Потенциально нестабильная зона

Глава 9

  «Скажи что-нибудь хорошее.

    Хорошее.

    Нет, так не считается.

    А у меня по-другому не получается.»

Гермиона открыла глаза за минуту до того, как должен был зазвенеть будильник, и несколько секунд просто лежала, глядя в серый потолок, чувствуя, как внутри всё сжато в тугой, холодный узел. Странно — она думала, что в последнее утро перед лесом её встретит привычная пустота, та самая, что стала единственным верным спутником за последний год, но пустоты не было. Было напряжение. Чистое, острое, как лезвие, которое приставили к горлу и пока не режут, но забыть о нём невозможно. Она медленно повернула голову. Малфой ещё спал — лежал на спине, закинув руки за голову, и без маски выглядел почти безобидным. Тёмные ресницы выделялись на бледной коже, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, едва заметное. Гермиона смотрела на него несколько секунд, чувствуя в груди что-то странное — не боль, не пустоту, а что-то другое, чему она пока не могла подобрать названия, а может, просто не хотела. Она отвела взгляд, откинула одеяло и встала — ноги ступили на холодный пол, и это помогло вынырнуть из головы. Вернуться в тело, которое пока ещё слушалось. В ванной она умылась холодной водой, задержалась у зеркала, разглядывая собственное отражение в запотевшем стекле. Бледное лицо, тёмные круги, волосы, которые она даже не пыталась укротить — какой смысл, если через час они всё равно превратятся в колтун под капюшоном? Но глаза — впервые за долгое время — смотрели ясно, без той мутной пелены, что застилала их последние месяцы. «Я ещё здесь», — подумала она, и не знала, радоваться этому или нет. Оделась быстро, почти механически: джинсы, тёплый молочный свитер, в котором она почему-то чувствовала себя защищённой, хотя это была, конечно, глупость. Пальцы скользнули в боковой карман, нащупали гладкую, отполированную временем поверхность камня. «Куриный бог». Она вытащила его, повертела в пальцах — холодный, с двумя дырками по краям, совершенно бесполезный с точки зрения магии, но почему-то она всё ещё носила его с собой повсюду. Она сунула камень обратно и вышла из ванной. Малфой уже сидел на своей кровати. Он ещё не застегнул рубашку до конца — верхние пуговицы оставались расстёгнутыми, и в вырезе виднелась ключица, резкая, бледная линия, под тонкой кожей угадывались синие нити вен. Пальцы замерли на следующей пуговице, когда он поднял на неё глаза — серые, ещё чуть мутные после сна, но уже цепкие, оценивающие. — Раньше меня, — констатировал он, и в голосе не было удивления, скорее спокойное принятие факта. — Бывает, — пожала плечами она и прошла к своей кровати, в последний раз проверяя рюкзак: палочка, зелья, карты, еда, вода. Всё на месте. Малфой закончил застёгивать рубашку — она видела это краем глаза, пока делала вид, что проверяет карманы, — накинул куртку, взял со стола карту, сунул во внутренний карман, проверил, что та лежит ровно. Гермиона заметила, как его пальцы на секунду сжались в кулак, когда он касался нагрудного кармана — короткое, почти незаметное движение, но она уже научилась это считывать. Он не спал этой ночью. Или спал плохо. Или вообще забыл, что такое нормальный сон. Она знала это чувство. Малфой поднял голову, поймал её взгляд, и в его глазах не было привычной холодной насмешки — только усталая, ровная готовность человека, который уже всё для себя решил. — Готова? Гермиона посмотрела на него — на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, которые зеркалили её собственные, на спину, которая держалась слишком прямо, будто если расслабиться, можно развалиться на части, на пальцы, уже сжимающие лямку рюкзака. — Нет. Но пошли. Малфой усмехнулся — устало, одними уголками губ. — Честно, — сказал он. — Это уже что-то. Он шагнул к двери, пропуская её вперёд — старый, въевшийся в кровь рефлекс, от которого он, кажется, не собирался избавляться. Гермиона прошла мимо, чувствуя на затылке его взгляд, и в коридоре остановилась, дожидаясь, пока он закроет дверь. Щелчок замка прозвучал громко в утренней тишине, и этот звук показался ей почему-то окончательным — как будто они только что захлопнули за собой что-то, к чему уже не вернутся. — Завтрак? — спросила она, просто чтобы сказать хоть что-то. — Завтрак, — кивнул он. — Надо поесть. Нормально. Они двинулись по коридору к лестнице, и Гермиона поймала себя на том, что идёт вровень с ним — не отстаёт и не обгоняет, просто рядом, на расстоянии вытянутой