужно всё».

Гермиона только сейчас поняла, насколько сильно дрожат руки. Адреналин схлынул, оставив после себя противную слабость в коленях и пустоту, которую хотелось заткнуть хоть чем-нибудь. Едой, например. В столовой было пусто — только пахло вчерашними котлетами и ещё чем-то сладким, приторным, от чего слегка тошнило. Свет падал на пластиковые столики тусклыми, желтоватыми пятнами, и Гермиона подумала, что в этом освещении даже самая аппетитная еда выглядит так, будто её уже пережевали и выплюнули. Час был действительно неудобным — между завтраком и обедом, когда все нормальные люди либо уже поели, либо ещё не проголодались. Девушка взяла поднос и побрела к раздаче, пустым взглядом изучая еду под стеклом. Выбор был небогатый. Гермиона уже протянула руку к картошке, когда со стороны коридора донеслось знакомое шипение. — ...твою мать, — разобрала она совершенно отчётливо. — Я пережил войну, я пережил комиссию, я пережил Грейнджер с её молоком в кофе — и теперь я сдохну от жажды потому, что ты, кусок маггловского недоразумения, решил, что «Ноктюрн» — это слишком сложно для твоего дерьмового ассортимента? Гермиона замерла с подносом в руках, а затем медленно обернулась — в дверях столовой, вцепившись в древний автомат с напитками, стоял Драко Малфой и разговаривал с ним. С автоматом. Она моргнула. Он что, реально ругается с автоматом? Малфой дёрнулся, когда заметил её, и замер, словно пойманный с поличным. Рукава его рубашки были закатаны кое-как, на скорую руку — выше локтя, небрежно и неровно, будто он делал это второпях, а чёлка упала на лоб и лезла в глаза, и он раздражённо сдувал её. На его лице на секунду отразилось что-то, очень похожее на панику — но только на секунду. Уже через мгновение он выпрямился, принял свой обычный надменный вид и процедил: — Грейнджер. Ты ещё здесь. — Ты... — она не договорила, потому что нервный истеричный смех уже подступал к горлу. — Ты ругаешься с автоматом. — Он не работает, — раздражённо отчеканил Малфой, сверля несчастный агрегат взглядом, способным убить мелкую живность. — Это принципиально. Гермиона смотрела на него. На его взлохмаченные волосы, на побелевшие костяшки, на автомат, который, кажется, задрожал под этим взглядом. И она рассмеялась. Коротко, хрипло, почти испуганно — сама не ожидала от себя этого звука. Но смех вырвался, и остановить его было невозможно. Улыбка, на мгновение появившаяся на лице, отдаленно даже чем-то напоминала теплую и довольную жизнью, что в тот же момент привело её в определенный ужас, сменившийся в последующую секунду внутренним умиротворением. — Ты... ржёшь? — выдохнул Малфой, переводя взгляд с автомата на нее. — Ты... стоял... ругал автомат... — она пыталась отдышаться, прикрыв рот тыльной стороной ладони, — ... за то, что он посмел не оправдать твоих высоких аристократических ожиданий? — Это принципиально! — повторил он, и в его голосе прорезались те самые нотки, что были утром во время кофейной драмы. — Он обязан функционировать! Это его прямая, Салазар меня подери, обязанность! — А что вообще такое этот твой «Ноктюрн»? — Гермиона выдохнула, успокаиваясь и поставила поднос на ближайший столик. Малфой дёрнул плечом, но выдавил: — Чёрный нектар. Ежевика, вишня, дроблёная макадамия. Том в «Дырявом котле» варит по спецзаказу, — он снова злобно зыркнул на автомат, — но этим, видимо, только тыквенный сок для первокурсников наливать. Гермиона шагнула к автомату. Малфой напрягся, но она молча достала палочку, постучала по боку, прислушалась, сделала короткое движение — и автомат жалобно заурчал, выдав мутноватую тёмную жидкость в пластиковом стаканчике. Она подхватила стаканчик и протянула ему. — Это не «Ноктюрн», — предупредила Гермиона. — Обычная вишнёвая газировка. Но жажду утолит. Малфой смотрел на стаканчик так, будто Грейнджер только что сотворила золото из воздуха. Потом перевел взгляд на неё. Потом снова на газировку. — О. — О, — подтвердила Гермиона, отходя в сторону и наливая себе морковный сок со сливками. Он смотрел на стаканчик, на неё, снова на стаканчик. Потом взял его, поднял на уровень глаз. — Не отравлено, — язвительно прокомментировала