Чистый

      Ну кайф же после вонючей гостиной привалиться к подоконнику, открыть форточку и как следует затянуться раковой палочкой. Людишки — это очень интересненько, само собой, но интерес частично угасает, когда их больше, чем квадратных метров во всей квартире, и у каждого градус круче другого и прелестное амбре из всех отверстий. А здесь, меж незакрытым холодильником и порванным мусорным пакетом, на табуретах, по которым плачет свалка, иногда обсуждаются такие вопросы, что и Платон, и Сократ, прислушавшись, смогли бы выдать лишь меткое «охуеть не встать».       — Так почему б просто не подрочить ему?! Ик!       Девчонка жжёт. Действительно, а почему бы не вздрочнуть подставному ученику на ЕГЭ, если он вдруг поймает на горяченьком? Всё ради благого дела. Иначе как потом смотреть в глаза мамуле, когда придётся брать гэп-йер из-за аннулированных результатов? Мы ведь столько денег в репетиторов вбухали, что папочке не бухать неделю пришлось из-за несоизмеримо большой дыры в бюджете. А победителей не судят. Я вот точно не стал бы судить Аминочку, прижмись та своей душой ко мне и прояви инициативу в сём нехитром деле. Аж героически не побрезгую тем, что в числе шаболд она гордо занимает далеко не последнее место.       — Ты хуйни в тик-токе насмотрелась… Не согласится никто на такое реально.       Эта потрезвее — почти как я — и поадекватнее — совсем не как я. Правда, даже смутно имя её в голове не всплывает. Возможно потому, что на усердные попытки я трачу примерно меньше секунды.       — Та ты, тю! Надо просто прально всё делать! Мущины любят, когда ты перед ними вся такая беспомощная! Тогда у них рефлексы хищника срабатуют, а против них не попрёшь!       Да ты ж моя умница, Амиша. Искренне прошу прощения: шаболдой назвать эту львицу интеллекта меня вынудили рефлексы хищника. Как вижу самку, так сразу теряю голову и покой; несусь напропалую тут же осуществлять оплодотворительный процесс и преподносить какому-нибудь детдому внеочередной презент в виде очаровательного бейбика. А что поделать — природный зов не даёт мне проигнорировать настолько беспомощные попытки мудрых мыслей догнать девочку. Она-то у нас спортсменка — всяко быстрее оказывается.       — Ты как ни старайся, никто не клюнет, — подваливает третий голос.       Расщедриваюсь на поднятие головы, чтобы мимоходом скользнуть взглядом по мужской фигуре. Свет от уличного фонаря до лица не доползает, но я не особо расстраиваюсь, выдыхая дым и лишая себя даже силуэта на пару секунд. Уж-жасная потеря.       — Чё? — икает Аминочка.       — Да с тобой ни один нормальный пацан водиться не будет.       Вау. Вечер перестаёт быть томным. Тушу сигаретку о белый пластик подоконника, одаривая своим вниманием оскорблённую — а она оскорбилась, вон как губы поджала. Правда, они у неё такие пухлые, что особо ничё не меняется. Приподнимается над столом, опираясь на него всеми возможными конечностями, встаёт ну очень угрожающе и даёт себе несколько секунд на стабилизацию, прежде чем пацанёнок, не ожидавший такого резвого тычка, планирует в сторону двери. Однако на полпути его нога цепляется за ножку стола и маршрут перестраивается. Я выставляю руки лишь в последний момент, не давая алкашу причинить акт двойного самовыпила из окна. Теперь-то понятно, что он совсем не так трезв, как показалось вначале.       — Мудак ты редкостный, Ланьский, — с горечью рычит Амина.       На удивление, слова её приобретают артикуляцию ощутимо лучше, чем минуту назад. Она выпрямляется, сдувая упавшую на лицо прядь, и эффектно, хоть и вихляво, удаляется. Шестёрка её брезгливо окидывает взглядом почему-то меня (похуй) и тоже оказывается такова. Жаль. Нет никакого спортивного интереса в молодых глазах, не под что попкорн кушать.       — Руки убрал! — рявкает пацанчик, трепыхаясь.       Ну да. Я же до сих пор держу его под мышками, но без сожалений отпускаю, и он чуть не сокрушается к моим ногам. Тогда снова хватаю и, швырнув за шкирман на подоконник, принимаюсь за вторую сижку.       — Ты охерел? Я ненавижу, когда курят!       Приподнимаю брови и уголки губ, медленно-медленно поворачиваясь в сторону ненавистника.       — Да ты чё, сладкий? Правда, что ли? — Совершаю серию невинных морганий.       Он и правда сладкий. Поменьше меня габаритами, да и вообще весь какой-то изящненький. Блонда-зажигалочка. Чё ж такое личико знакомое? Да и фамилия…       — Ты кого сладким назвал, тварь?!       Вот смешной. Кидается на меня ещё. Отводя сигарету в сторону, пережимаю его запястья одной рукой и прикладываю к стене над головой. Извивается как уж на раскалённом асфальте, долбится локтем о стекло, а я вдруг приближаюсь ещё немного и узнаю его.       — Тимофейка? Ланской?       Вот дура. Даже фамилию — и ту перепутала.       Ну, удивил, ладно, молодец. Неожиданно как-то аж. Мальчик всегда из злобных был, но явно не настолько. Хотя больше интересно, какими дорогами он вообще заплутал, что потерялся сюда. Этот золото-ой ретривер голубых крове-ей, который вне учебных теорем самостоятельно и шагу ступить не сможет… Не очень много о нём помню, но родилки там вроде не из беспечных и свободожаждущих. Шаг влево, шаг вправо, все дела. А от его дворца досюда наверняка больше двух шагов.       Тимоша тем временем в десяти сантиметрах от моего лица сначала дыхание задерживает и обмирает весь, а потом как принимается с тройным усердием метаться, что мне даже типа весело становится от этих попыток глупых освободить запястья — тонкие такие, точно женские. А реснички-то светлые как трепещут, пока хозяин их уже в помидор рдеет… И идиоту понятно, что чувак пьян мертвецки просто. А я не идиот, к слову так! Ну это всё не удивительно ни капли: откуда ж птенчику заиметь навык правильно, с оттягом и кайфом надираться, оставаясь во вменозе.       И тут происходит кое-что.       Среди всех лишних, хоть и таких забавных, телодвижений случается особо занимательное, когда, поднося сижку к губам, задеваю локтем ширинку Тимошечки. А там вдруг — ой! — что-то влажненькое и твёрденькое даже. Об одной вещи забыл упомянуть — пташка-то гомофобного полёта, да такого уверенного, что я аж запомнил эту её характеристику.       Ох, как же мне становится прикольно. Возможно, конечно, его просто размазало от алко — но зачем упускать такой кадр? В прямом смысле. Выдыхаю дым аккурат ему в ноздри, балдея от громкого глухого кашля, перекрывающего даже долбящее музло. Сигаретку откидываю куда-то, похуй, достаю телефон и ещё секунд пять наслаждаюсь этой кошечкой, что рта не может закрыть от спазма дыхательных путей. Щёлчок затвора искусственной камеры подобен грохоту схлопывания клетки.