руки, и это уже не казалось ей странным или неправильным. Просто было. В столовой было почти пусто — несколько практикантов за дальними столиками, тихий гул, свет из запотевших окон падал на пол серыми прямоугольниками. За окнами всё ещё было серо, но уже не так мрачно, как вчера, — где-то на востоке небо светлело, обещая если не солнце, то хотя бы паузу в дожде. Гермиона взяла поднос и направилась к раздаче, Малфой — за ней, автоматически, будто и не думал сворачивать. На стойке в ряд стояли фарфоровые чайники и графины: кофе, чай, молоко, тыквенный сок. Рядом — подносы с едой: яйца, хлеб, сосиски, омлет, панкейки, сырники, шоколадные шарики в большой миске, гранола и мюсли. Малфой взял чашку, налил кофе, сделал глоток. И замер. Гермиона уже протянула руку к графину, когда услышала сзади: — Это что за издевательство? Она обернулась. Малфой смотрел в кружку с таким выражением, будто она его лично предала. — Что? — Это. — Он поднял чашку, повертел в пальцах. — Кто это варит? Гермиона взяла пустую тару, налила кофе — совсем немного, на донышко, — а следом плеснула молока из соседнего графина, добавила ещё, потом ещё, так что напиток стал цвета топлёного молока с едва заметным кофейным оттенком. — Домовики, — ответила она, и её голос прозвучал устало, как у человека, у которого уже было дежавю. — В Министерстве везде домовики. Он посмотрел на её чашку, потом на свою, потом снова на неё — уголки его губ чуть опустились, будто он что-то прикинул, сравнил и пришёл к невесёлому выводу, а потом коротко, почти неуловимо кивнул сам себе, как человек, который принял неизбежное, и вернулся к кофе. — Это объясняет многое. — Что именно? — Твою борьбу за их права. — Он сделал ещё один глоток, поморщился, но кружку поставил на свой поднос, и двинулся дальше вдоль стойки. — Я теперь понимаю. Это была не филантропия. Это было отчаяние. Ты хотела, чтобы они перестали готовить этот отвратительный кофе. Она фыркнула, подхватила свой поднос и пошла следом. Они молча наложили еду: Малфой насыпал себе шоколадные шарики, взял графин с молоком. Гермиона положила два сырника, прихватила соусники со сметаной и малиновым вареньем. Потом они двинулись к своему столику — тому самому, у окна, за которым сидели все четыре дня. Сели напротив друг друга, расставили тарелки, чашки. — Ты думаешь, я хотела освободить домовых эльфов ради нормального кофе? — спросила она, принимаясь щедро поливать сырники сметаной. — А разве нет? — он плеснул молоко в миску с шоколадными шариками, глядя, как они начинают плавать в белой жидкости. — Потому что если это не так, то твоя кампания была бессмысленной. Они до сих пор здесь. И они до сих пор варят эту бурду. — Значит, я потерпела поражение, — она добавила сверху малиновое варенье, так что сырники почти утонули в розово-белой смеси. — И теперь вынуждена пить это. — Мы вынуждены пить это, — поправил он, отправляя в рот ложку разноцветных шариков. — И теперь я понимаю, откуда у тебя привычка топить кофе в молоке. Это не гастрономическое извращение. Это вынужденная мера. Она вздёрнула левую бровь. — Я тогда думал, что ты просто не умеешь пить кофе. А теперь понимаю: ты просто привыкла спасать себя от этой... — Он поморщился при воспоминании и кивнул на ее кружку с кофе, — субстанции. И моя арабика пострадала незаслуженно. — Твоя арабика пострадала, потому что ты не сказал, — парировала Гермиона. — Моя арабика — это единственное, что удерживало меня на грани адекватности. — Он сделал глоток, теперь уже более спокойно. — И ты её добила. Она хмыкнула, отхлебнула из своей чашки, отрезала кусочек сырника, макнула в розовую смесь и отправила в рот — и на секунду закрыла глаза, потому что это было просто вкусно, а в последнее время даже такого удовольствия случалось не часто. Она мысленно поставила эти сырники в свой внутренний топ — выше среднего, но до идеала далеко, — и только потом, уже в рамках этого странного, невесть когда заведённого ритуала, позволила себе вспомнить другие: сырники Молли, жареные, с хрустящей корочкой, и мамины, плоские, с изюмом, которые она в детстве ненавидела, а теперь отдала бы всё, чтобы попробовать снова. — Доброе утро, Малфой. — Доброе утро, Грейнджер. — Он поднял чашку, будто произнося тост. — За то, чтобы твоё ГАВНЭ наконец-то сработало и домовиков освободили. Больше я эту бурду пить не смогу. Она помедлила секунду, потом подняла свою. — И за то, чтобы я больше не топила твою арабику? Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Справедливо. Они отпили из чашек, и Малфой, глядя на её тарелку, где сырники почти полностью скрывались под слоем сметаны и варенья, поморщил нос. — Ты это ешь? — Да, — она отрезала кусочек, макнула в получившуюся смесь и отправила в рот. — Очень вкусно. Он смотрел, как она ест, с выражением человека, который присутствует при странном магическом ритуале. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он наконец, — я начинаю замечать закономерность. — Какую? — Ты всё пытаешься утопить. Кофе — в молоке. Сырники — в сметане с вареньем. — Он отправил в рот ложку разноцветных шариков. — У тебя какие-то проблемы с сухими продуктами? Она усмехнулась, макая очередной кусочек в розовую смесь. — Может быть. А ты, я смотрю, предпочитаешь утопить свои проблемы в сахаре? Малфой посмотрел на свою тарелку, где молоко уже начало окрашиваться в бледно-шоколадный цвет, медленно пропитывая разноцветные шарики, которые разбухали и оседали на дно, а он следил за этим процессом с какой-то странной, почти медитативной отрешённостью, будто ничего важнее в данный момент не существовало. — Это не сахар. Это дофамин. Стратегический запас перед лесом. — Стратегический запас, — повторила она с иронией. — У тебя свои стратегии, у меня свои. — Он с серьёзным видом отправил в рот очередную ложку. — Не осуждай. — Я и не осуждаю, — она откусила сырник. — Просто запоминаю. — Зачем? — На случай, если когда-нибудь понадобится тебя шантажировать. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом на свою тарелку. — Если ты кому-нибудь расскажешь, Грейнджер, я это сделаю. — Что именно? — Не придумал ещё, но будет больно. Она закатила глаза и вернулась к еде, а Малфой тем временем опустошил миску с шариками — быстро, без всякого удовольствия, — допил остатки кофе, поставил кружку на стол и откинулся на спинку стула, глядя на неё с тем самым раздражением, которое она уже научилась распознавать. — Грейнджер, — отчасти раздражённо окликнул он спустя пару минут, наблюдая, как она неторопливо жуёт очередной кусочек сырника. — У нас трансгрессия через полчаса. — Помню, — Гермиона откусила ещё. — Успею. — Ты так же говорила перед допускной комиссией, — он поднялся, забирая поднос. — И мы чуть не опоздали. — Мы не опоздали, — она доела, вытерла губы салфеткой и тоже встала. — Чудом, — уточнил Малфой, но без злости. Они отнесли посуду и вышли из столовой. По пути к лестнице никто не встретился — остальные практиканты, видимо, уже разошлись по своим делам. У почтовых ящиков Гермиона машинально замерла — привычка, выработанная за четыре дня. Внутри лежало одно письмо. Тяжёлый пергамент, зелёная печать Гриммо. Она узнала почерк Гарри, даже не разворачивая. Секунду помедлила и молча кинула его в ближайший камин. Пергамент вспыхнул, скрутился и превратился в пепел. — Не прочитаешь? — раздался за спиной голос Малфоя. Гермиона обернулась. Он стоял, прислонившись к стене, руки в карманах. Вопросительно поднятая бровь — ровно настолько, чтобы показать, что он заметил, но не лезет. — Не о чем, — коротко бросила она. Малфой не спросил от кого. Просто кивнул и пошёл дальше к лестнице. Она — следом. В комнате Гермиона первым делом проверила рюкзак — палочка, зелья, еда. Всё на месте. Она застегнула клапан, накинула лямки на плечи и машинально похлопала по нагрудному карману куртки, где должна была лежать карта. Пусто. Она похлопала ещё раз, потом засунула руку внутрь, вывернула карман. — Что? — спросил Малфой, уже стоящий у двери с рюкзаком за плечами. — Карта, — сказала она, оглядывая стол. — Я её... здесь была. Я точно помню, что положила сюда. Она проверила второй карман, потом рюкзак, потом снова стол. — Грейнджер. — Не могла же я её потерять, — она говорила быстро, перебирая бумаги на столе. — Мы только из столовой, я её никуда не вынимала... — Грейнджер, — повторил он, и в голосе появилась та самая нотка, которую она уже научилась распознавать. Она обернулась. Малфой стоял в той же позе, но теперь в его руке была карта. Её карта. Он держал её двумя пальцами, как улику, и смотрел на Гермиону с выражением, которое очень старалось быть невинным. — Ты... — она не договорила. — Это надёжнее, — сказал он, пряча карту во внутренний карман куртки. — Я веду. Карта у меня. Так меньше шансов, что она выпадет или потеряется. — Ты спёр её у меня из кармана, — сказала она медленно, осознавая. — Позаимствовал, — поправил он. — Стратегически. Она открыла рот, чтобы выдать всё, что думает о его стратегических талантах, но он уже открыл