Страптивый зверёк

Протерев окровавленную ладонь спиртовой салфеткой, она даже не поморщилась — выражение её лица оставалось таким же безмятежным, будто она только что закончила скучное чаепитие, а не экзекуцию. ‎Затем последовал пиджак. Тяжелый, безупречно скроенный, он пах её духами — горьким сандалом и чем-то неуловимо холодным. Когда ткань коснулась моих израненных плеч, я невольно вздрогнула. Это было не проявление заботы. Это был акт владения. Теперь, куда бы я ни пошла, я буду носить её аромат, её защиту и её доказательство собственности. ‎— Не хочу, чтобы кто-то влезал в наши дела, — бросила она, поправляя воротник на моей шее. Её пальцы на секунду задержались у моей кожи, и я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. — Слишком много желающих покормиться на чужой территории. ‎Её слова ударили больнее хлыста. Она не защищала меня. Она просто помечала добычу, чтобы никто другой не посмел на неё зариться. ‎Я куталась в пиджак, чувствуя, как он тянет меня вниз. В голове пульсировала одна мысль: я — экспонат. И скоро этот экспонат выставят обратно на всеобщее обозрение. ‎— Вставай, — скомандовала она, отходя к зеркалу и поправляя манжеты. — Улыбка, Мерри. У нас еще есть дела внизу. И постарайся не выглядеть так, будто тебя только что выкинули на помойку. Ты — мой гость. А мои гости должны выглядеть безупречно. ‎Я медленно поднялась. Ноги дрожали, тело ныло от каждого движения, а внутри была лишь пустота. Я посмотрела на свое отражение: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, закутанная в чужую одежду, которая казалась мне смирительной рубашкой. ‎— А если я не смогу улыбнуться? — мой голос прозвучал глухо. ‎Маргарет подошла вплотную, глядя на меня через зеркало. Её отражение было таким же безупречным, как и сама реальность. ‎— Тогда тебе придется научиться делать это через силу. Либо ты играешь по моим правилам, либо я превращаю твою жизнь в такой ад, что сегодняшняя порка покажется тебе милосердием. Выбирай. ‎Я сжала кулаки в карманах пиджака и, глядя на её отражение, натянула на лицо тонкую, почти прозрачную маску равнодушия. ‎— Ага, — выдавила я. ‎— Вот и славно, — улыбнулась она, и в этой улыбке было больше угрозы, чем в любом ударе. ‎ ‎Я шла на полшага позади, стараясь подстраивать шаг под её ритм, хотя каждое движение отдавалось в израненной спине тупой, ноющей болью. В этом коридоре, залитом мягким золотистым светом, она казалась почти нереальной. ‎Невольно я начала рассматривать её. Маргарет была женщиной, чье истинное лицо было мастерски скрыто за безупречным фасадом. На вид ей было не больше тридцати пяти, но в её глазах, в том, как они сканировали пространство, читался опыт, накопленный не десятилетиями, а целыми столетиями. Казалось, она видела этот мир насквозь — все его гнилые основы, все секреты и слабости, которые люди так старательно прятали. ‎Её наряд — платье цвета глубокого, темного изумруда — плотно облегал тело, словно вторая кожа. Оно было сшито из дорогого, тяжелого шелка, который переливался при каждом шаге, подчеркивая совершенные изгибы её фигуры. Длина до середины бедра открывала стройные ноги, обутые в туфли на убийственно высоких шпильках, чей цокот по мраморному полу звучал как отсчет времени до неизбежной катастрофы. ‎Высокий, тугой пучок её волос, насыщенного каштанового цвета, держался с математической точностью — ни один волосок не смел выбиться из этой строгой прически. Это выдавало в ней педанта, человека, который контролирует абсолютно всё: от складки на одежде до чужой жизни. На шее не было украшений, но она и не нуждалась в них. Вся её осанка, гордо вздернутый подбородок и эта ледяная безмятежность были самым дорогим аксессуаром. ‎«Кто она?» — вертелось в голове. Такое состояние не наживают честным трудом. Чем она занимается? Торгует оружием? Влияет на политические решения? Или, может, держит в руках