Сокрой же от метели

Черный ворон, я не твой.

Завяжу смертельную рану Я подарённым платком, А затем с тобой я стану Говорить про всё рядком…

      Суровая зима воодушевляла своей солнечной погодой. Новая битва совершенно точно не смущала Хонджуна, он бывает в походах чаще, чем дома. Мужчина тяжело взмахивает мечом, отбивая удар очередного противника. Бой начался ранним утром, сейчас же солнечные лучи иронично весело отскакивали от мечей и сабель, шутливо переливались по одеяниям воинов.       Хонджун яростно скользит по чужим мечам, то и дело выбивая оружие из вражеских ладоней. Он пинком прижимает оппонента к земле, вонзая меч в незащищенное сталью горло. Его обувь вязнет в мешанине из алого снега, на лице растягиваются грязные разводы из пота и грязи, кровь из рассеченной врагом брови добавляет Хонджуну мороки. Она вяло стекала прямиком в глаз, однако ресницы старались спасти хозяина от временной слепоты. Хонджун зажмуривает глаз. Лязг оружий в бою доносится отовсюду, звон кольчуг перебивается писком в ушах. Хонджун заносит меч для нового удара, с трудом сглатывает слюну, громко дыша, как вдруг его правую ягодицу прошибает боль. Кровь капает на промерзлую землю. На поле боя, под ногами — каша. Он старается прийти в себя, страх за собственную жизнь проносится в мыслях, сердце сжимается, после чего сразу ускоряет бит. Хонджун широко раскрывает глаза, расправляет плечи…       Кольчуга с мерзким звоном рассекается чужой саблей. Воспользовавшись моментом, враг бьет Хонджуна прямо в голову. Шлем отлетает наземь, воин падает на спину. Он дезориентировано шарит по земле и машет мечом наугад. Глаз щиплет от инородных жидкостей. В ответ на беспорядочные действия слышится лишь смех из-за чего брови собираются к переносице. Хонджун замечает, как шустро у него выбивают меч из руки. Толкают ногами в спину и он хватает ртом снег с медным привкусом крови близлежащего трупа. Хонджун плюется от мерзости. Бровь щиплет, он все еще слышит громкие стоны, приказы, шум битвы, но в следующий момент его не заботит ничего из этого. Жгучая боль простреливает в поясницу и спускается ключей судорогой к колену. Враг грубо давит на ягодицу сапогом, крик раненного сходит на хрип.       Хонджун пытается приподняться, оперевшись беззащитными ладонями в землю, но вновь падает лицом в грязный снег. Теперь он не был таким пушистым как прежде, потому в его бровь словно вонзили глыбу. Хонджун вскрикивает, зажав зубами спрессованный лед, ему только что поломали ногу. Нелепая пристыженная слеза капает на снег, ее дорожка тут же горит от морозной боли. Воин хватает лежащий подле себя шлем мертвого товарища и швыряет назад, однако в тот же момент оказывается придавлен трупом иного товарища. Новый удар по ноге заставляет потерять сознание.