дверь. — Пошли. Трансгрессия через пятнадцать минут. Гермиона сжала зубы, накинула рюкзак и вышла следом, бормоча себе под нос что-то нелестное о слизеринских привычках. Малфой свернул к главному входу, не оглядываясь, — она пошла следом, автоматически подстраиваясь под его шаг. Рюкзак привычно тянул вниз. Воздух был сырым, но дождь наконец кончился. Серое небо нависало низко, но между тучами проглядывали бледные просветы — первый намёк на то, что день может быть не совсем унылым. Под ногами хрустел мелкий гравий, перемешанный с мокрыми листьями, а с крыш всё ещё капало — ритмично, успокаивающе, как счёт, который никто не ведёт. Точка сбора была в конце аллеи — круглый каменный пятак, исчерченный рунами для безопасной трансгрессии, похожий на крышку люка, за которой начинается неизвестность. Там уже ждали двое — мужчина и женщина в зелёных мантиях, с папками в руках, усталые, безразличные, будто они оформляли не выход в смертельный лес, а выдачу справок из архива. — Грейнджер, Малфой? — донеслось из-за стопки бумаг, и Гермиона поняла, что даже не видит лица говорившей. — Да. — Документы. Гермиона протянула папку. Женщина пролистала ее содержимое, сверилась с какой-то бумагой в своей, кивнула, поставила печать. — Всё в порядке. Маршрут утверждён. Координаты точки трансгрессии известны? — Да, — ответил Малфой. — Сорок седьмой квадрат, восточная оконечность. — Связь раз в двое суток, в двадцать ноль-ноль. Если пропустите два сеанса подряд — в лес войдёт поисковая группа. Вопросы? — Нет. — Тогда удачи. — Женщина отошла в сторону, освобождая круг. Малфой шагнул в центр и протянул Гермионе руку. — Готова? — спросил он. Она не была готова, но кивнула, взяла его за запястье — холодное, сухое, с пульсом, который бился чуть быстрее обычного, — и закрыла глаза. Золотой. Она стоит на кухне, и солнечный свет падает на стол — зимний, бледный, но всё равно тёплый. За окном — снег, который лежит на подоконнике, на ветках деревьев, на крыше соседнего дома. Рождественские каникулы, шестой курс. Ей уже семнадцать. Она взмахивает палочкой, и над её ладонью вспыхивает маленький огонёк — золотой, тёплый, мерцающий в такт её дыханию. Он плывёт над её пальцами, как живой, и она чувствует, как он согревает ладонь. Мама стоит рядом, опершись на спинку стула, и смотрит на огонёк с тем же выражением, что и шесть лет назад, когда Гермиона впервые показала ей зелье, светящееся в темноте. Тогда она отшатнулась и выронила чашку — совсем как после первого магического выброса. Сейчас она не отшатывается, но в глазах всё та же смесь любопытства и тревоги. — Это не опасно? — спрашивает Джин, и в голосе скользит всё та же едва заметная настороженность. — Нет, — смеётся она. — Это просто свет. Я могу делать с ним что угодно. Отец поднимает голову от газеты и смотрит на огонёк. Шесть лет — достаточно, чтобы привыкнуть. Но он всё равно смотрит с лёгким недоверием, которое смешивается с теплотой. — Золотой, — говорит он. — Что это значит? Она смотрит на огонёк. На его отражение в их глазах. На их лица — живые, улыбающиеся, настоящие. И кажется, что это никогда не кончится. — Это значит... — она запинается. Потому что вдруг понимает — это правда. Посреди всей этой лжи, недоговорённости и войны, которую она прячет за улыбкой, — ...что я счастлива. Отец внимательно смотрит на неё поверх очков. В его взгляде появляется что-то, чего она не видела раньше — не вопрос, а скорее ожидание. — Ты ведь что-то скрываешь, — тихо говорит он. — Мы видим. По газетам, по твоим письмам. Ты не говоришь, но мы чувствуем. Мама подходит ближе и кладёт руку на плечо отца. — Мы не хотим знать всё, — добавляет она. — Мы просто хотим знать, что ты будешь в порядке. Что ты вернёшься. Она смотрит на них и чувствует, как внутри всё сжимается. Она знает, что не может рассказать им правду. Не сейчас. — Я вернусь, — говорит она, и голос звучит твёрже, чем она чувствует себя. — Через полгода, когда закончится учебный год. Я приеду домой на всё лето. И я расскажу вам всё. Всё, что вы захотите знать. Обещаю. Она ошиблась. — Держись крепче. Пальцы на секунду замерли. Она сжала руку — ровно настолько, чтобы он не почувствовал, как ей хочется отдёрнуть ладонь. Золотой. Это значит, ты счастлива. — Не отпускай. — Я и не собиралась. Она не знала, что это было в последний раз. Аппарация рванула. Мир дёрнулся, сжался, потерял глубину. В ушах зашумело, под ложечкой противно потянуло — и Гермиона успела подумать только: «Я ещё здесь». А потом — ничего.