Тот, чье имя нельзя называть

День короткой программы с самого начала складывался не простым. Будильник прорвал сон также резко, как карандаш протыкает бумагу, если давить на него слишком усердно. Противный звон заставил распахнуть глаза резко, будто то бы это было не пробуждение, а столкновение с чем-то неожиданным, появившимся из неоткуда. Только вот Илья ждал и был готов. Он знал все свои ошибки, как все буквы алфавита. Досконально изучил все движения, которые и так впитались в его тело, как впитывается самый утончённый и идущий аромат. Тело поднялось. Он уселся на край кровати, даже не думая плюхаться обратно на подушку. Глаза смотрели в стену, кажется разъедая в ней дыру. Полная темнота окружила человека, которого до краёв наполняла уверенность. Словно он был сосудом, который полностью наполнили этим победным чувством, как красным вином. В Милане была ещё совсем рань, солнце не успело полностью подняться над городом и забросить пару светлых лучей в комнату парня. Несмотря на только что покинувший сознание сон, тело было собранным, как и все мысли. В голове не оставалось места не для чего, кроме рвения к лучшему результату. Илья не считал, что у него есть право выбора. Потому что его действительно не было. Была лишь обязанность не оставить никому ни единого шанса вырваться вперёд. После вчерашнего дня он не мог по другому. Чувство надобности быть первым было всегда, но сегодня оно заиграло новыми красками. Болле яркими и пестрыми. Идеально подходящими для праздничных плакатов и афиш, на которых совсем скоро может появиться и сам Илья. Вновь. Отец должен был увидеть этот пожар, который Малинин сегодня покажет. Должен был забрать все свои слова обратно и закрыть рот. Потому что слов больше не останется, как и дара речи. Вчера он обошёлся с ним грубо, слова проходились по сердцу как наждачка по дереву. Но Илья не жалел. Он показал, что может обращаться так же, как обращаются с ним долгие годы. Пусть отец и был в чем то прав, Илья не собирался держать рот на замке, если ему есть что сказать, если он что то чувствует. Молчать было так же больно, как и говорить, как и признавать. Кажется, он уже проиграл. Не отцу, а русскому фигуристу, о котором было невозможно молчать при всей необходимости. Пусть он и обойдёт его на льду, в жизни он уже потерпел поражение. Этому не нужно было не какое подтверждение, это уже было прописано в его личном деле. В личном деле с самим собой. Зеленые глаза резали, отражали все чувства и все слова, будто и так всё знали. Даже трудно было поверить, что самого сильного фигуриста мира сможет прочитать и надломить простой русский человек. Этой своей простотой он прожигал всё, все прежние установки, все мысли, которым Илья учился годами. Если бы не он, Илья бы не смог дать отпор отцу. Стоило запретить говорить о нём,как в голову приходили самые сумасшедшие идеи, чтобы нарушить это правило. Всё что было внутри Пети откликалось словами поддержки, утешениями или равнодушнием. Кажется рядом с ним ничего не могло оставаться незамеченным. Ни звезды, ни цветы, ни настоящий Илья. Вчерашний вечер должен был закончиться размышлением о своём глупом и грубом поступке, но Гуменник опять всё перевернул. Так, как он переворачивал всё в один миг. Все планы, все подготовленные речи и многое другое. В стене, в которую он смотрел всё это время, кажется действительно прожглась дыра. Он резко встал с кровати ходил по пространству комнаты, отыскивая в полутемноте свои вещи. Парень чувствовал себя уверенно, настолько уверенно, что сейчас он был способен на что угодно. Сделав глоток воды и поставив стакан обратно на прикроватную тумбочку, с громким стуком, означающим начало этого дня, и готовность перенести всё, что он может принести, Илья схватил свою сумку и покинул номер, в котором было слишком много ненужного напряжения. В полной тишине и одиночестве он приодаливал длинные, уже изученные коридоры, как лабиринт, не сбивающий с нужного пути, а предающий ещё больше силы и собранности. В сегодняшнем дне он был уверен на все сто процентов, без капли сомнений. Уличный воздух оказался довольно холодным. Он проскальзывал под поднимающуюся лёгкую кофту, словно усыпительный газ. По коже пробегали болезненные