она. — Можешь не проверять. — Я проверял, есть ли там молоко, — парировал Малфой, и в уголках его губ дрогнуло что-то, очень похожее на улыбку. Он поднёс стаканчик к губам, сделал осторожный глоток и поморщился. — Гадость, — констатировал Драко, но стаканчик не выкинул. — Не за что, — фыркнула она, развернулась и пошла обратно к своему подносу. Взяла его, двинулась к столикам — и замерла. Малфой шёл параллельным курсом. С подносом — она даже не заметила, когда он успел его взять. С тем же стаканчиком, с тем же выражением лица — будто знал, куда идёт, и сомнений у него не было. Они подошли к одному столу одновременно. С разных сторон. И застыли, глядя друг на друга через прямоугольник дешёвого пластика. — Серьёзно? — выдохнула она. — Даже не спрашивай, — отозвался он. Гермиона смотрела на стол у окна. Тот самый, откуда видно серое небо и мокрые крыши. Тот, за которым она сидела все четыре дня. Завтракала, когда просыпалась. Обедала, когда могла заставить себя поесть. Ужинала, когда вспоминала, что еда вообще существует. Малфой стоял напротив и смотрел на тот же стол с таким же выражением. Гермиона сжала поднос. — Я всегда здесь сижу, — сказала она с нажимом. — Четыре дня. Этот стол — мой. — Врёшь, — ответил он ровно. — Я всегда здесь сижу. Завтрак, обед, ужин. Каждый день. Этот стол — мой. Она посмотрела на стол. Потом на него. Внутри всё ещё пульсировала та злость, которую на секунду затмила эта дурацкая сцена с автоматом. — Значит, разойдёмся, — она сделала шаг в сторону соседнего столика. Малфой не двинулся с места, просто смотрел. — Боишься, Грейнджер? Она замерла. — Чего? — Сесть со мной. — Его голос был спокойным, почти скучающим. — Уже решила, кто я для тебя? Или ещё думаешь? Прямота ударила под дых. Она развернулась к нему. — Ты сам сказал: «потом — никто». — Сказал. — Он кивнул, не отводя взгляда. — Это не отменяет того, что сейчас мы работаем. Или ты планируешь делать вид, что меня не существует, пока мы не зайдём в лес? Гермиона молчала. — Садись, Грейнджер. — Он опустился на стул и взял вилку. — Не усложняй то, что и так дерьмово. Гермиона выдохнула — шумно, как всегда, когда злилась — и села напротив. Спорить сил не было. Поставила поднос, взяла вилку, ткнула в картошку. Несколько минут они ели молча. Гермиона смотрела в окно. Небо было серым, крыши мокрыми, и в этом было что-то успокаивающее. Она не заметила, как провалилась — когда вилка замерла на полпути ко рту, когда мысли перестали быть мыслями и стали просто фоном. — Будешь смотреть в окно или всё-таки поешь? — раздалось с другой стороны стола. Она дёрнулась, опуская руку. Малфой даже не поднял глаз — просто жевал рис с видом человека, который констатирует факты. — Завтра в лес, — добавил он буднично. — Нам силы нужны. — Ты будешь следить, сколько я ем? — Буду. И сколько ты спишь — тоже. И как дышишь. И вообще существуешь. — Он помолчал. — Мы теперь отвечаем друг за друга, забыла? — Не забыла. — Ну и отлично. — Он отправил в рот кусок шницеля. — Тогда жуй и не возникай. — Я сама решу, когда мне есть, — отрезала она. И съела, поймав себя на том, что жуёт и правда с аппетитом. Впервые за долгое время. Стаканчик с газировкой стоял между ними, и она думала о том, что это, наверное, самое странное «спасибо» в её жизни. Он не сказал его вслух. Но стаканчик не выкинул — значит, сказал. Малфой фыркнул, но ничего не сказал, просто отправил в рот очередную порцию риса. Гермиона посмотрела на его вилку — дешёвую, пластиковую, с зазубриной на зубце, — и подумала: как он вообще здесь выживает? После Малфой-мэнора, после серебряных приборов и фарфоровых тарелок — эта столовая, эти стаканчики с царапинами, эти вилки, которые гнутся, если надавить чуть сильнее. Она подняла глаза на него как раз в тот момент, когда он мелко, почти незаметно поморщился — и тут же, словно стряхивая с себя это движение, полез во внутренний карман куртки, выуживая карту. — Ты серьёзно? Ешь и работаешь одновременно? — Гермиона нахмурилась, хотя прекрасно понимала, зачем он это делает. Драко поднял на неё глаза — усталые, с тёмными кругами, но цепкие. — Ночью пришло обновление. — Малфой развернул