Эхо Вечности

​Тьма не была пустой. Она была густой, как нефть, и пахла старой квартирой, где слишком долго не открывали окна. Синдзи чувствовал, как это пространство начинает облеплять его, словно теплая, влажная простыня. Это было возвращение в утробу, которая давно сгнила, но всё еще пыталась согреть свой плод. ​Он стоял посреди кухни, но кухня была неправильной. Потолок уходил бесконечно вверх, теряясь в грозовых тучах, а пол под ногами мерно вздымался и опускался, словно дом дышал как живой. На столе стояла тарелка с лапшой, но пар, поднимавшийся от неё, складывался в крошечные, корчащиеся фигуры, которые беззвучно кричали, прежде чем раствориться в воздухе. ​— Синдзи? Ты чего застыл? Ешь, а то остынет. ​Мисато сидела напротив. Но это была не та Мисато, которую он помнил по штабу НЕРВ. Её кожа была полупрозрачной, и сквозь неё было видно, как по венам течет не кровь, а раствор LCL. На её шее висел крест, но он не был простоф железкой — он светился пульсирующим, болезненным светом, со временем выжигая на её ключице клеймо. ​— Мисато-сан, — голос Синдзи прозвучал глухо, словно он говорил из-под воды. — Где мы? Это всё еще школа? ​Она рассмеялась. ​— Какая школа, глупый? Мы дома. Разве ты не этого хотел? Чтобы стены защищали тебя от ветра, чтобы кто-то сидел рядом? Ты так долго убегал от близости, что теперь она поглотит тебя целиком. Это и есть настоящая опека, Син-тян. Тотальная. Абсолютная. Моя. ​Она протянула руку через стол. Её пальцы удлинились, изгибаясь под неестественными углами, и коснулись его щеки. Но вместо тепла он почувствовал холодный, липкий след. Там, где она коснулась его, кожа начала превращаться в чешую, блестящую и твердую. ​— Знаешь, — прошептала она, и её лицо внезапно оказалось в нескольких сантиметрах от его, хотя она не вставала со стула, — я ведь тоже тебя боялась. Боялась, что ты увидишь, какая я внутри сломанная. Неопытыная. Что я просто маленькая девочка, которая ждет отца из Антарктиды. Мы ведь с тобой два одинаковых осколка, Синдзи. Мы только и умеем, что резать друг друга, когда пытаемся обняться хоть один раз. ​Мир вокруг них начал стремительно деформироваться. Стены квартиры стали прозрачными, и за ними Синдзи увидел не Токио-3, а бесконечное красное море, в котором плавали гигантские, ржавые обломки Евангелионов. Квартира висела в пустоте, удерживаемая лишь тонкими, похожими на нервы кабелями. ​— Помнишь, как мы праздновали твою первую победу? — Мисато вдруг вскочила и начала кружиться по кухне.Её движения были дергаными, как у сломанной марионетки. — Мы пили яд под названием алкоголь и называли это радостью! Мы притворялись семьей, Синдзи! Давай поиграем в это еще раз? На бис! Миллион лет на бис! ​Она схватила бутылку, но из неё полилась не жидкость, а густой, черный дым. Дым заполнил комнату, и в нем стали проявляться образы. Вот Кадзи стоит в саду, но вместо арбузов из земли растут человеческие головы с широко открытыми глазами. Вот Рицуко Акаги разбивает зеркало, и из каждого осколка на Синдзи смотрит его собственное лицо, искаженное гримасой ужаса. ​— Мисато-сан, хватит! Мне больно! — закричал Синдзи, чувствуя, как пол под ним становится жидким. ​— Больно? — Мисато замерла. Её лицо вдруг стало плоским, как маска, лишенная теней. — Боль — это доказательство того, что ты еще не окончательно растворился. Разве ты не понимаешь? Если я перестану делать тебе больно, ты исчезнешь. Моя опека — это твои цепи. Пока я держу тебя за горло, ты знаешь, что ты существуешь. ​Она схватила его за плечи, и её пальцы начали буквально врастать в его плоть. Синдзи почувствовал, как их нервные системы соединяются. Он увидел её воспоминания: холодный свет лабораторий, мертвое лицо отца, вкус одиночества в пустой постели. Это был поток неконтролируемого хаоса. Его разум захлебывался в чужих страданиях, которые смешивались с его собственными, образуя неразрывный узел ​— Давай станем одним целым, Синдзи! — кричала она, и её голос теперь звучал одновременно из тысячи ртов, открывшихся на стенах комнаты. — Никаких границ! Никакого АТ-поля! Только