ощущения, от них хотелось вернуться обратно в теплую постель, но Илья заставлял себя двигаться дальше. В быстромм беге он преодолевал метр за метром, хватая воздух согласно технике, которую изучают ещё в школе, на уроке физкультуры. Леденящий воздух прожыгал легкие, проникалл в организм и заставлял каждый орган содрогнуться. Но от этот бежать хотелось ещё быстрее, будто то бы от этой скорости зависит вся жизнь. Будто бы перед ним последний вагон уходящего поезда, если не успеть в который, вся история будет перечёркнута. Улица была пустая, ни души. В окнах понемногу включался свет, люди просыпались, заваривали чай, пили кофе, а он бежал. Бежал и думал о том, что если остановится не сможет доказать, что действительно чего то стоит. Когда мышцы снова отозвались резкой и складывающей пополам болью, он все таки остановился и присел на лавочку. Голова рефлекторно откинулась назад, ноги расслабились, спина сползла по спинке скамейки, а руку просто упали рядом с телом. Дыхание восстанавливалось медленно, громко. Ощущения были сравнимы с первым глотком воздуха после долгого погружения под воду. Во рту пересохло, Илья почувствовал слабый вкус металла. Организм требовал воды, но спортсмен знал, что если сделает даже самый маленький глоток, его начнет выворачивать наружу,вкус будет невыносимым. Поняв, к чему идёт дело, он поднял голову и зафиксировал ее прямо. Устремил взгляд куда то перед собой, пытаясь найти глазами четкий контур окружающего мира. Но картинка начала пропадать, рассеиваться и расплываться. В ушах все зазвенело, звук нарастал новыми волнами, будто он стоял на причале и к нему направлялся огромный лайнер, готовый тут же задавить. Об голову будто ударили чем то тяжёлым. Резкая, пронзающая стрелой боль разрывала светлую макушку. Казалось, что внутри прячется огромный, сверепый монстр, которому стало слишком тесно в своём жилище, и теперь он пытается покинуть его. Конечности казались отмершими, перестали подчиняться. Парень начал мотать головой в разные стороны, зажмурил глаза со всей силой, сжал зубы так, что они начали скрипеть, обтираясь друг об друга. Только что пришедшее в норму дыхание снова сбилось. Воздуха не хватало, он задыхался. Сердце бешено колотилось и выпрыгивало из груди, создавая ещё больше страха и паники. По телу проносился жар, с весков бежал ещё оставшийся с пробежки пот. Парень попытался встать на ноги и уйти куда подальше с улицы. Но ноги снова не слушались. Перед собой ничего не было видно. В таком состоянии Илья ощущал себя рыбкой, за стеклом аквариума. Реальность искажалась, он видел то, чего не было на самом деле. Сделав пару шагов ноги подкосились окончательно. Он успел схватиться за край скамейки, чтобы не потерять равновесие. Если бы кто то видел этот ужас со стороны, то наверняка подумал бы, что этот человек просто пьян. Но на самом деле в его организме не было ничего, кроме пустоты. Такие приступы случались довольно часто. Все симптомы Илья списывал на банальное переутомление от слишком сильной нагрузки. Но чаще всего это случалось, когда голова была слишком занята эмоциями и переживаниями. Как и сейчас. Илья знал, что отец не заговорит с ним. Что будет постоянно молчать, показывая свой протест против сына. Свое призрение и оскорбленность. Всё это звучало как приговор, самый жестокий и не справедливый. Пару минут он просто пытался оклематься, находясь в полулежачем положении. Когда всё наконец закончилось, он медленно и аккуратно поднялся, опираясь на спинку лавочки, и в черепашьем темпе поплёлся обратно к себе, боясь, что это снова повторится. Больше всего пугало, что когда нибудь это может произойти на глазах у отца. Он не говорил об этом родителям, те сочтут его за больного и начнут пичкать таблетками, задавать лишние вопросы или вообще заппихнут в какую нибудь больницу, лишь бы он снова мог выйти на лёд. Но Илья знал, что лёд принимает его даже с этим недугом, поэтому никакие больницы были не нужны. Нельзя пропускать тренировки и терять форму. Илья предполагал, что с ним что то не так, что организм уже давно дал сбой, а сейчас просто подаёт такие знаки. Но это было не важно, когда на плечах лежала ответственность за место своей страны в мировом спорте.