карту так, чтобы она видела. — Квадрант семнадцать, куда мы должны были зайти первым делом, — там зафиксирована аномалия. Свежая. Появилась шесть часов назад. Наш маршрут накрылся. Гермиона забыла про картошку. Всмотрелась в карту. Красное пятно пульсировало прямо на их маршруте. — Что это? — Не знаю. — Он отодвинул пустую тарелку, освобождая место. — Но если мы хотим выжить, нам нужно менять план. Включай мозг, Грейнджер. — Смотри, — она ткнула пальцем в точку на карте. — Если обойти аномалию через гряду, мы теряем полдня, зато проходим через зону, где в прошлом году уже уничтожили все активные артефакты. Малфой склонился над картой, разглядывая красную крапинку под её пальцем. Слишком близко — она чувствовала запах парфюма, исходящий от его шеи. Тот самый, терпкий, с горькой травяной нотой. В первый день он был неприятным. Сейчас — вполне сносным. Она не отодвинулась. А через секунду подалась назад. Машинально. Сама не заметила как. — Но там болота, — возразил парень, водя пальцем по карте. — В сезон дождей они непроходимы. Смотри сюда, — он ткнул в отметки, — уровень воды поднимается за сутки. Если мы застрянем... — Не сезон. — Она перебила, потому что знала, что права. — И смотри отчёты метеомагов. — Гермиона полезла в рюкзак, который всегда носила с собой «на всякий случай», вытащила свою папку, раскрыла на нужной странице. — Ближайшие три дня сухо. Максимум — небольшая влажность по утрам. Успеем. Малфой взял папку, пробежал глазами цифры. Задержался на подписи метеомага, затем перевёл на неё взгляд — долгий, изучающий, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Чёрт возьми, Грейнджер. Ты действительно невыносима. — Это комплимент? — Это констатация факта. — Он отодвинул карту. — Ладно. Идём по твоему маршруту. Но если мы утонем в болоте, я имею право сказать «я же говорил». — Договорились. Драко ещё раз пробежал глазами по карте, будто проверяя, не упустил ли чего. Гермиона следила за его пальцем, отмечающим повороты, высоту, возможные точки для привала. Он работал быстро, но тщательно — она уже знала за ним эту привычку. — Здесь, — Малфой ткнул в развилку, — если пойдём по этому маршруту, у нас будет запасной выход через восточный склон. На случай, если метеомаги ошиблись. — Не ошиблись. — Я сказал «на случай». Она хмыкнула, но кивнула. Страховка и вправду не помешает. Драко свернул карту, но не убрал — положил рядом с собой, на край стола. — Завтра в шесть. Не проспи. — Я никогда не просыпаю. Он посмотрел на неё с сомнением, но спорить не стал. Их взгляды встретились. На секунду — крошечную, почти неуловимую — Гермионе показалось, что в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Живое. Но он тут же отвернулся, вонзая вилку в кусок мяса. Малфой доел молча, сгреб остатки риса вилкой и отправил в рот. Она — тоже. Стаканчик так и остался стоять между ними — пустой, ничей, общий. Гермиона поднялась первой, собрала поднос, отнесла на стойку. Когда обернулась, Малфой уже стоял у выхода, ждал. Не смотрел на неё — просто ждал, сунув руки в карманы, деловито изучая плакаты на двери. Они вышли вместе. У лестницы он свернул направо, она — налево. — Пока, Грейнджер. Она не ответила. Постояла секунду, глядя ему вслед, потом развернулась и вместо того, чтобы идти в комнату, толкнула дверь на улицу. Серый, мокрый октябрьский день встретил её привычной сыростью — утро давно кончилось, а до вечера было ещё далеко. Хмарь. Дождь всё так же моросил — мелкий, противный, бесконечный. Девушка сунула руки в карманы куртки и побрела вдоль ограждения, не глядя по сторонам. Она обошла территорию, ноги несли сами, мыслей не было — только гулкая пустота, которую не мог заполнить даже шум дождя. Гермиона остановилась у металлического ограждения, провела по нему ладонью. Холодное. Мокрое. Такое же равнодушное, как всё вокруг. Как его взгляд. Как те серые глаза, что смотрели на неё сегодня утром. Она отдёрнула руку, будто обожглась. Глупо. Это просто металл. Просто холод. Просто её собственная голова подсовывает ей то, о чём она думать не собиралась. Внутри кольнуло. Больно, но хоть что-то. Хоть какие-то эмоции остались — и это уже