вечный, уютный кошмар вдвоем! ​Комната начала сжиматься. Потолок опускался, стены сближались. Стол превратился в груду костей, а лапша в тарелке зашевелилась, превращаясь в белых червей. Синдзи чувствовал, как его личность стирается, как он становится просто расширением её воли, её боли. ​— Я не хочу... — выдавил он, пытаясь оттолкнуть её. — Я хочу быть собой... даже если это значит быть только одному. ​— Собой? — Мисато посмотрела на него с бесконечной жалостью. Её глаза превратились в два огромных черных провала. — Синдзи, «себя» больше нет. Есть только этот коридор памяти, в котором мы заперты на миллионы лет. Ты сам выбрал этот цвет стен. Ты сам выбрал этот запах гнили. Ты — архитектор этой тюрьмы, а я — лишь твоя любимая надзирательница. Слово любимая Мисато произнесла до боли приторно. ​Внезапно раздался звук, похожий на звон разбитого колокола. Всё вокруг замерло. Синий раствор в венах Мисато перестал пульсировать. ​— Смотри, Синдзи, — сказала она тихим, почти нежным голосом. — Гости пришли. ​Она указала на дверь. Дверь медленно отворилась, и за ней не было коридора. Там была ослепительная, пульсирующая пустота, из которой медленно выходила фигура Юи Икари. Она не шла — она проплывала, окруженная ореолом из золотых игл. ​— Мама? — прошептал Синдзи, чувствуя, как его сердце сжимается до размеров песчинки. ​Мисато начала растворяться, превращаясь в серый пепел. Перед смертью — или тем, что заменяло её здесь — она успела прижать палец к губам. ​— Тсс... Теперь слушай её. Она знает о любви гораздо больше ужасных вещей, чем я. ​Мисато исчезла, и Синдзи остался один на один с сияющим силуэтом матери в комнате, которая теперь состояла из застывшего, черного льда. Он чувствовал, что этот новый этап будет гораздо страшнее всего, что он пережил до этого, потому что нет ничего более разрушительного, чем божественная любовь, от которой невозможно скрыться. ​Он сделал шаг навстречу сиянию, чувствуя, как его старые шрамы начинают вскрываться, подчиняясь воле той, кто дала ему жизнь только для того, чтобы забрать её обратно в вечность ​Сияние Юи Икари не согревало. Оно было хирургическим и беспощадным светом, который просвечивал Синдзи насквозь, заставляя его трястись Стены квартиры, ставшие черным льдом, начали искажаться. Теперь они не просто отражали его, они начали впитывать его в себя. Кухня Мисато окончательно растворилась, оставив лишь этот ледяной куб, подвешенный в пустоте. ​— Здравствуй, Синдзи, — голос матери был похож на шелест мириада крыльев. Он не шел снаружи; он вибрировал в самом его ДНК, заставляя каждую клетку его призрачного тела сжиматься в экстазе и ужасе. ​Силуэт Юи начал обретать плотность. Она стояла перед ним — не та женщина с фотографии и не монументальное чудовище Евы-01. Она была всем сразу. Её лицо менялось каждую секунду: вот она улыбается ему в колыбели, а через миг её глаза превращаются в холодные линзы объективов, наблюдающих за его агонией в капсуле пилота. ​— Мама... зачем ты здесь? — Синдзи обхватил себя руками, пытаясь удержать ускользающее чувство реальности. — Мисато сказала, что ты знаешь о любви... ужасные вещи?... ​— Любовь — это форма поглощения, маленький мой, — Юи сделала шаг вперед, и лед под её ногами расцвел фрактальными узорами из инея и крови. — Ты ведь всегда хотел быть со мной. Ты искал меня в каждой женщине, в каждом запахе сигарет Мисато, в каждом холодном молчании Рей. Ты хотел вернуться туда, где нет страха, нет боли, нет АТ-полей. В мою утробу. В мое сердце. ​Она протянула к нему руки, и Синдзи увидел, что её ладони изрезаны бесконечными строками иероглифов. Это были имена всех людей, которых она когда-либо знала, и его имя пульсировало на её запястье, как незаживающая рана. ​— Пойдем со мной, — прошептала она. — Я создам для тебя мир, где время застынет. Миллионы лет пройдут как один вздох. Тебе не нужно будет выбирать. Тебе не нужно будет нажимать на рычаги. Ты просто будешь... моим. ​Внезапно пространство за её спиной раскололось. Из трещины в ледяной стене пахнуло стерильным холодом, старой бумагой, и