***

Лед встретил своим холодным дыханием и отражающим, скользким взглядом. Молчание арену отдавалось тяжестью в висках, болью в голове. Будто все слова вытянули клешнями и выбросили в помойку. Пара вдохов далась нелегко, леденящий воздух, словно яд впитывался в собранное тело, оставляя на нем дорожку из мурашек. Кроме Ильи здесь никого не было. Он пришёл сюда раньше, чем общие тренировки успели начаться. Свет был зажжён не полностью, тускло падая на глаза, делая взгляд затуманенным. Он вышел на лёд, сделав последний глубокий вдох, и спустя пару скользящих шагов оказался в самом центре. Он не продолжил движение, не начал катание, он просто остановился и замер, пропуская в лёгкие новую порцию леденящего яда. Илья опустил глаза вниз. Лед напоминал водную гладь, также отражая любого, кто осмелится к нему прикоснуться. На него смотрел взъерошенный, светловолосый парень, с уставшими голубыми глазами, под которыми уже образовались мешки. Его губы не дёргались, щеки даже не покрылись румянцем, взгляд был измученным и требующим остановки. Он был похож на куклу, созданную мастером для определенных целей, не имеющую возможности возразить, пойти другой дорогой. Илья оторвал взгляд от этого жалкого зрелища, прежде чем успел понять, что смотрит на самого себя. Голова задралась к верху, взгляд вцепился в равнодушный потолок. Это место всегда казалось злым, кусающим любого, кто найдёт в себе силы переступить за порог. Тусклые лампы расплывались серо - голубым цветом, будто вода из случайно опрокинутого стакана. Ледяной холод паром поднимался под самую крышу. Казалось, что он уже попал в больницу, в которой так боялся оказаться. Казалось, что он находится в лаборатории, в которой проводят самые страшные эксперименты, такие же злые, жестокие и холодные, как и сам лёд. Но самое жуткое было то, что Илья в этой лаборатории чувствовал себя объектом опыта, с которым можно делать всё, что угодно, а он стерпит. Не дав себе больше времени думать и погрузиться в бездну своих мыслей он всё же начал движения. Плавно и быстро рассекая лёд он выверял каждое движение. Каждое содрожение тела отражалось в зеркале под ногами. Оно отражало не только движения и тело, а каждое сомнение, каждую мысль и загадку того, кто в это зеркало посмотреться. Смотреться было не нужно. Илья и так знал, что прячется внутри него, но не позволял этому выйти наружу. Здесь он был собой. Без маски самолюбия и вечной самодовольной улыбки. Здесь он не был Ильей Малинин. Он был маленьким Илюшей, делающим большие вещи, способным немного растеряться, способным ошибиться, способным что то чувствовать, а не быть каменной статуей. И ничего за это ему не было бы. Потому что он был один. Без надзора в виде вечно что то требующего тренера. За это он и любил утренние тренировки. За возможность побыть в одиночестве. Каждый поворот на огромной скорости получался четки и просчитанным, как математическая формула. Он принимал различные позиции, будто был пластилином, из которого можно было слепить любую, даже самую сложную форму. Он вращался как волчок, подлетак в воздух как ракета, приземляясь грациозно и чисто, все вернее с каждым разом. Уверенность вернулась в тело, прежней расхлябанности больше не было. Каждый из четырёх оборотов получался верным и просчитанным. Приземления четкими и правильными, будто их просчитали заранее. Илья был больше похож на ученого, чем на фигуриста. Ведь каждое его движение было настолько точным, что кажется без математических расчётов просто не могло бы получиться. Он рассекал лёд, ясно чувствуя его погами, чувствуя себя, вкладывая в катание душу. Совершенно случайно пришло осознание, что он мы не смог кататься так, с