жизни куда более значимых людей, чем я? От этого вопроса мне стало не по себе. Она была похожа на хищную кошку, играющую с добычей до того, как перекусить ей хребет. ‎В этот момент Маргарет внезапно остановилась и обернулась. Её взгляд, до этого изучавший стены, вонзился в меня с такой остротой, что я едва не споткнулась. ‎— Ты слишком много думаешь, Мерри, — произнесла она, и в её голосе скользнула насмешка. — А в твоем положении мысли — это лишний груз. Смотри вперед. И не забывай, кому теперь принадлежит твой взгляд. ‎Она снова развернулась и пошла дальше, даже не дожидаясь моего ответа. А я, кутаясь в её пиджак, лишь сильнее ощутила, как глубоко я увязла в этой паутине. ‎ ‎Мы вернулись в зал. Вечеринка жила своей жизнью — шумной, дорогой, фальшивой. ‎Люди вокруг казались мне персонажами какого-то сюрреалистичного фильма. Статные мужчины в костюмах ценой в годовой бюджет моей квартиры лениво потягивали виски, обсуждая сделки, от которых зависели судьбы тысяч людей. Их смех был отточенным, правильным, лишенным искренности. ‎Женщины рядом — идеальные статуи из плоти, шелка и бриллиантов. Они улыбались одними губами, но в их глазах читалась та же холодная расчетливость, что и у Маргарет. Это был серпентарий: здесь не было места человечности, только статус, влияние и жажда крови. ‎Они не замечали меня, или делали вид, что не замечают. Для них я была частью интерьера — удачным аксессуаром, который Маргарет решила выставить напоказ. Я видела, как некоторые из них бросали на меня оценивающие взгляды, изучая пиджак на моих плечах, и в этих взглядах было больше зависти, чем сочувствия. ‎Они были стаей, привыкшей пожирать слабых, и я знала: если я сейчас упаду, если признаюсь в том, что происходит, никто из них даже не поперхнется своим шампанским. Они просто перешагнут через меня, как через досадную помеху на пути к очередному тосту. ‎ ‎— Ну что, выберешь сидеть у моих ног или... — Маргарет даже не договорила, её взгляд был прикован к моему лицу, изучая, как я держусь. ‎— Или, — выпалила я, надеясь, что мой голос прозвучал твердо. Но это было лишь эхо отчаяния. ‎Маргарет не разозлилась. Она лишь едва заметно склонила голову, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на скуку хищника, которому попалась слишком упрямая мышь. ‎— Котёнок понял, что его место на коленях у своей Хозяйки? — мягко, почти вкрадчиво переспросила она, сокращая дистанцию. ‎— Ага, — выдавила я, чувствуя, как вся моя стойкость утекает сквозь пальцы. ‎Её руки тут же вернулись на моё тело. Они не просто гладили — они «сканировали», словно Маргарет наслаждалась каждой новой дрожью, которую вызывали её прикосновения. Пальцы бесцеремонно исследовали меня, впиваясь в кожу с собственническим упорством, как будто нанесенных ударов было мало и ей нужно было убедиться, что я полностью сломлена. ‎Я посмотрела на часы на стене, висевшие напротив. Всего два часа. ‎«Ох, еб твою налево... — внутри всё похолодело. — Всего два часа прошло. Это ж мне ещё двадцать два часа с этой садисткой». ‎Осознание того, что это только начало марафона, ударило сильнее, чем хлыст. У меня не было права на отдых, на слезы, на передышку. Я была заперта в этом теле, в этом пиджаке и в этой роли, пока она не решит, что урок окончен. ‎ ‎— Сколько тебе на самом деле? — Маргарет даже не посмотрела на меня, она медленно поправляла запонку на рукаве. — В этой сфере цифры всегда любят занижать, чтобы казаться «свежее». ‎Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода. Сказать правду означало подписать себе приговор — в салоне за такие «откровения» с клиентами мгновенно увольняли. ‎— Мне двадцать два, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. ‎В ту же секунду пальцы Маргарет впились в мое плечо. Она надавила ровно на то место, где сегодняшние удары оставили самые глубокие синяки. Боль была такой острой, что у меня потемнело