•••

             Не дай бог ещё хоть раз… позволить себе такую опрометчивость. Не то слово. Олигофрению. Тупорылость!              Будильник ещё не прозвенел, но я уже не сплю. Губы и слизистую дёсен мучу жгучими укусами, лёжа на спине как труп. Руки вдоль тела. Шторы не открывались с пятницы, потому что свет делал мне больно физически и морально (при виде зеркала) все прошлые сутки. Полегчало лишь к вечеру, и это просто охуеть как вовремя, потому что актёр из меня не очень. Папа, даже сам будучи подшофе после двухдневной свадьбы, понял бы всё лишь по отведённой на лишний градус руке. Учуял бы, чем занимался будущий наследник семейного дела в грязной, забитой потными людьми квартире. Прознал бы, как этот мальчишка погружал в себя глоток за глотком, словно, кроме чекушки, никаких высот в жизни недостоин.              Позорище. И это стоило того? Стоило, я тебя спрашиваю?!              Сука!              Раз-два-три-раз-два-три-раз-два-три. Задержи пустоту в лёгких. Так же ещё дважды.              Хорошо ведь, что света нет, — думать мешает. А думать я начинаю, едва открыв глаза.              Что. Было. В пятницу.              Отвратительная и прекрасная вещь — память. Рахманинов бы преклонился в восхищении тому, сколько методов мнемотехники я освоил за жизнь. Затем, что лучше помнить убийство до мельчайших подробностей, чем иметь вместо него хронологический пробел. Как тогда понять, что ты не убийца? Что тебя не обставили, не повесили лишнего на наивные плечи?              Мне казалось, что вчера я вымотал себе все нервы и психике просто не хватит креативности на продолжение банкета, — но вот он я: раз-сука-два-сука-три-сука.              Я помню, что пришёл к Паше. Помню даже конченую гниду, которая подсунула мне алкоголь, и душу́ её в своих фантазиях долго, остервенело, пока не обмякает и пальцы не охватывает судорога. Так им и надо. Кого, собственно, наказывать, кроме себя? Покуражиться и отпуститься захотелось? Забыть про списки дел, сборники задач, пробники, дедлайны, графики, функции, переменные? Расслабиться?              Ёбаный ублюдок!              Выкручиваю себе локоть до прострелившей дрожи. Больно. Значит, было. Конечно, блять, было — я не даю ушибу зажить, все десять часов бодрствования, что прошли с вертепа, напоминаю ему о нахождении на моём теле. И я, блядь, не помню. Откуда. Он. Взялся. Хочу стереть нахрен с кожи или хоть из памяти, но не могу перестать тревожить его каждый раз, стоит образу этого притона вернуться в мои мысли, как к себе домой. Сплошные жалкие обрывки. Крики, смех, приглушённый красный свет, отвратительность настойчивых касаний и близость сигаретного дыма.              Будильник орёт ровно в семь. Спасибо. Рука болит. Опираюсь ей на постель, поднимаясь, и чуть было не опускаю на пол сперва левую ногу. Отлично, заебись, и так день будет ужасным, но мне всегда недостаточно. Ни разу за последний год я не вставал с левой ноги, поскольку знаю, что за этим будет, и это очень плохие последствия. Может, это дурацкое правило, но оно, клянусь, работает прилежнее, чем я с первого класса.              За ночь тело пропиталось запахом пота, дыхание несвежее, и я смываю эту мерзость под контрастным душем, вожу зубной щёткой по зубам, как наждачкой по кровящей ране. С гладкой поверхности душевой лейки пялит на меня с осуждением осунувшийся выродок. Только презирать и может, нет бы поддержать. Отражения вообще собеседники так себе.              На кухне мама уже накрыла завтрак на три персоны — утром в меня ничего не лезет. День немного лучше: тарелки стоят строго по своим местам. Я расставил с вечера. Мама знает — когда приборы расположены не там, где должны, бывает очень плохо. Мама привыкла. Она даже не замечает уже.              — Доброе утро. — Улыбается. — Выспался?              — Доброе утро, да, — вру. Я не высыпаюсь с десяти лет, но не стоит давать лишний повод для продолжения диалога.              Таня машет ладошкой, дожидается от меня кивка и возвращает взгляд телефону. У меня очень красивая сестра, утончённость и доброта в чистом своём проявлении, живая и здоровая, не обиженная никем. Я это лично контролирую. Единственная слабость, которую можно позволить себе без вины.              — Как с Танечкой время провели на выходных?              — Учились, мам.              Второе враньё за минуту. Учёба, конечно, а как же. Я даже не помню, как оказался дома. Хорошо, что отец уже уехал, иначе я десять раз бы продумал, что сказать, промямлив в итоге какую-нибудь нелепость. Папа не злой, просто всегда знает, как правильнее, лучше. И я должен прислушиваться: быть лучше. Не «лучшим», — это что-то достижимое, обладающее конкретикой — а «лучше».              — Я пошёл. — Приобнимаю маму за плечи. — Пока, Танька.              — Опаздываешь, между прочим… Таня, а ты почему ещё не в форме?!              Остальной диалог тонет без остатка в частом токе крови в ушах, когда смотрю на циферблат. Сука, ну нет. Не рассчитал время в душе, хотя знал, что мыться сегодня буду как вчера, и всё же не мог заранее подняться, пока не разорвала тишину трель будильника. Мне нельзя опаздывать. Я постоянно опаздываю, родители чудом не осознают регулярность проблемы. Но всё равно перепроверяю все учебники, все отсеки, пересчитываю письменные принадлежности руками, дрожащими от осознания того, что придётся ехать две остановки на автобусе. Какой я беспомощный на фоне своих загонов. Как они противоречат друг другу, кидают в угол и мучат-мучат-мучат…              Ну а кого винить, кроме себя?              Мужика, который трётся о меня сзади, хотя я уже весь вжался в поручень у стены, как амёба от кристаллика соли? Пидрила мерзкий. Их так много вокруг — чужеродных тел, касаний, дыханий, запахов. Они повсюду, и я втягиваю голову в плечи, становлюсь совсем крошечным и жалким. Могу только вдыхать, потому что трахея агонизирующе сжимается, и автобус тормозит. Мы проехали всего одну остановку, господи, я же умру здесь. Жирная мразь, протискиваясь к двери, пихает меня сумкой, а внутри всё взрывается вовсе не находящей выход агрессией, нет — просто каким-то интероцептивным спазмом, зародившимся во мне и задушенным там же, сковавшим током конечности. Кажется, что от этого удара крошатся в кашицу зубы.              Я перестаю быть собственной тенью только к концу занятий. Геометрия меня успокаивает, синтезирует серотонин в крови и разгоняет мысли. Здесь всё так понятно, у любой задачи есть несколько способов решения, и каждый подчиняется своду чётких правил. Особенно хороша стереометрия. Это физически приятно — выстраивать трёхмерности, пересекающие друг друга, и крутить их в своём воображении, достраивать, пока не выйдешь на результат. Никакой грязи и никаких вопросов, не нашедших ответа. Но я не заслуживаю ничего хорошего долго. Математичка уже сидит за своим столом и заполняет журнал, исподлобья поглядывая то в одну часть класса, то в другую в поисках невыделяющихся учеников. Журнал я тоже люблю. В журнале порядок…              — Ти́ма, а ты был у Пашки?              Вероника секунд пятнадцать прожигала меня взглядом, прежде чем влезть в душу со своими тупорылыми вопросами. Девке привычно трогать всех, чтобы привлечь внимание, и я почти кожей ощущаю её желание полапать меня, а не позвать по имени — и это не менее отвратно.              — Был, а чё? — не скрываю раздражения.       