душой, если бы не увидел, как это делает кто то другой. Кто то определённый. Кто то, кто засел в голове и никак не хотел уходить от туда прочь. Был бы этот кто то девушкой, Илья бы наверно подумал, что влюбился, но всё было иначе, поэтому он просто не допускал таких мыслей. Боль в мышцах становилась сильнее, не замечать это уже нее получалось. Он остановился, лицом к бортику и закрыв глаза жадно хватал обжигающий легкие воздух. Он слушал свое дыхание, стряхивал пот с мокрых волос и чувствовал прохладу льда расгореченной кожей. На секунду ему показалось, что в этой полной тишине он слышит ещё одно дыхание. Не своё, не льда, а чужое. Встряхнув головой он понял, что ему не показалось. Это дыхание действительно было. Еле слышное, еле доносившиеся из далека. Он обернулся. Облокотившись на противоположный бортик, за пределами льда стоял его вдохновитель. Глаза как обычно изучали и сбивали дыхание. Длинные, каштановые волосы падали на них, но не рушили красоту и зрелищность. Заметив, что Илья его увидел, он еле заметно улыбнулся уголком губ. Не понимая зачем, ноги сами понесли Илья к тому бортику. Он дотронулся до холодного покрытия, облокотившись и оказался слишком близко. — Ну и давно ты здесь? - Илью и правда интересовал вопрос, как много он видел. — Я пришёл, когда ты рассматривал потолок. Ты нашёл в нем какую то силу? - Петя говорил без издёвки, с добротой в голосе. Но Илью это не сильно утешало. Всё же он увидел больше, чем должен был. — И почему ты всё ещё здесь? - Почему он остался? Зачем ему тратить своё время на Илью? — Когда ты начал кататься, я понял, что не хочу уходить. Ты кажется научился. Хотелось ответить благодаря кому он научился, но Илья не стал. — Что ты здесь забыл в такую рань? - Илье почему то казалось, что Пете не свойственно так себя мучать. Хотя, если посмотреть на его катание, то сложиться впечатление, что для такого результата ему приходится жить на льду. — Пришёл пораньше. Люблю кататься в полном одиночестве. И ни тебе меня об этом спрашивать. - он улыбнулся, пока Илья в замешательстве пытался понять, его это были слова, или Петины. — Ты в этом полумраке, тишине и одиночестве выглядишь как сумасшедший безумец. Красиво. - Петя не стал ждать ответа, просто продолжил мысль. — Ты бы выглядел так же. - Илья не обиделся, скорее был смущён, но звучал уверенно и не сломленно. — Нет. Я бы выглядел как чудной лунатик. Не так красиво и искусно. На пару секунд снова повисла тишина. Эхо голосов понемного утихло, уплывая в углы арены. Глаза прожигали друг друга, пытаясь что то сказать. Что - то такое, что болело, что приносило неясность. — Почему ты не послал меня вчера? Зачем помог мне? Я поступил с тобой как... - Илья искал подходящие слова на русском, но никак не мог их найти. В этом ему помогли. — Как с вещью. - Петя коротко кивнул, и натянул грустную улыбку, но кажется, он по прежнему не злился. — Да. - Илья понял, что это слово было самым подходящим. От этого становилось стыдно. Ужасно. — Я не ищу в людях плохое, Илья. Наоборот, я пытаюсь найти хорошее. Иногда это как искать иголку в стоге сена.. — Иголку в с тоге сена? - Илья изумлённо выгнул бровь. Он не знал, что это значит, хоть смысл и был довольно понятен, он не настолько хорошо знал русский. Петя чуть нахмурился, задумываясь как же объяснить получше. — Так говорят, когда пытаются найти что то, что найти очень сложно. Потому что чего то постороннего гораздо больше. Но я нашёл. И это оказалось гораздо больше, чем я думал в начале, когда посчитал тебя мерзким. Теперь я понял, что ошибся. Я не мог оставить тебя таким и даже не попытаться помочь. Илья слушал скованный обидой. На себя. На то, что позволил себе начать