чем-то... затхлым? Появился Гендо. Он не был сияющим или божественным. Он выглядел пугающе обыденно: серый френч, перчатки, очки, за которыми скрывалась пустота. Он стоял в стороне, словно тень, отброшенная этим божественным светом. ​— Ты всё еще ищешь оправданий, Синдзи, — голос отца был сухим, как треск ломающихся веток. — Ты прячешься за материнский подол даже в конце времен. Сказал это он поднял правую руку и провел по часовой, окинув ею все окружение. ​Синдзи резко обернулся к нему. Гнев, копившийся эоны лет, вспыхнул в его груди грязным, темным пламенем. — Ты бросил меня! Ты оставил меня на вокзале, как ненужную вещь! ​Гендо поправил очки. Его отражение в ледяных стенах размножилось, создавая армию безмолвных судей. — Я дал тебе инструмент, чтобы ты стал богом. Но ты предпочел остаться жертвой. Ты наслаждаешься своим страданием, Синдзи. Оно — твоя единственная ценнсть. Без своей боли ты — пустое место, и ты это знаешь. Поэтому ты и торчишь здесь миллионы лет, смакуя каждую обиду, как деликатес. Ты — мое самое точное отражение. Мы оба ненавидим мир за то, что он не вращается вокруг нашего горя. ​— Это неправда! — закричал Синдзи, и ледяной пол под ним треснул. Из разломов начали лезть черные, сухие руки, пытающиеся схватить его за лодыжки. — Я просто хотел, чтобы меня любили! ​— Любовь — это слабость тех, кто не может вынести собственного существования, — отрезал Гендо. — Посмотри на свою мать. Ты думаешь, она любит тебя? Она хочет обладать тобой. Она хочет превратить твою душу в топливо для своей вечности. ​Юи лишь мягко улыбнулась, и этот контраст между холодным цинизмом отца и удушающей нежностью матери начал разрывать Синдзи на части. Пространство превратилось в психоделический кошмар. Потолок ледяного куба стал прозрачным, и Синдзи увидел гигантские галактики Стены начали пульсировать в ритме его испуганного сердца. ​— Вы оба... вы оба используете меня! — Синдзи упал на колени, закрывая лицо руками. — Вы не родители. Вы — два полюса одного и того же кошмара. Один хочет, чтобы я исчез в его тени, другая — чтобы я растворился в её свете!!!! ​— Мы — это ты, Синдзи, — хором произнесли Юи и Гендо. Их голоса слились в один механический гул. — Мы — те голоса в твоей голове, которые не дают тебе простить самого себя. ​В этот момент лед под Синдзи окончательно провалился. Он полетел вниз, в колодец, стены которого были обклеены старыми фотографиями и медицинскими картами. Он падал сквозь десятилетия своего страха. Вот он видит маленького себя, сидящего в темной комнате. Вот он видит отца, уходящего в туман. Вот он видит мать, исчезающую в недрах Евангелиона. ​— Хватит! — заорал он, и его крик превратился в ударную волну, которая начала крушить образы. — Я не хочу быть вашим отражением! ​Он ударился о дно. Но это не было дном. Это была кровать в больничной палате. Белые простыни, запах озона и мерный писк монитора. Рядом на стуле сидела Аска. Её лицо было перебинтовано, а в руке она сжимала портативную игровую консоль. ​— Очнулся, придурок? — её голос был хриплым, настоящим, лишенным божественного эха. — Ты так орал во сне, что я чуть консоль не выронила. ​Синдзи жадно глотал воздух. Больничная палата казалась стабильной. Неужели... ​— Аска... ты здесь? Ты настоящая Неужели... это все был... сон?.. — Настолько, насколько это вообще возможно в этом дерьме, — она швырнула консоль на тумбочку и подошла к нему. — Ты весь в поту. Опять видел своих драгоценных предков? ​Она наклонилась к нему, и Синдзи увидел в её глазах не бесконечный космос Рей или Юи, а чистую, человеческую ярость, смешанную с усталостью. — Слушай меня, Бака-Синдзи. Они будут жрать тебя, пока ты им позволяешь. Твой папаша — трус, который заперся в своем кабинете, а твоя мамаша — ведьма, которая заперлась в роботе. У тебя нет никого, кроме меня и твоей собственной способности ненавидеть эту реальность. Понял? ​Она схватила его за ворот больничной пижамы и встряхнула. — Не смей растворяться. Не смей сдаваться их «любви». Если ты исчезнешь, мне некого будет ненавидеть. А я не собираюсь оставаться здесь