Очень кстати мой очередной пересчёт ручек: можно не смотреть на этот нафуфыренный ебальник.              — Да ничё. — Пожимает плечами. — Не заметила тебя.              — О! Так ты тоже была? А когда убежала? — вылезает вперёд Саша, почти ложась грудью на парту, потому что иначе ему за мной не видно объект мечтаний.              — Рано, Саш… Папа, ты знаешь.              Сосед понятливо кивает, сжимает в сочувствии губы и опирается щекой на ладонь — типа вот настолько ему не похуй. Хотя этому и правда уже может быть искренне интересно любое взаимодействие с женщиной… Шерше ля фам, или как оно?              — Я вот наоборот — поздно подтянулся… А ты ещё не ушла, когда то самое произошло?              У меня сердце обмирает в груди. Вероника подбородок вопросительно вскидывает где-то сбоку, но это уже настолько далеко от моего еле живого тела, что я, возможно, сам додумал движение измученным разумом.              Ну вот и всё. Сейчас.              — Ну, тип, когда Лёха сервиз раритетный разъебал? Фотки глянешь?              Меня швыряет обратно в реальность. Этот день чудовищен. Утомительно семь часов подряд вглядываться в чужие лица, как умалишённый, и дёргаться от любого смешка или уведомления. Ну не может быть такого, что я не поплачусь за свой проёб. Они все что-то знают и не признаются, сука, смотрят мне в глаза и молчат в тряпку, а за спиной тут же достают языки из жопы и!..              — Тим, ты как? Домой идёшь? — доходит до меня сквозь тиннитус.              Разлепляю веки и заставляю себя посмотреть на Сашку. Сейчас, как и всегда, его беспокойство вызывает разные чувства. Некоторые из них противоположны друг другу.              — Надо доделать кое-что, — только и вылезает из меня.              Саша поднимает брови, не впечатлившись и не поверив, но машет рукой и устремляется кому-то вдогонку.              Нужно остыть. В опустевшем кабинете найти в себе силы встать, потому что этот маленький разговор растормошил мои едва слёгшие оголённые нервы. Я не тупой. Я понимаю: произойди что-либо глобальное в том свинарнике — уже давно бы мне аукнулось. Но никаких шепотков или инвектив по мою душу нет, и пора бы признаться, что подобные мероприятия всего-навсего не для таких как я. Да и не ставилось под сомнение это утверждение, просто в какой-то момент тревога так затопила всё моё естество, что я размяк и разбавил этот потоп спиртом. Медвежью услугу оказал собственной нервной системе. Больше не повторится. Пойду щас в туалет, засуну руки под кран и смою с себя это всё.              Да. Порядок. Перешагну через своё фиаско и пойду дальше. Ничего страшного.              Взгляд цепляется за силуэт пацана из параллели, стоит мне выйти из класса. И что этот тут забыл? Пялит на меня ещё так анализирующе, дегрод. Думаю даже наехать, но вдруг холодею изнутри. Что-то в этой позе делается для меня ретроспективой Той Пятницы. То, как тип привалился к подоконнику, как большой и указательный пальцы сложил у губ ладонью от себя, словно… курит.              БЛЯТЬ.              Меня так торкает, что приспускаю в туалет с палевной резвостью.              Я же ебанулся? Просто задержавшаяся белочка? Ложные воспоминания?              Замените в прошлом абзаце вопросительные знаки на точки.              Видит бог, хотел температуру выкрутить на комнатную, но не судьба. Лёд колет чувствительную кожу рук и под ней, но я лишь сильнее тру, когда за спиной хлопает под натиском доводчика дверь. Беру всё мужество в кулак, чтобы подавить дрожь от взгляда, прожигающего разные части моего тела поочерёдно. Сука, да что происходит. Я толком даже не понял, что в мыслях всплыло, просто вдруг так повело — хоть башкой о стену бейся.              