контакт с таким светлым человеком именно так. Слова глухо врезались в лёд. Застревали в горле, в сердце, растворялись в воздухе, но не собирались покидать эти стены. Они должны были остаться здесь. Между ними. — Зачем ты позволил мне тогда? - голос звучал тихо и хрипло, надрывисто. Казалось, что сейчас он выплеснет всю свою боль наружу. Он еле держался. — Я всего лишь не упустил возможности узнать тебя. Я ничего себе не позволял. Это ты позволил себе считать меня вещью. - он замолчал на секунду, стал серьёзнее. Ему тоже было больно, хоть он и старался этого не показывать. — Но я вижу, что ты понял ошибку, поэтому и не злюсь. Но помни, что всегда нужно думать о себе, перед тем как искать что то в других. Петя замолчал и просто смотрел на Илью. Долго, томительно. Илья пилил его взглядом в ответ. В глазах была надежды на прощение и признание своей ужасной ошибки. Воздух стал холоднее и напряжённее. Вдыхать его было тяжело и больно. Илья старался вообще этого не делать. Он всё ещё удивлялся. Тому, кто стоит перед ним. Тому, какой он. Он не терпел плохого отношения к себе, он просто воспринимал его по другому. Без обиды, без злости. Понимая. Тишина стала слишком давящей и тяжёлой. Нужно было что то сказать, но в голову приходил всего один вопрос. — Почему ты такой? - Илья не изменился в лице, не стал злее или серьёзнее. Просто был переполнен интересом. Спокойным, уставшим. — Какой? Наивный и жалкий? - он снова не злился, не повышал голос. Смотрел и успокаивал своим взглядом, говорящим о понимании и прощении. — Добрый и... понимающий. Другие бы меня загрызли. — Ты уже спрашивал. А я уже отвечал. Так что сейчас подумай как ты. Это не было упрёком или замечанием. Скорее маленьким подмечанием. Просьбой понять себя, не рыться в других. Но в нем не возможно было не рыться, не хотеть узнать всего, полностью. Петя протянул свою руку к светлой макушке, и чуть дрожащими то ли от холода, то ли от эмоций пальцами убрал со лба выпавшую, светлую прядь волос, аккуратно заправив за ухо. А потом ушёл. Так и не прикоснувшись ко льду. Он отдалялся всё дальше, глубже, а потом и вовсе исчез за дверью. Растворился, слился с тишиной и спокойствием. Илья остался стоять, облокотившись на бортик. Он схватился руками за голову и нервно трепал волосы, чтобы прийти в себя. Он всё ещё чувствовал легкое прикосновение под прядями волос, всё ещё пытался его забыть, но понимал, что даже если Петя прикоснется так к нему ещё раз, он точно не остановит его руку. Петя простил его, принял, не держал зла. Ему было обидно, может даже больно, но что то другое не позволяло отдалиться. Тянуло как магнитом. Он мог уйти. Мог вернуться через час, два. Но он остался. Не потому, что хотел посмотреть на катание, которое и так видел сотню раз. Потому, что хотел чувствовать присутствие, хотел быть здесь. Рядом, близко, с возможностью дотронуться и услышать. Это желание возникало постоянно, из неоткуда, как машина, резко выскакивающая из поворота. Это не пугало, просто слегка настораживало. Но сделать с этим Петя ничего не мог, он просто поддавался этому желанию без сопротивления. И даже сейчас, уверенно передвигаясь по лабиринту коридоров он думал о Илье. О том, как он стоит в холоде, в растерянности. Как не понимает, что между ними происходит и как вернуть это в обычные отношения спортсмена с спортсменом. Как его сердце говорит ему одно, а делать нужно совершенно другое. Он сам чувствовал то же самое. Хотел вернуться и обо всём расспросить. Узнать, прав он или нет. Но на этот раз он сдержал себя, потому что понимал, что сам повесил напряжение, сам накопил обстановку и вернуться просто так не может. Но он ждал. Сам не понимал чего, но ждал.

