Проблема Паркера

Норман Озборн вошёл в закусочную «У Аполлона» в одиннадцать четырнадцать вечера. На нём была гражданская одежда — тёмное пальто, без галстука, туфли дороже месячной аренды этой закусочной. На его лице была та особая пустота человека, из которого вычистили нечто существенное и который всё ещё осваивал форму того, что осталось. Пожиратель Грехов забрал его грехи. Копьё забрало Гоблина. Остался Норман Озборн, оригинальная версия, и проблема с Норманом Озборном, оригинальной версией, была в том, что никто не знал, что это на самом деле значит, — меньше всех сам Норман. Он сразу увидел Бена. Шестая кабинка. Светлые волосы, кожаная куртка — куртка Питера, отметил Норман, — кофе со сливками. Джанин Годбе в соседней кабинке, развёрнута к ним, достаточно близко, чтобы слышать, достаточно близко, чтобы вмешаться. Норман скользнул в кабинку напротив Бена. Тут же возникла Донна с меню. Норман заказал чёрный кофе. Донна ушла. Люминесцентные лампы гудели. — Ты был хорош, — сказал Норман. Без прелюдий. Без любезностей. Норман Озборн провёл десятилетия в залах заседаний и ни разу не увидел смысла в светской беседе. — Четыре месяца. Я почти не заметил. — Почти, — сказал Бен. — Почти. — Норман сложил руки на столе. — Тело Питера движется иначе, чем твоё. Он держит напряжение в плечах — тяжесть мира, в буквальном смысле, сжимает его осанку внутрь. Ты держишь его в руках. Клоны несут себя как люди, не уверенные, что им где-то место. Как гости, что то и дело сверяются с приглашением. Челюсть Бена напряглась. — Ты узнал меня в бою. — В полёте на паутине. Ты перехватил меня — или я тебя, — и то, как ты двигался, как обработал неожиданность, было на долю секунды слишком аналитично. Питер реагирует инстинктом. Ты реагируешь расчётом. У тебя никогда не было роскоши доверять своему телу так, как доверяет он, потому что для тебя оно всегда было заёмным. — А потом ты сказал… — «Что ты сделал с Питером, Бен Рейли». — Норман отпил кофе, который Донна молча поставила. — Не вопрос. Утверждение. Потому что в тот миг я знал две вещи: что ты Бен Рейли и что Питер никогда добровольно не позволил бы кому-то другому жить его жизнью. А значит, Питер был либо мёртв, либо исчез. — Он был в космосе. — Теперь я это знаю. — Норман поставил чашку. — Тогда — нет. Я знал, что Бен Рейли — человек, которого я видел распадающимся после того, как пустил ему планер в грудь, — носит лицо Питера и живёт жизнью Питера. И первым моим побуждением была не злость. А узнавание. — Узнавание чего? — Себя. — Норман встретил взгляд Бена. — Я носил костюм Питера. Ты носил жизнь Питера. Мы один и тот же зверь, Бен. Хищники, что посмотрели на Питера Паркера и увидели нечто, что хотели достаточно сильно, чтобы украсть. — Я ничуть не похож на тебя. — Нет? — Голос Нормана был мягок. Почти приятен. Голос человека, что управлял залами заседаний, и теневыми правительствами, и Тёмными Мстителями, и понимал, что тише всего сказанные слова режут глубже всего. — Ты выдавал себя за него четыре месяца. Работал на его работе. Развивал проект «Микотерия» в «Рэнде» под его именем — построил нечто настоящее, нечто ценное, и отдал заслугу человеку, который был в другой звёздной системе. Ты спал в его постели. Носил его куртку. Пил его сорт кофе, пока не понял, что он не твой. Рука Бена дёрнулась к чашке. Сливки. Не чёрный. — И ты делал это, потому что хотел его жизнь, — продолжал Норман. — Не просто костюм. Не просто силы. Жизнь. Отношения. Историю. Ощущение того, что ты настоящий, в котором клоны — копии — никогда не вполне уверены. — Ты ничего не знаешь о том, чего я хочу. — Я знаю всё о том, чего ты хочешь. — Норман подался вперёд. — Потому что я хотел того же самого. Когда я надел костюм Человека-паука — после того как Гоблина извлекли, после того как Пожиратель Грехов очистил меня, после того как копьё отделило