Не могу терпеть больше.              — Чего тебе надо?! — рявкаю, развернувшись.              Вода шумит сзади, заглушая моё сердцебиение. Блядский Волков стоит, опираясь лопатками о стену и руки на груди скрестив. Ухмыляется едва и очень-очень гадко. Я много чего много о ком знаю, и об этом — ничего хорошего. Нужно ухо востро держать, особенно когда чуйка вопит, что я всё же в Ту Пятницу ввязался в такой пиздец, что самой верхушки айсберга даже ещё не увидал.              Волков отлипает от плитки.              Нет, блять, стой, я не готов. Почему он прёт на меня?!              Хватаюсь руками за раковину, лишь бы унять дёрганье пальцев, потому что от того, как эта гадина к моему лицу приближается, меня ТАКОЕ дежавю пробирает…              — Тебе не показалось.              Что.              Ч. Т. О. ОН. НЕСЁТ.              — З. Закрой рот, — выходит из меня сипение. Мысли пытаюсь концентрировать на чём угодно, кроме…              Как же бесит его карминный галстук, из глаз сейчас кровь потечёт. Выебонщик сраный. Все по форме, а он в этом убожестве. В упор зырит на меня, голову медленно к плечу склоняет и внезапно отстраняется. Рюкзак у окна кидает, будто собирается здесь пробыть дольше минуты.              — Локоточек не болит? — Сжимает губы в мягкой улыбке.              Ни секунды не верю. Хренов манипулятор, постоянно стремится застать собеседника врасплох.              — Что ты об этом знаешь? — Каждое слово цежу сквозь марлю.              От этих искр насмешливого прищура чешутся кулаки, а уж от того, как непринуждённо обмудок ныряет в карман джинсов и принимается копаться в телефоне, у меня и вовсе разве что пар из ноздрей не валит.              — Оборзел?! Я с кем разговариваю?!              Очертя голову в два шага наступаю на него, и только тогда лениво возвращает мне внимание. Смотрит сверху вниз так внаглую, словно хвастаясь своим сантиметражем, и я не выдерживаю: замахиваюсь на эту рожу и успеваю лишь хрипнуть, когда мою руку цепляют железной и такой знакомой хваткой. Тянут на себя, заставляя вжаться грудью в торс, обтянутый рубашкой с кроваво-красным галстуком. Но душа, очухавшись, испаряется нахуй из тела лишь после того, как перед лицом оказывается экран чужого телефона. С которого на меня смотрю я.              Ужас рождается где-то в кишках, скручивая внутренности в ледяной узел, — чувствую, как они ползут по горлу вверх. Руки и ноги начинают мелко-мелко вибрировать, дрожь прошивает каждую мышцу. Сердце долбится в глазных яблоках — пульсирует так, что всё в радиусе видимости темнеет с каждым ударом. И я бы рад ослепнуть в эту самую секунду. Чтобы развидеть себя, лежащего в сигаретном дыму на подоконнике с приоткрытыми влажными губами и слезящимися глазами, со скованными над головой запястьями и раздвинутыми ногами, между которыми убийственно отчётливо топорщится…              Тошнота накатывает даже не позывом, а липкой, удушливой волной, и я глотаю её, давлюсь этими спазмами, потому что сейчас страшно даже вывернуть себя наружу.              — Т-ты… Ты не знал, что организм воспринимает алкоголь как яд и старается успеть… сделать потомство?..              ЗАКРОЙЗАКРОЙЗАКРОЙНАХУЙСВОЙЗАПЯТНАННЫЙРОТ.              — Да мне фиолетово, котёнок, — усмехаются горячо в ухо.              На каких-то животных инстинктах заряжаю пидорасу по яйцам и отлетаю в угол к писсуарам. Волков складывается в три погибели и вдруг кидает на меня такой взгляд, что я забываю, как вбежал в класс, схватил вещи и понёсся домой. Как оказался дома.              Я никогда ещё не видел, чтобы столько восхищения плескалось в одних только зрачках.              Да он же больной на голову псих.       