одна. ​Мир палаты начал мерцать. Белые стены пошли трещинами, сквозь которые проглядывала бесконечная пустота. Синдзи почувствовал, как рука Аски становится холоднее. ​— Они возвращаются, — прошептала она, и её лицо начало искажаться, превращаясь в маску боли. — Не дай им победить, Синдзи... ​Палата взорвалась миллионами осколков. Синдзи снова оказался в пустоте, но теперь в его руке был зажат клочок больничной простыни. Маленькое доказательство того, что где-то в этом психоделическом океане всё еще есть твердая почва. ​Гендо и Юи стояли над ним, как два колосса. Они не злились. Они просто ждали. — Тебе некуда бежать, — сказал Гендо. — Ты — наш, — нежно добавила Юи. ​Синдзи поднялся, сжимая кулаки. Его сознание горело. Он понял, что эта «опека» родителей — самый сложный уровень его заточения. Чтобы пройти дальше, он должен был совершить акт ментального отцеубийства и материубийства. Он должен был вырвать себя из их гравитационного поля. Перестать убегать. ​Синдзи стоял в самом центре метафизического шторма. Колодец, в который он упал, больше не имел дна — он превратился в вывернутую наизнанку сферу, где Гендо и Юи возвышались над ним, как два застывших созвездия. Их присутствие ощущалось как физическое давление, как гравитация, стремящаяся сплющить его дух до состояния лепёшки. ​— Ты держишься за этот обрывок простыни, как за пуповину, — голос Юи стал многослойным, в нем слышался плач тысяч нерожденных детей. — Ты думаешь, что рыжая девочка спасет тебя? Она — такая же проекция твоего страха перед одиночеством. Она — лишь зеркало, которое ты поставил перед собой, чтобы не видеть тьму. ​— Это не так! — выкрикнул Синдзи. Его голос сорвался, превратившись в хрип. — Она настоящая, потому что она делает мне больно! Ваша «любовь» — это вата, это сладкий яд, в котором я должен раствориться. А она... она заставляет меня чувствовать мои границы! ​Гендо сделал шаг вперед. Его фигура на мгновение перекрыла свет, исходящий от Юи. — Границы — это то, что отделяет тебя от совершенства. Ты так и не понял цели Проекта, Синдзи. Мы хотели избавить тебя от этой хрупкой скорлупы. Но ты предпочитаешь прятаться в ней, как трусливый моллюск. Посмотри на себя. Ты стоишь в пустоте, окруженный эонами льда, и всё, что у тебя есть — это ненависть ко мне. Тебе не кажется это ироничным? Ты питаешься мной. Твое «Я» существует только до тех пор, пока ты можешь обвинять меня. ​Пространство между ними начало заполняться странными объектами. Из пустоты выплывали огромные, залитые кровью медицинские иглы, ржавые части механизмов Евы, клочья контактных комбинезонов. Это был мусор его памяти, который под действием их воли превращался в оружие. Каждая игла несла в себе воспоминание о предательстве. Каждая деталь — о боли. ​— Мы — твои творцы, — прошептала Юи, и её лицо вдруг раздулось до размеров горизонта. — Мы дали тебе это тело, эти глаза, этот страх. Ты не можешь восстать против нас, не уничтожив самого себя. ​Синдзи почувствовал, как его ноги начинают превращаться в лед. Холод поднимался выше, к коленям, к животу. Он видел, как Гендо и Юи начинают медленно сближаться, намереваясь сомкнуться над ним, как две створки гигантского капкана. ​— Вы... вы просто идеи! — закричал он, вкладывая в эти слова все те миллионы лет, что он провел в небытии. — Вы — не мои родители! Мои родители умерли в тот день, когда отец оставил меня, а мать исчезла в машине! Вы — призраки, которых я сам кормлю своей виной! ​В этот момент Синдзи сделал то, чего не делал никогда. Он не сжался в комок. Он рванулся вперед, прямо в сияющую пустоту матери и холодную тень отца. Его руки, всё еще сжимающие клочок ткани, начали светиться тусклым, грязным светом человеческой воли. ​Он ударил. Но не кулаками — он ударил своим отказом быть их продолжением. ​Мир вокруг него взорвался. Это не была вспышка света, это был взрыв смыслов. Юи рассыпалась на миллиарды стеклянных осколков, в каждом из которых отражался момент его детского плача. Гендо превратился в черный дым, который тут же был развеян мощным вихрем. ​Синдзи падал. Опять. Но в этот