***

Вечер. Гул арены, крики болельщиков и огромные ожидания. Когда ты сам участвуешь в зрелище, на которое пришли посмотреть тысячи людей, ожидания становятся совсем другими. Ты не знаешь чего ждать. Даже от самого себя. Как Илья и предполагал, отец ни сказал ни слова. Лишь бурчал что то на тренировке, делал замечания, контролировал. Но ничего не спрашивал, не интересовался как он. И сейчас, стоя рядом, в паре сантиметров и наблюдая за фигуристом на льду, его лицо было таким же серьёзным и выверяющим. Он не поворачивался к сыну, не говорил никаких подмечаний, как делал это обычно, сейчас он просто кивал после каждого прыжка, где то расстроенно цокал, но так же молчал. Для него на льду был обычный соперник, такой же, как и другие. Он не переживал и не дрожал на каждом сложном элементе, его сердце не уходило в пятки, не выпрыгивало из груди. Для Ильи же на льду было нечто большее, чем простой соперник. Там был Петя. Этого было достаточно. Он был растерян, не всегда попадал в музыку, не чувствовал ее так, как умел. Движения были грациозны, он пролетал перед судьями, рассекал плотный и холодный воздух руками, поворачивал голову в такт, как учил Илью, приземлялся чисто. Но что то всё равно было не так. Он не был погружён в процесс полностью, с головой. Так, чтобы чувствовать только своё тело, не замечая больше ничего вокруг. Он думал о чём то другом, постороннем. Он искал что то глазами, зная, что не должен найти. Все на трибунах затаили дыхание. Илья просто перестал дышать, слышать голоса, музыку. Он просто приклеился глазами к подлетающей фигуре. Тело сделало нужное количество поворотов и поддалось силе притяжения. Лезвия коснулись жестокого льда и впились в него металлом, лишь бы не потерять сцепление. Лёд оказался не гостеприимным, он заставил шататься в разные стороны, в надежде всё же не потерять равновесие. Ногам удалось удержаться за скользкий лёд и не покоситься окончательно. Корпус наклонился вперёд, утягивая за собой всё тело. Рука, будто крыло самолёта опустилась на холодную поверхность, опираясь и удерживая баланс, не давая падению всё же случится. Петя выехал из неудачного прыжка, оправил зрителям уверенную улыбку, обозначая, что всё в порядке, но тут же ее убрал, делая новые движения, отдаляясь всё дальше от точки потери контроля. Илья зажмурил глаза. Он не хотел этого видеть. Не хотел, чтобы так получилось. Он не радовался неудаче соперника, он чувствовал обиду. Он знал причину ошибки, знал, что Петя - человек искусство. Отбирать у него музыку, в которую он уже успел вложить самые яркие краски, самые дорогие материалы, всего себя - было преступлением. Для всех это была маленькая помарка, незначительная просчетность, отец вообще сделал вид, что ничего не заметил. Но Илья увидел и замечал гораздо больше. Он уже успел выучить все знаки тела о том, что что то пошло не по плану. И сейчас он поймал все сразу. Глаза Пети больше не горели. Они потухли. Растерянность плавно переходила и во всё тело. Его пальцы тянулись не так высоко, руки разрезали пространство на пару секунд меньше, чем должны были. Лед больше его не боялся. Он боялся льда. Приняв заключительную позицию он дышал рвано, нервничая, из последних сил хватаясь за тоненькую нить спокойствия, чтобы никто не заметил того разочарования, которое таилось внутри. Холод доходил от коленей до самого сердца. Он поднялся, улыбнулся, поклонился. Развел руками, улыбаясь во все стороны трибун, разыгрывая удовлетворённость и непоколебимое спокойствие, к которому все так привыкли. Илья смотрел. Смотрел и переживал. Видел, как Петя уходит со льда, как улыбается, как приобнимает тренера и делает вид, что полностью доволен результатом. Но он знал, что на самом деле чувствует