последнее от него, — я сделал это не потому, что Нью-Йорку был нужен Человек-паук. Я сделал это, потому что мне нужно было знать, каково это. Лететь на крики, а не прочь от них. Спасать людей, а не уничтожать их. Быть тем, кто строит, а не тем, кто жжёт. Он сделал паузу. — И три месяца я им был. Я сражался плечом к плечу с пауками-людьми против пауков-губителей. Я останавливал преступления. Защищал людей. Я был хорошим, Бен. Подлинно, измеримо, неоспоримо хорошим. И это был самый ужасающий опыт в моей жизни. — Почему? — спросил Бен. Искреннее любопытство вопреки себе. — Потому что если я могу быть хорошим — если Гоблин был единственным, что меня останавливало, — то каждое преступление, что я совершил до Формулы, было моим. Сделка с Мефисто? Моя. Продажа души Гарри за успех и славу? Моя. Пренебрежение собственным сыном, пока он не сломался так сильно, что построил генетические конструкты в парижском подвале, чтобы пытать своего лучшего друга? Моё. Формула Гоблина не развратила меня, Бен. Она лишь убрала последний барьер между тем, что я хотел сделать, и тем, чтобы это сделать. Каждая чудовищная вещь, что когда-либо совершил Гоблин, была тем, на что Норман Озборн был способен. Маска не создала чудовище. Она лишь дала чудовищу разрешение. Закусочная гудела. Донна снова наполнила чашки, без просьбы. Музыкальный автомат хранил молчание. Бен долго молчал. Потому что исповедь Нормана задела что-то живое — нерв, который Бен оберегал ещё с Лас-Вегаса, с тех пор как Смерть сказала ему, что его душа развращена, с тех пор как он ушёл в темноту Чазмом, и пытался пожрать воспоминания Питера, и провёл демонов через Нью-Йорк. Вопрос, что не давал ему спать по ночам, через который Джанин держала его, когда приходили кошмары, что лежал в его груди камнем: Тьма была новой? Или она всегда была в ДНК Питера — и Бену просто не хватило воли Питера, чтобы держать её в клетке? — Я не был хорош в этом, — тихо сказал Бен. — В том, чтобы быть Питером. Норман приподнял бровь. — Я был хорош в работе. Проект «Микотерия» — он был настоящим. Брайан Неринг и я действительно построили нечто. Нечто, что могло помочь людям. И я был хорош в «Рэнде», хорош на совещаниях, и в науке, и в повседневности бытия Питером Паркером, офисным служащим. — Бен посмотрел на свой кофе. — Но остальные части. Отношения. Люди, которые любят Питера. Он подумал о Мэри Джейн в коридоре. Ты всегда был моим другом, Питер. Всегда. — Эти части я не смог. Потому что люди Питера любят не его навыки, не его ДНК и не его лицо. Они любят его. Конкретного, несводимого его, которого у меня нет. И сколь угодно совершенен клон, сколь угодно безупречна копия — в Питере Паркере есть нечто, что нельзя воспроизвести. Какое-то… ядро. Какая-то сущностная вещь, что делает его им. И я чувствовал её отсутствие каждый божий день. — Я тоже её чувствовал, — сказал Норман. — Когда носил костюм. Отсутствие. Как костюм, что сидит не вполне впору, потому что скроен под чужую душу. Они помолчали с этим. — У Брайана случилась авария, — сказал Норман. Небрежно. Так, как упоминают то, что совсем не небрежно. — В «Рэнде». Связанная с проектом «Микотерия». Твоим проектом. Построенным под именем Питера. Лицо Бена напряглось. — Я знаю. — Кому-то придётся за это ответить. — Я знаю. — Ты скажешь Питеру? Или дашь ему отдуваться за то, чего он не строил? Из соседней кабинки — голос Джанин. Тихий. Ровный. Голос женщины, что выслушала всё и поняла единственное, чего не видел ни один из мужчин за столом. — Вы оба неправы. Норман обернулся. Бен посмотрел на неё. Она опиралась на перегородку между кабинками, подбородок на руках, в глазах — спокойная властность того, кто заслужил право говорить, выжив в том, что убило бы любого, у кого было бы меньше причин жить. — Ни один из вас не заслужил жизнь Питера или предназначение Питера, — сказала Джанин. — Нельзя