      °°°

             Я ещё раздумывал тогда, вместо похода домой задерживаясь в школе. Раздумывал, когда устраивался на подоконнике у мужского туалета. Но всё решилось само, как только я увидел горделивую макушку и разодранные нервно губки. Как они брезгливо выгнулись, стоило только цепкому лисьему взгляду споткнуться о меня… Паники в нём было ровно на это пограничное состояние: не помнит, но что-то при моём виде всплывает, ускользая; напоминает ему о чём-то страшном, произошедшем, когда контроль покинул тело. И мальчику, хоть он сам ещё не понял, не терпелось уже избавиться от этого подкожного зуда тревоги. А я так захотел тогда облегчить ему страдания.              Вытекаю из главного входа школы и почти сразу нахожу у ворот знакомую фигуру.              Забавно ещё было наблюдать за судорожными движениями под струёй воды. Я-то потом кран потрогал и как-то не удивился — ледяной, хотя с водонагревателями в нашей школе всё заебись. Плюс всякие занимательные моментики выяснились — например, постоянная тяга истязать свой маленький ротик. Я про дёсна и губы. Возникла мысля, что у этих желаний какой-нибудь околоселфхармный характер.              Я не создаю никаких лишних звуков, только бреду неспешно, погрузив руки в карманы, вслед за чужой спиной. Но Тимофейка всё равно нет-нет да водит зябко плечиком или оглядывается по сторонам. Для него вообще состояние крайнего саспенса становится базовым в последние дни. С чего бы это, интересно? Даже не знаю. Наверняка так было всегда.              Вот удар по яйцам — вовсе не забавно. Но от такого обидчика получить по самому ценному даже как-то не обидно. Скорее наоборот. Я в восторге. Такой запальчивый внутри, такой леденящий снаружи (я успел оценить). Прежде меня не цепляли парни — а это именно то самое. Глубокие соболезнования семье мальчика, но Тимофей зацепил. И с той самой минуты, в которую он продемонстрировал, как сладко может ужиматься подо мной, утопая в дрожи, зависеть что-либо от мальчишки перестало. Несколько дней пережидал, смакуя: за всё это время даже вскользь не удостоился внимания голубых глаз, хотя мысли голубого занимаю денно и нощно — это без вариков. Интересно, а насколько Тимофейке ясно, что игнорирование только продлевает процесс? Аж сам первый терпение теряю, опустившись до сталкерства (похуй). Дарья вчера уши развесила, заметив перемену в амплуа братишки, но я пока ничо не выдаю. Мариную мою девочку.              Я подобрался уже на расстояние нескольких шагов, а он так и не додумался назад посмотреть. Делает это лишь когда видит меня в зеркале лифта да пешки охеревше выпучивает — и смех и грех просто. Только порывается развернуться, но тут же вжимаю его бёдрами в поручень. Нам четырнадцать этажей ехать, за такое время реально на секс развести или тачку отжать. Можно и вместе.              — Чего напряжённый такой, Тимошка? — мурчу ему в затылок, унимая бойкий нрав. Да когда же он поймёт, что сопротивление бесполезно. Хотя-я…              — Пидорас! Я тебе руки оторву!              Ну умора, не могу.              Лифт замедляется на середине пути. Сжимаю посильнее пальцы, вырвав снизу дикое шипение, и отступаю на полметра, которые спустя секунду по инициативе Тимофея становятся всей кабиной. Взглядом яростным он умеет стрелять, это я уже понял. Вошедшая леди с джинсовой сумкой явно чувствует себя третьей лишней.              Какая всё-таки блядская суч-чка… Как же мы продержимся три реплики без обсасывания гомосексуальных тем, м? Ты хоть задумывался вообще, Тимофейка, почему они тебя так задевают? Потому что гомосеков уж развелось повсюду видимо-невидимо, ни вздохнуть ни пёрнуть, или просто сам охочий до чужого венозного члена, упирающегося в гортань? Загибающегося чуть вправо, сантиметров эдак восемнадцать?              Вот это он подорвался, двери едва приоткрылись. Решил бы, что Тимошка мысли эти сладкие прочитал по глазам, да только вот смотрел он не в них совсем, а на мои неспециально скривившиеся вверх губы. Ладно, ноги у меня длиннее всё равно. Только путь до квартиры своей показал мне, потому что больше петлять в этом подъезде некуда.              