Петя. Знал так же, как свои пять пальцев. Взгляд следил за высокой фигурой и резко остановился. Потому что Петины глаза тоже остановились. Он шёл мимо Ильи, ничего не показывая, не произнося. Просто заглядывая в глаза с принятием поражения. Так, что можно было прочитать " вот видишь, я проиграл ". Взгляд был обращен к Илье. Только к нему, ни к кому другому. Илья замер от ужаса, от боли, не зная, что будет дальше. Он вцепился в зеленые глаза, выражая надежду на разговор, на то, что Петя не отвернётся. Вокруг стояли другие спортсмены, громко хлопали люди с трибун, перешёптывались тренера, косо поглядывая на направляющегося в kiss and cry спортсмена. Но они смотрели только друг на друга. Коротко, еле уловимо. Но этого было достаточно, чтобы обменяться всеми чувствами, испытанными за последние сутки. Петя увидел сожаление в чужих глазах и прервал зрительный контакт, возвращая взгляд обратно на тренера. Оценки объявили. Петя улыбался, отмахивался рукой, якобы его все устраивало. Илья наблюдал и не верил. Не верил маске удовлетворения. Потому что знал, что это маска, не имеющая ничего общего с правдой. Дальше Илья ничего не замечал. Все остальные фигуры на льду не застревали в памяти, не приковывали взгляд. Они были сухими, бесчувственными, не такими. Падали и поднимались, приземлялись чисто и двигались дальше, быстро крутились и эффективно замирали. Но ни одна из них не показывала тех эмоций, которые можно было увидеть только у одного человека, который уже успел исчезнуть из зоны объявления оценок. Илья не выдержал смотреть на это слишком долго. Он развернулся и ушёл прочь с арены, не обращая внимания на строгий, недоуменный взгляд отца. Скоро его очередь, он должен собраться, снова стать уверенным, снова быть готовым забрать первое место. Он с небольшим хлопком закрыл за собой дверь, ведущую в крыло спортсменов, с раздевалками и прочими зонами. Ноги вели его в тихое и крохотное помещение с шкафчиками и душевыми, там можно было перевести дыхание и настроиться на прокат. Илья быстро оказался у двери, до неё оставалась пара шагов Но сделать их он не смог. Его остановило остолбенение, сигнал замереть. Дверь перед носом распахнулась, из нее показалась до боли знакомая фигура. Она была такой же, как и на льду. Только зелёные глаза больше не прятали разочарования, губы больше нее расплывались в фальшивой улыбке, усталость больше не пряталась и не висела тяжёлым грузом, волосы не были собраны в колосок, а раскинулись по плечами, путаясь и переплетаясь. Петя обернулся и сразу заметил Илью, который стоял как вкопанный и просто молчал. Просто был здесь, просто без слов говорил, что ничего страшного не произошло, что всё будет в порядке. Пете не нужно было сожаления, поэтому Илья не прятал его в глазах, он просто держал его внутри. Петины глаза вцепились в Илью, как в последнюю надежду на лучшее, на справедливость. В них была невесомая, еле уловимая боль, страх, непринятие. Они смотрели друг на друга долго. Неизвестно сколько прошло. Минута, две, три, пять. Тишину никто не нарушал. Молчание было правильным. Всё было ясно без слов. Они нужны друг другу, даже если не хотят этого признавать. Рука Пети наконец отпустила дверную ручку, которую всё это время сжимала до боли в кончиках пальцев. Больше он не двинулся. Всё также смотрел в глаза напротив, не ожидая, что услышит хоть слово. Илья, не отводя взгляда медленно и растерянно повернулся и быстро ушёл в неизвестном направлении, пытаясь выбросить русского парня из головы, пытаясь забыть всё, что с ним связано, заранее зная, что у него ничего не получится. Петя не стал кричать вслед "Стой!", "Вернись!" или что то в этом роде. Вместо этого он тоже развернулся, и понял, что не знает куда идти.