***

      Сонхва при виде мерно развевающихся на ветру знамён останавливается на лесистом холме, глядит вниз, единым зрячим глазом. Снег кружится в ускоренном танце, оседая на ели, стальные мечи, доспехи, шлемы, хладные мертвые лица… Сонхва крестится, схватившись за сердце. Ветер пока еще мягко воет, словно зовя неупокоенные души с собой на страшный суд, а закатное солнце отблескивает от не припорошенных снегом кольчуг.       Вскоре хруст снега под его ногами возобновляется. Омега всматривается в знакомые флаги, давно в этих местах никого не было видно. Его родная тайга, сурова своей погодой. Удивительно, что два пеших войска схлестнулись на опушке леса, судя по еще не заметенным начинающимся снегопадом следам от конниц, да простого люда сражение было не так давно. Возможно даже этим утром. Сонхва оглядывается по сторонам, прежде чем выйти на опушку. Принюхивается, но в нос ударяет лишь запах ледяной красы с косой. Он быстрым шагом преодолевает расстояние до первых раненых, кутается в черную накидку. Огонь свечи в фонаре трепещет, теплый свет освещает мужчине дорогу.       Сонхва напевает себе под нос молитву. Тихое поле, встречает его мягким звуком развевающихся полотен. Ветер хладеет к ночи, но парню некуда спешить. Он рисует воздушный крест над воинами своего народа, закрывает глаза тем, кто не успел сомкнуть их самостоятельно. Пальцы краснеют на морозе, их ломит от боли. Он доходит до конца кровавого поля, на небе всходят звезды, как вдруг его внимание привлекает воин, накрытый чужим телом.       Сонхва не может разобрать принадлежность человека и вынужден, сдвинуть тушу врага, лежащую сверху. Ледяная сталь чужих одежд обжигает и так трудноразгибаемые обветренные пальцы, когда он разбирает горку павших в бою.       Мужчина перед ним лежит на животе, его лицо сухое, черные ресницы склеились под весом снежных хлопьев. Рана на его голове, не кажется смертельной. Сонхва замечает, что под носом воина слипся снег. Воин дышал. Перед смертью или сейчас — не особо важно. Сонхва садится на корточки, кутаясь в темную материю, подносит ладонь под нос мужчины, но ничего не чувствует. Он осматривает вражескую кольчугу, ранения на ногах. В сердце Сонхва давно нет никакой тоски по чужим смертям. Пак понимает, что воины сами выбрали этот путь, пасть в честном бою для них и есть честь. Отдать всего себя служению родине и уйти от родных — их философия чем-то напоминает Сонхва верующих отшельников. Жаль лишь, что войны не спасут мир от гниения, лишь ужесточат городской да деревенский люд.       Возможно, именно эта всенародная неоправданная злоба и заставила Сонхва удариться в религию, покинуть земли своего народа, да затеряться в лесной чаще. Около десяти лет назад он нашел зачахлый домишко и собственноручно возвел домовую деревянную церквушку. Черные вороны часто кружили в этих местах иронизируя новое пристанище мужчины. В итоге Сонхва к ним привык, да и птицы к нему настороженно совершенно не относились. Он их подкармливал, разговаривал с ними, оказалось, очень умные создания.       Вдруг воин издает натужное кряхтение. Сонхва тотчас вскакивает на ноги, подхватывает фонарь и спешит скрыться. Снег скрипит под ногами, сердце колотится, словно увидел нечисть. Однако, духу его становится не спокойно, когда страх от неожиданности спадает. Коль Господ дал этому человеку шанс на жизнь, то кто такой Сонхва если не подсобит вояке. Мужчина в черных одеяниях возвращается. Переворачивает воина на спину, крестит, целует в лоб и накрывает знаменем. Больше звуков не следует, Сонхва шепчет молитву и надеется не увидеть его снова. Пак покидает поле битвы, скрываясь в лесу, ветер усиливается.