хорошо. Или просто непривычно. Гермиона не знала. Она вообще перестала что-либо понимать в последнее время. Она постояла ещё немного, глядя на мокрые крыши общежитий, на серое небо, на редкие фигуры, спешащие по своим делам. Все куда-то шли. Все знали, зачем. А она стояла и не понимала, зачем она здесь, зачем вообще вышла, зачем дышит этим сырым воздухом. Гермиона развернулась и побрела обратно в холл общежития. Не в комнату — свернула на лестницу. Тёмную, пустую, пропахшую пылью и сыростью. Здесь никто не ходил. Здесь можно было просто сидеть. Она поднялась на пару пролётов, села на верхнюю ступеньку, откинула голову назад и прикрыла глаза. В последнее время всё происходило само собой — подсознательно, инстинктивно, она перестала контролировать что-либо. Раньше это пугало — она просыпалась по ночам в холодном поту от мысли, что не узнаёт себя в зеркале. Теперь она даже бояться не могла. Страх — это эмоция. А эмоций почти не осталось. Она сидела на лестнице, обхватив колени руками, и думала о том, что она так долго убеждала всех, что с ней всё в порядке, что в какой-то момент поверила в это сама. И это было самое страшное — не ложь другим, а ложь себе. Потому что если ты веришь в собственную ложь, то ты не можешь остановиться. Ты просто продолжаешь падать, думая, что летишь. Она поймала себя на том, что смотрит в одну точку на стене, не видя её. Мысли были пустыми, чистыми, никакими. Она знала, что должна чувствовать что-то — боль, злость, отчаяние. Но внутри была только тишина. И от неё хотелось зажать уши руками. Кроме этого дурацкого кольнувшего чувства час назад. И кроме того момента, когда она смеялась над Малфоем у автомата. Два раза за один день. Это был пугающий прогресс. Она криво усмехнулась, даже не открывая глаз. Улыбалась людям только потому, что помнила: раньше она улыбалась рядом с ними. Лица и эмоции она запомнила — как шпаргалки. Всё заучено, отрепетировано, отшлифовано до автоматизма. Никто не вскроет её реальное состояние. Ведь если человек улыбнулся, пусть даже через силу, пусть даже краем губ, значит, с ним всё в порядке. Так общество думает? Именно так. Гермиона потёрла виски. Голова начинала болеть от этих мыслей. Бесконечных, липких, ни к чему не приводящих. Сколько она так просидела — час, два — Гермиона не знала. Очнулась от шагов на лестнице. — Мисс Грейнджер? — незнакомый голос заставил её открыть глаза. Пожилой волшебник из совета — кажется, он сидел с краю и всё время комиссии молчал — смотрел на неё с лёгким удивлением. — Вы тут... отдыхаете? Гермиона моргнула, возвращаясь в реальность. Тело затекло, шея затекла, даже говорить было тяжело. — Дышу воздухом, — ответила она ровно. — Что-то случилось? — Я искал вас и мистера Малфоя, чтобы сообщить официально. — Он поднялся на пару ступенек и протянул ей сложенный пергамент с тяжёлой восковой печатью. — Комиссия вас допустила. Завтра в шесть утра выходите в сектор. Поздравляю. Гермиона взяла пергамент, развернула дрожащими от холода пальцами. Чёткие строчки, подписи, печати. Всё по-настоящему. Они прошли. — Спасибо. Волшебник кивнул и пошёл дальше — видимо, искать Малфоя. Она ещё посидела пару минут, глядя на пергамент. Потом поднялась и побрела вниз. В комнате было темно. Гермиона не стала зажигать свет — просто легла на так и не заправленную кровать и уставилась в потолок. Странно, но впервые за долгое время ей не хотелось провалиться в сон и не просыпаться. Хотелось просто лежать и смотреть в потолок. Через десять минут скрипнула дверь, прошаркали шаги, скрипнула соседняя кровать. — Грейнджер. — М-м? — Ты карту взяла? — В рюкзаке. Пауза. — Нас допустили. — Знаю. Пауза. Судя по шуршанию ткани, Малфой отвернулся к стене, кутаясь в одеяло. — Спокойной ночи. Гермиона поморщилась в темноту. Она сама иногда говорила так, когда злилась или была подавлена. Когда не хотела ни тепла, ни надежды, только тишину. А иногда — наоборот: желала «спокойной» вместо «доброй», чтобы хоть кто-то заметил перемену, спросил, что случилось, пришёл на помощь. Но никто не приходил. Никогда. Несмотря на то, что от Малфоя это звучало иначе, она не ответила. Просто закрыла глаза.