в глазах. ‎— Не лги мне, — её шепот был тише дыхания, но в нем слышался металл. — Я чувствую фальшь кожей. За ложь я наказываю куда изобретательнее, чем за дерзость. ‎Я охнула, впиваясь ногтями в ладони. В голове, словно в калейдоскопе, замелькали мысли: «Господи, если она узнает правду — ничего не изменится. Если совру — она сломает мне кости». А где-то на задворках сознания, как злая насмешка, билась мысль о работе. Владелец салона убьет меня за следы побоев. Он будет орать, что «клиент всегда прав», что я должна была улыбаться и терпеть, даже если меня калечат. И ведь он будет прав... в своей извращенной системе ценностей. ‎— Двадцать пять... — выдохнула я, почти теряя сознание от боли в плече. ‎Маргарет тут же ослабила хватку. Её лицо снова стало маской безмятежности. ‎— Вот так гораздо лучше, — она погладила меня по щеке тыльной стороной ладони, как будто ничего не произошло. — Честность экономит нам обоим так много времени. ‎Её пальцы, впившиеся прямо в гематому на моем плече, заставили меня едва не вскрикнуть. Мир на секунду поплыл, а перед глазами вспыхнули белые искры. Ложь была инстинктивной защитой, попыткой хоть в чем-то остаться собой, но Маргарет выбивала эту привычку из меня с хирургической точностью. ‎— Вот так уже лучше, — её тон мгновенно стал покровительственным, почти ласковым, что пугало меня куда больше, чем холодная угроза. — Честность — это первый шаг к тому, чтобы остаться целой. ‎Я стояла, сцепив зубы, чувствуя, как под пиджаком по спине медленно стекает капля холодного пота. В голове вертелся один и тот же сценарий: завтрашний день. Как я приду в салон? Что я скажу владельцу, когда он увидит эти «метки»? Фраза «клиент всегда прав» в этой ситуации приобретала какой-то садистский, издевательский оттенок. Да, клиент прав, но если клиент — Маргарет, то моя правота, мои права и моя репутация — это просто мусор под её каблуками. ‎ ‎Маргарет слегка подтолкнула меня в спину, направляя в самый центр гудящей толпы. Мы двигались сквозь залу как два полюса магнита: она — притягивающая к себе все взгляды, и я — её тень, вынужденная следовать за ней в этой невидимой, но железной цепи. ‎— Посмотри на них, — негромко сказала она, слегка наклонившись ко мне, будто мы обсуждали погоду. — Они все здесь ради одного: показать, насколько они значимы. Деньги, власть, влияние... Каждый из них продает себя дороже, чем ты когда-либо пыталась продать свое время. Но никто из них не умеет так красиво проигрывать, как ты сейчас. ‎ ‎Она остановилась около группы мужчин в дорогих костюмах, которые сразу же почтительно расступились, стоило ей приблизиться. Маргарет небрежно положила руку мне на талию, и её прикосновение — через ткань пиджака — ощущалось как клеймо. ‎— А теперь, котёнок, улыбнись. У нас здесь есть старый знакомый, который очень любит «свежую кровь». Попробуй не испортить мне вечер. ‎ ‎Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она собиралась использовать меня как разменную монету, как часть своего шоу. ‎Мы остановились у края VIP-зоны, где дым дорогих сигар сплетался с ароматом элитного коньяка. Вокруг Маргарет мужчины словно становились чуть ниже ростом — даже те, кто на голову выше её. ‎— Господа, — произнесла она, и её голос разрезал шум толпы, как лезвие. — Разрешите представить, моя гостья. Мерри. ‎Они не спросили, чем я занимаюсь. Они вообще не смотрели на меня как на человека. Для них я была лишь тенью, украшением, «аксессуаром» Маргарет. Я слушала их разговоры и пыталась уловить суть: слова о «ликвидации активов», «геополитическом влиянии» и «стратегическом поглощении» летели над головой. Чем она занимается? Это не просто бизнес. Это была власть, разлитая в воздухе. Она была архитектором судеб, кукловодом, который не пачкает руки кровью, а просто меняет цифры в реестрах, уничтожая империи. ‎Меня снедало любопытство, смешанное с ужасом. На