***

      Ворон испускает крик, предзнаменовав смерть. Другие птицы подхватывают клич и как самые ответственные сплетники разносят его по округе. Хонджун тяжело открывает глаза, боль разом отнимает силы у тела. Воин оглядывает близлежащие трупы и колкий страх заставляет его дрожать пуще холода. Он лишь напоминает себе, что жив и все закончилось. Мужчина пытается пошевелиться, но ноги словно совсем не принадлежат ему, пальцы с трудом сгибаются только под одним сапогом. Хонджун смотрит на крякнувшего ворона, что вспорхнул с древка знамени, птица полетела в лес и Ким проследил за ней, зацепившись за отдаляющийся фонарь. Он попытался крикнуть, но получилось лишь просипеть о помощи и закашляться. Обветренное лицо онемело и зашелушилось, как долго он здесь лежит? Лицевые мышцы будто совершенно атрофировались.       Снежные хлопья закружились в ветреном танце. Хонджун медленно сел, откинул знамя, служившее одеялом, голову будто сдавливало обручем. Энергии в теле критически не хватало, хотелось пить и есть.       Он опирается на левую ногу, хватается за голое древко, на котором ранее сидела птица, и поднимает себя в вертикальное положение, кольчуга гремит. В голове вата, а на языке медный привкус. Воин судорожно вглядывается в лес, огонек с каждым разом все меньше и тусклее, нужно торопиться. Хонджун делает шаг, превозмогая себя, ступает еще раз и падает на земь, вскрикнув. Дрожь от судорожной боли пробегает по костям. Хонджун бьет по снегу ладонью от досады. Он кряхтит от натуги пока тянется к чьему-то мечу. Глубоко вдыхает и пробует подняться вновь. Ледяное оружие исчезает на добрую половину в сугробе при каждом шаге. Хонджун сжимает зубы и медленно двигается к лесистому холму.       Метель морозит мужчину, оставляя снежные шапки на сгибах локтей, плечах и голове. Хонджун двигается через силу, непривыкший сдаваться. Ветер воет о трагичной смерти. Чем выше он поднимается, тем сильнее вьюга сменяет мягкую метель. Ким шатается и задыхается, ветер бьет прямо в лицо. Он оступается и падает, меч вылетает из руки и исчезает в снегу на несколько уровней ниже. Воин выплевывает кровь наземь, на языке остается сгусток отдающий медным привкусом. Обидная горечь расползается в груди Хонджуна. Слезы наворачиваются на глаза, он повторно сплевывает, утирая рот рукой. Хонджун теряет огонек, за которым шел. Мужчина прикрывает глаза от накатившей усталости.

***

      Отовсюду в избе слышны возгласы. По комнатам разносится аромат золотистой жареной картошки, Хонджун сглатывает, предчувствуя солоноватое блюдо. Целует невестку, она же проводит мозолистыми от сельских работ пальцами по его груди. Неожиданно в комнату забегает младшая сестра, мужчина тотчас подхватывает ее на руки.       — Маменька зовет нас есть! — малышка цепляется за волосы Кима, он по-доброму хмурится.       — Еси, всех уже созвала? — невестка встревает в диалог, выпутывая детские ладошки из шевелюры партнера.       — Да! — девчушка спрыгивает рук брата и спешит к столу.       Хонджун, да его любушка садятся на лавки напротив друг друга. Занимая четвертые места после его старших братьев и их жен. В другую сторону подле мужчины садятся братья помладше, отец во главе серьезно осматривает сыновей поочередно давая наставления.       — Джун, войной не увлекайся, погубит она тебя хуже твоей ляпалки. — отец тяжело вздыхает, фокусируя внимание на следующем сыне, а матушка подносит его любимые пирожки, ставит перед ним и треплет по волосам, целуя в макушку. Напряжение сходит на нет и мысли улетучиваются. Хонджун смотрит на детский стол у печи и улыбается, после чего подхватывает застольную песню. Голоса младших сестер, братьев, жен да родителей переливаются различными тембрами. Все улыбаются, обнимаются, кушают и смеются. Хонджуну очень повезло с семьей.