***

Трибуны были готовы разорваться от ожидания. Шум разрывал барабанные перепонки, разносился оглушительным оевомм по всей арене. Голоса сливались воедино и придавали уверенность. Белые вспышки появлялись из ниоткуда. Фиксировали всё. Каждый вдох и выдох, каждый шаг и остановку, каждую случайную эмоцию. Дикторы произносили его имя, от которого у каждого голос прорезался с нотками восторга. Илья выезжал на середину льда, под пристальным взглядом каждого, под строгим взором отца. Он принял исходную позицию, остановившись по центру. Окинул взглядом всех присутствующих, но того, кого хотел увидеть не нашёл. Времени на раздумья и сметение не было. Музыка выплеснула первую ноту, арена замолчала. Коньки уносили в толщу льда, уверенность заполняла каждый пустой сантиметр тела. Движения отражались в ледяном зеркале души с такой же точностью, с какой и были выполнены на самом деле. Никакая поверхность не могла их исказить. Каждый полёт над ледовой ареной навсегда оставался в памяти у каждого, кому посчастливилось его увидеть. Каждое приземление было чистейшим. Слова "гравитация" больше не существовало. Тело подчинялось музыке и ритму, выполняя любую технику с неповторимой точностью. Илья прочитал по всему периметру льда, как скоростной поезд, оставляя за собой поток холодного воздуха, который превращался в легкий ветер. Дыхание было ровным, выверенным. Каждый элемент давался лёгко, без напряжения. Вся боль, которую он чувствовал была лишь в мышцах. На душе было легко, непринуждённо. Музыка оборвалась. Зал взорвался громкими авациями и аплодисментами. Илья замер в финальной позе, улыбающийся и довольный. Он сделал то, что хотел. Он поверг всех в смесь шока и восторга. Не допустил ни одной ошибки, вырвал абсолютную победу. Возвращая дыхание в норму, он одаривал улыбкой каждого, кто сейчас за ним наблюдал. Взгляд отца был удовлетворённым, но строгим. Другого Илья и не ждал. Он прощался с этим днём, с этим вечером, с каждым из зрителей. Но думал только об одном. Азарт покинул его с окончанием короткой программы, а это значит, что его покинула и уверенность. Что в голову снова вернулся определённый человек, которого глаза так старались найти, среди массы людей разных национальностей, разных культур, разных языков. Ему показалось, что он так никого и не нашёл, но взгляд совершенно случайно упал на выход с ледовой арены. Там было пусто. Лишь темная, знакомая тень расползалась по стене. Илья смотрел туда, не обращая внимания на то, что точно так же сейчас на него смотрят несколько тысяч пар глаз, замечая его странное поведение. Он не успел ничего понять, ничего разглядеть. Всё, что он увидел, это то, как тяжёлая дверь резко захлопнулась, а за неё исчезли и длинные, растрёпанные, каштановые волосы.