кого она работает? Или она сама — та сила, с которой все считаются? ‎Пока Маргарет отвлеклась на телефонный звонок, один из партнеров — грузный мужчина с сальными глазами по имени Виктор — подошел ко мне слишком близко. Его рука, влажная и неприятная, легла мне на поясницу, пальцы нахально скользнули чуть выше. ‎— Скучаешь, крошка? — пророкотал он, обдавая меня запахом табака. — Маргарет тебя явно недооценивает. Может, составишь мне компанию в баре? Я заплачу втрое больше, чем она... ‎Внутри всё похолодело. Моя гордость требовала ударить его, но тело, измотанное наказанием, не слушалось. ‎— Уберите руку, — процедила я, пытаясь отстраниться, но он лишь крепче сжал меня. ‎— Ого, с характером, — он усмехнулся, уже собираясь притянуть меня к себе, как вдруг его запястье перехватила другая рука. ‎Я не видела, как Маргарет подошла. Она возникла из ниоткуда, как холодный сквозняк. Её пальцы впились в руку Виктора с такой силой, что у него дернулся глаз. ‎— Виктор, — её голос был тише шепота, но в нем слышался скрежет стали. — Ты решил потрогать то, что не принадлежит тебе? ‎— М-Маргарет... Я просто... шутил, — промямлил он, пытаясь вырвать руку, но она держала его, как тиски. ‎— Шутки закончились, когда ты нарушил границы моей собственности, — она оттолкнула его так резко, что он едва не опрокинул бокал. — Она не на продажу. Она не для увеселения. И если я еще раз увижу твой взгляд в её сторону, я позабочусь, чтобы твоя компания перестала существовать до завтрашнего утра. ‎Он побледнел, пробормотал извинения и практически сбежал. Маргарет даже не посмотрела ему вслед. Она повернулась ко мне, и её глаза, казалось, потемнели от ярости. ‎— Ты должна была отстраниться сразу, — отрезала она. — Но ты хотя бы не начала кричать. Это плюс. ‎Я смотрела на неё, и внутри меня что-то щелкнуло. Она была монстром, садистом, тираном. Но сейчас она была моим монстром. Она защитила меня — не из доброты, а потому что я — её. И в мире этих волков быть «собственностью» Маргарет было единственным шансом на выживание. ‎— Ты поняла? — спросила она, поправляя пиджак на моих плечах. ‎Я посмотрела ей прямо в глаза, не опуская взгляд. ‎— Да, — ответила я, и в этом ответе было моё окончательное поражение. — Я поняла. Правила — это всё, что у меня есть. Я буду играть по твоим правилам, Хозяйка. ‎Маргарет улыбнулась. Это была первая улыбка, в которой не было холода — только чистое, хищное удовлетворение. ‎— Умница. А теперь пойдем, у меня есть еще пара «партнеров», которых тебе нужно увидеть. ‎Часы превратились в размытое пятно. Маргарет представляла меня бесконечной череде людей — лица, голоса, ароматы дорогих парфюмов сливались в безликую, однообразную массу. Для меня они все были на одно лицо: маски, скрывающие жадность и скуку. ‎В голове крутилась только одна мысль, пульсирующая в такт ноющему синяку на плече: я согласилась. Я приняла её условия, но что они значат на самом деле? Стать безмолвным, податливым зверьком? Украшением на её запястье, чья единственная задача — красиво молчать и покорно кивать? ‎Раньше я умела находить подход к любому клиенту. Я знала, как управлять игрой, как находить слабые места и выходить из ситуации победительницей. Но с Маргарет всё было иначе. Я не понимала её. И, что еще страшнее, я перестала понимать себя. ‎Когда её глаза встречаются с моими, во мне срабатывает инстинкт самосохранения — я возвожу стены, готовлюсь к удару, прячусь. Но стоит ей отвернуться, стоит её взгляду скользнуть по залу, как я ловлю себя на том, что разглядываю её с... восхищением? С трепетом? ‎«Ну уж нет, хватит», — одернула я себя, сжимая кулаки в карманах пиджака. — «Эту суку я забуду как страшный сон, как только переступлю порог этой клетки». ‎Но, глядя на то, как она уверенно держит бокал, как властно правит этим залом, я понимала: это самая опасная ложь, которую я когда-либо говорила самой себе.