раз падение сопровождалось звуком рвущейся ткани. Лиминальные пространства — школа, квартира, больница — пролетали мимо него, как обрывки старых газет. ​Он приземлился на твердую поверхность. Тишина была абсолютной. Больше не было божественного гула, не было шепота матери. Только его дыхание — хриплое, неровное. ​Он открыл глаза. Он лежал на полу длинного, бесконечного коридора. Стены были серыми, без окон и дверей. Вдалеке горела одна единственная лампа, которая мигала с равными промежутками времени. ​— Получилось? — прошептал он. ​— Почти, — раздался голос. ​Рядом с ним, прислонившись к стене, сидела Аска. Синдзи дернулся от неожиданности.Но она выглядела иначе. Её комбинезон был разорван, лицо испачкано сажей, а в глазу торчал осколок стекла. Она выглядела так, словно только что прошла через ад. ​— Они ушли? — спросил Синдзи, подползая к ней. — Они никогда не уходят на совсем, придурок. Они просто стали тише. Теперь это твой настоящий коридор. Без их украшательств. Без психоделических фокусов твоей мамаши. ​Она посмотрела на него своим единственным глазом, и в нем Синдзи увидел такую глубину усталости, что ему стало страшно. — Мы здесь уже миллион лет, Синдзи. Ты понимаешь это? — Я... я начинаю понимать. — Нет, ты ни черта не понимаешь. Миллион лет — это не цифра. Это когда ты забываешь вкус воды, но помнишь каждое слово, которым тебя ударил отец. Это когда ты превращаешься в камень, но внутри этого камня всё еще кричит маленький мальчик. ​Она протянула руку и коснулась его груди. Там, под кожей, что-то пульсировало. — Твои родители пытались поглотить тебя, чтобы спасти себя от вечности. А теперь посмотри на это. ​Она указала на стены коридора. Синдзи присмотрелся и вздрогнул. Стены были покрыты мелким, едва различимым текстом. Это были его мысли, его страхи, его сны. Миллионы страниц, исписанных его собственным почерком. ​— Это твой отчет, — сказала Аска с горькой усмешкой. — Текст твоих посланий. Ты писал это всё это время, пока думал, что просто спишь. Ты заполнил эту пустоту собой. И знаешь, что самое смешное? Здесь нет ни одного слова о счастье. Только самобичевание. ​Синдзи провел рукой по стене. Текст под его пальцами казался горячим. — Я не знал... — Ты никогда ничего не знаешь. Но теперь у нас есть время. У нас его слишком много. ​Она закрыла глаза и откинула голову назад. — Ложись рядом. Нам нужно отдохнуть перед тем, как начнется следующий цикл. В этой главе мы разобрались с твоими «опекунами». Но впереди еще миллионы лет тишины. И там не будет никого, кроме этого текста на стенах. ​Синдзи лег на холодный пол, прижавшись плечом к Аске. Холод больше не пугал его. Это был честный холод. Вдалеке мигала лампа, отсчитывая секунды, которые складывались в столетия. Он смотрел на мигающий свет и впервые за всё это небытие почувствовал, что он — это он. Не пилот, не сын, не инструмент. Просто Синдзи. Мальчик, запертый в бесконечном коридоре с девочкой, которая его ненавидит, но которая — единственная, кто остался настоящим в этом океане лжи. — Аска, — начал он неуверенно. — Чего тебе — А... ты действительно существуешь сейчас, или тоже мер..., — запнулся он, — как все остальные? — Я? я существую сейчас у тебя в мыслях, но, есть и настоящая я, она–тоесть я переживает тоже самое что и ты дурачье, мы единственные кто остался после конца времен. Нам суждено начать все заново... — Мы сможем? Как я могу быть уверен что настоящая Аска там, справится? Рыжеволосая лишь рассмеялась, глубоко вздохнула и сказала, — Дурак, вы еще встретитесь, если пройдёте свои переживания. Самое тяжелое будет пройти общие страдания прошлого вместе. Наступила минутная тишина. Кажется Синдзи понял что происходит, по крайней мере он был в этом уверен как никогда. ​— Спокойной ночи, Аска, — прошептал он. Хотя в этом новом для них мире не было ни дня, ни ночи. — Заткнись, Бака-Синдзи, — привычно ответила она. ​Лампа мигнула в последний раз и погасла. Коридор погрузился в абсолютную тьму, в которой лишь буквы на стенах продолжали едва заметно светиться, преломляя прах ушедших тысячелетий.