Ой. Еле успеваю затормозить. Что ещё за выпады?              — Ты, сука, реально заднеприводный или чё? — рычит мне в ебло. Брови насмешливо лезут на лоб. Мои, конечно.              — Неделю назад не думал в этом направлении, но сейчас соблазн сменить команду велик. Ну, знаешь, близость сокомандника делает своё дело.              Конечно, он сечёт намёк, и я даже почти подставляю щёку под удар, а получаю только рывок в противоположную сторону. Решил поменять стратегию — настолько отчаялся? Бля, нет, я заебался в эти кошки-мышки рубиться. Пора чо-то делать.              Хватаю за выглаженную рубашку и опрокидываю к стене. Впи-ва-юсь в губы. Сухие, колющие корочкой, агонизирующе сжимающиеся губы. Тимофей головой вертит, как флюгер в ураган, и приходится ему её зажать с обеих сторон ладонями. Тогда принимается колотить по грудине, да нехило так, я скажу… Короче: ничего приятного фактически, но меня вдруг так непривычно разъёбывает сдавленным мычанием, пальчиками раскрывшимися, длинными, как у музыканта, пытающимися меня сдвинуть не за плечи, а за грудные мышцы. Наверное, крыша даже отъезжает от кайфа, потому что мерещится чужой язык, скользнувший к моему, и проворот дверного замка.              А нет. Последнее не померещилось.              На площадку выглядывает девчоночка. Симпотная такая. Вся в брата. Только волосы до ключиц и вьются. Совсем уже крохотная, полторашка на вид.              — Тимоша?              Точно сестра. Столько эмоций передать одним взглядом из-под диоптрий — это мощ-щно.              Надо быка за рога брать.              — Не знал, что в вашей семье все такие обворожительные. Демьян.              Велик соблазн протянуть в предложении поцелуя руку, и театральный жест, не встретив никакого сопротивления, выходит у меня легко. Светленькая моргает пару раз, в поиске поддержки бегает взглядом от меня до брата и обратно. Он ей щас не помощник — самому фельдшеры нужны.              — Татьяна. — Пожимает плечом, потерянно улыбаясь, когда целомудренно касаюсь её кисти губами. Тане года на два постарше нужно быть, чтобы я заинтересовался.              — Меня тут Тимоша, — кое-кого сбоку торкает, кажется, — обязательно приму к сведению, — на чай к вам позвал. Можно?              — Да можно. Проходите. Оба.       Отвечает вроде и дружелюбно, но между словами застревает подозрение. Не любите гостей? Или братик нечасто сам кого-то зовёт? Или, наконец, смутил его растрёпанный вид, выпущенная из брюк рубашка?              Кайф.              Квартира зачётная, н-да. Разве что ремонтик дерьмо; такое типа месиво из авангарда и эклектики. Я ожидал чего-то более… тимофеевского.              — Руки помой только, иначе Тимоша тебя выгонит, — доносится из кухни.              Разуваюсь, скидываю кофту. Ныряю взглядом в подъезд — не хочу повторять это слово в тексте, но назвать падиком что-либо в таком ЖК не повернётся язык. К слову, про язык. Тимофейка, кажется, умер. Стоит всё там же, потупил очи долу. Ну хочет драматизировать — и хер с ним. Не так всё плохо было.              Классное зеркало. Дохуища кнопок, правда: я разобрался только с той, что подсветку выключает, и этой — предположительно, чтобы конденсат на поверхности не скапливался. Опа, кого это я вижу в отражении?              А этот кто-то ещё и дверь закрывает! Всё чудесатее и чудесатее.              — Что тебе надо, — раздаётся тихое, но по-прежнему такое командное, что я решаю отстать от мальчика.              Шутка.              Разворачиваюсь на пятках и пригибаюсь к непроницаемому лицу. Больше не встречаю отстранения. Осмелела птичка? Вон какую позу выбрала — руки на груди так и кричат: «Не лезь, убьёт!» Только пальчики палят своего хозяина безбожно, потому что нервно отбивают ритм на больном локте. Раз-два-три.              — Да вот, знаешь… Информатика тяжко идёт. Пару недель твоего преподства — и я забуду про наш с тобой грязный… инцидентик.              Инцидентики. А сколько ещё будет.