***

      Вороны издают дребезжаще-глубокий звук, Хонджун вздрагивает, поднимает голову и видит как вдали горит оконце. Его нижняя челюсть движется ходуном, не переставая стучать нижними зубами о верхние от мороза. Безразличие к погоде усиливается и Хонджун, превозмогая себя, ползет к единственному ориентиру, к надежде на спасение. Он вытягивает руки поочереди, подтягивает себя, сгребает весь снег по пути.       Мужчина весь дрожит, его глаза закрываются, но он продолжает движение. Он держит себя яростно проговаривая про себя:       «Еще»        Он громко втягивает носом холодный воздух.              «Еще»              Воин задерживает дыхание, передвигая руку.              «Один раз»       Тянет себя, но снег, собравшийся перед его грудью, не дает подтянуть тело.              «Почти»       Хонджун злостно выдыхает, хватает ртом воздух, чувствуя першение в горле.              «Рука»       Вытягивает другую руку и опирается на нее.              «Корпус»       Мужчина придавливает снег торсом, преодолевая небольшое препятствие.              «Рука»       Дыхание снова сбивается, но он сжимает обмороженную ладонь в кулак и наваливается снова.       «Корпус»       Голова кружится, глаза не фокусируются.              «Давай»              Он пытается раззадорить, разозлить себя.              «Давай»       Хонджун повторяет движения, двигаясь к цели.              «ДАВАЙ»       Последний рывок. Деревянное здание буквально в двадцати шагах, Хонджун напряжен лучше тетивы на охотничьих луках.       К моменту, когда воин распластался на заснеженных ступенях, Киму казалось, что он не ощущает ничего, что тело и вовсе не его. Конечности и лицо онемели от холода. Ему нужно лишь протянуть руку, постучать в дверь, но он не может. Силы в конец покинули его и он закричал в попытке привлечь хозяина. И пускай крик этот был похож на душераздирающий хрип, после которого Хонджун в очередной раз закашлялся, его отчаяние подхватили вороны, вскоре дверь со скрипом отварилась. За порог хлынула волна горячего воздуха. Хонджун глядел на темноволосого мужчину, на его лице красовался рубец, аккурат близ белесого глаза. На груди виднелся массивный деревянный крест, проступающий сквозь льняную рубаху.       — По-мо-ги… — Хонджун шептал на пределе возможностей, Сонхва глубоко вздохнул, его плечи осунулись и если бы воин был достаточно внимателен, то заметил бы грусть хозяина избы.       Сонхва кое-как поднимает усталого воина в вертикальное положение и заводит домой, садит на лавку, от чего тот морщится, да принимается за домашние дела. Он подает гостю кутью, Хонджун перестает задыхаться, как только съедает первую ложку. В избе пахнет ладаном от свечей, этот медовый аромат обволакивает легкие Кима и сердце наполняется спокойствием.       — Как вас зовут? — Хонджун откладывает чашу, дожевывая еду. Сонхва качает головой.       — Расскажи мне о себе, — он ставит ведро с водой подле Кима, — Воин. — Сонхва стягивает с него рубаху и прочую одежку, мочит тряпку и принимается обтирать продрогшего до костей Хонджуна. Ким вздрагивает от того, насколько обжигающе горячей чудится ему вода. Сонхва перевязывает его ногу, марля пропитывается свежей кровью и лишь сейчас воин понимает, что совсем не чувствует боли, в следующий миг исчезают запахи, а затем и ощущения.       — Я не тревожусь по поводу своих грехов, — вздыхает Хонджун, — Я хочу, чтобы у моей семьи все было в порядке, чтобы отец гордился, сестры и братья помнили о моей заботе, а любушка моя не страдала по мне. — он поднимает глаза на Сонхва и тот кутает его в ткань. Хозяин дома открывает окно и в тот же миг на столешницу залетает ворон. Он что-то гаркает, а Сонхва присаживается рядом с Хонджуном, кладет его голову себе на плечо и запевает.

Полети в родну сторонку, где у маменьки был мал, И скажи ей потихоньку, Что за Родину я пал. Потихоньку, взяв за плечи, Что за Родину я пал. А отцу скажи отдельно, Что я род не посрамил, И пред ворогом смертельным Назад шагу не ступил… Скажи братьям, скажи сёстрам- Я хороший у них брат. А к родимым семи вёрстам Журавлём вернусь назад…

Передай платок кровавый Милой любушке моёй, Скажи ей: вояка бравый Там женился на другой…

      Вьюга давно закончилась, пушистые снежинки медленно падали за окном. Однако ворон все еще сидел на столешнице, изредка поклевывая кашу. Алые солнечные лучи постепенно заполняли комнату, задремавший Хонджун вдруг пробормотал сквозь сон:       — Могу ли я остаться у вас?       Сонхва грустно улыбается, проникаясь тоской, а Хонджун приоткрывает очи, чтобы увидеть ответ на свой вопрос, и только тогда хозяин избы гладит его по плечу и кивает.       — Спасибо… — улыбается воин, вновь предавшись детским, юношеским и последним воспоминаниям. Хата наполняется тишиной и шуршанием черных перьев.

***

Видно, смерть моя приспела, Черный Ворон, я, брат, твой…