одолжить то, за что кто-то заплатил кровью. Причина, по которой Питер — это Питер, не в ДНК, не в костюме и не в имени. Это выбор. Каждое утро. Каждая сирена. Каждый раз, когда было бы легче остановиться. Он выбирает. Вы оба пытались пропустить выбор и надеть результат. Она посмотрела на Нормана. — Ты надел костюм и три месяца чувствовал себя хорошо. Питер чувствует себя ужасно в этом костюме десятилетиями — и всё равно его надевает. Вот в чём разница. Вот вся разница. Быть хорошим, когда это приятно, — не геройство. Быть хорошим, когда это стоит тебе всего, — вот геройство. Она посмотрела на Бена. На своего Бена. На мужчину, которого любила — не потому, что он был героическим, или сломанным, или гениальным, а потому, что он был Беном, и этого было достаточно, и всегда было достаточно. — А ты. Ты прожил его жизнь и узнал, что она хуже твоей. Но ты ведь нашёл и кое-что ещё, правда? В «Рэнде». С проектом «Микотерия». С Брайаном. Ты нашёл, что можешь построить нечто настоящее под чужим именем и всё равно гордиться этим. К концу это была не жизнь Питера, которую ты проживал. Это была твоя. Имя Питера на двери, но работа Бена Рейли на столе. Бен смотрел на неё. — Так перестань пытаться быть Питером, — сказала Джанин. — И перестань бежать от Бена. Мужчина, которого я люблю, — не копия кого бы то ни было. Это мужчина, что ходил за мной на тюремные свидания. Что держал меня, когда я рассказала ему об отце. Что умирал двадцать восемь раз и каждый раз выбирал вернуться, потому что где-то в этих двадцати восьми жизнях он решил, что это — мы, здесь, кофе в закусочной, моя рука в его — стоит боли. Бен уставился на неё. В закусочной стало очень тихо. Норман Озборн долго смотрел на Джанин Годбе. Потом полез в пальто, достал бумажник и выложил на стол достаточно наличных, чтобы покрыть обе кабинки плюс чаевые, от которых вечер Донны стал бы лучше. — Она умнее нас обоих, — сказал Норман Бену. — Я знаю, — сказал Бен. Норман встал. Застегнул пальто. Помедлил. — Я скажу тебе то, чего никогда никому не говорил, — сказал Норман. — Когда я носил костюм — костюм Питера — и впервые увидел Призрак-Паучиху… я узнал её. Не её саму. Её тип. Вариант Гвен Стейси. И я сломался. Сдался. Прямо там, на глазах у других пауков. Потому что смотреть в лицо Гвен — в любое лицо Гвен — нося костюм мужчины, чью Гвен я убил… Он осёкся. — Питер простил меня, — тихо сказал Норман. — За Гвен. За Гарри. За близнецов. За всё это. У него были все основания убить меня, а он вместо этого простил. И я проведу остаток жизни, пытаясь это заслужить, и я знаю, что никогда не заслужу. Он ушёл. Колокольчик над дверью звякнул. Люминесцентные лампы гудели. Бен сидел в кабинке. Джанин пересела к нему и взяла его за руку — машинальный жест, инстинкт на уровне дыхания, простой и несводимый акт любви. — Ты в порядке? — спросила она. — Норман Озборн — единственный живой человек, который понимает, каково это: носить жизнь Питера Паркера и обнаружить, что ты её недостоин, — сказал Бен. — И как это тебя заставляет себя чувствовать? — Тошно. — Хорошо. — Джанин сжала его руку. — Значит, ты не как он. Он это принял. Ты всё ещё борешься. Бен посмотрел на неё. На женщину, что убила своего жестокого отца, и сдалась властям, и села в тюрьму, и вышла, и пошла за мёртвым обратно в жизнь, и в Лимбо, и сквозь ад, — и всё ещё была здесь. Всё ещё держала его за руку. Всё ещё выбирала его. — Я тебя не заслуживаю, — сказал он. — Никто никого не заслуживает, — сказала Джанин. — Любовь так не работает. Любовь — не награда. Это выбор. И я выбираю тебя. Каждое утро. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты умираешь и возвращаешься не таким, и мне приходится разбираться, какие части ещё Бен, и держаться за них, пока остальное не догонит. Она поцеловала его костяшки. — А теперь допивай кофе. Нам нужно найти квартиру.