Волчья стая

Сэм не любил ходить в этот магазин. Он был слишком большим, слишком шумным, с противным белым светом, от которого уставала голова. Но здесь были хорошие скидки на овощи и нормальная полка с безглютеновыми макаронами, которые любил Бобби, а ещё — единственное место в округе, где продавался тот самый стиральный порошок, после которого одежда пахла не химией, а просто свежестью. В тот вторник он поехал один. Близнецы были в школе, Мэри с Эммой остались с Дином — тот взял выходной и лежал на диване, притворяясь, что смотрит бейсбол, а на самом деле позволяя девочкам разрисовать себе лицо аквагримом. Сэм поцеловал его в висок, сказал «я быстро» и взял минивэн. В магазине было почти пусто — будний день, час до обеда. Сэм катил тележку, сверяясь со списком на телефоне, и в кои-то веки никуда не спешил. — Извините. Голос раздался откуда-то слева, из прохода с хлебом. Сэм обернулся. Мужчина. Лет сорок, может, чуть больше. Высокий, широкоплечий, в дорогой куртке, которая сидела на нём небрежно и слишком уверенно. Светлые волосы зализаны назад, улыбка — та самая, которую Сэм ненавидел больше всего. Улыбка человека, который привык, что ему не отказывают. — Вы не подскажете, который час? — спросил мужчина, хотя на его собственном запястье отчётливо виднелись часы. Сэм заметил это. Но он был вежлив — так его учили. Вернее, так он сам себя выдрессировал за годы жизни с людьми: не быть грубым сразу. Дать шанс. — Половина одиннадцатого, — ответил он ровно, повернулся и поехал дальше. Но боковым зрением он уже чувствовал: его разглядывают. Не так, как разглядывают случайного прохожего. А так, как разглядывают то, что хотят присвоить. Он ускорил шаг, свернул в отдел с крупами. Схватил упаковку риса, потом геркулеса. Руки работали на автомате, а мозг — настороже. — Я не хотел вас напугать. — Тот же голос, теперь ближе. — Просто вы... вы очень красивый. Сэм замер. Не от комплимента. От того, что этот человек прошёл за ним через полмагазина. — Простите? — Сэм обернулся и посмотрел прямо на него. Голос был спокойным, но в нём появилась та нота, которую дети называли «мама злится». Холодная, ровная нота. — Я говорю, вы красивый, — повторил мужчина и сделал шаг ближе. От него пахло дорогим одеколоном. — Может, выпьем кофе? Тут рядом хорошее место. Я угощаю. Сэм выдохнул через нос. — Я замужем. — Я не вижу кольца. Сэм опустил взгляд. Действительно не было — он снял его утром, когда месил фарш для котлет, и забыл надеть. Крошечная оплошность, которая сейчас почему-то обожгла сильнее, чем если бы он действительно потерял кольцо. — Это ничего не меняет, — сказал он. — Я замужем. И я не хочу с вами кофе. Спасибо. Он развернулся, чтобы уйти, но чужая рука легла на его тележку и мягко, но настойчиво придержала её на месте. — Послушайте, зачем вы так? Я же нормально предлагаю. — Голос мужчины стал ниже, вкрадчивее. — Может, ваш муж не узнает? Никто не узнает. Внутри Сэма что-то оборвалось. Не от страха — от отвращения. От этой снисходительной уверенности, что его «нет» — это просто часть игры. Что его верность — это вопрос удобства, а не суть его души. Он никогда не изменял Дину. Ни разу. Даже в мыслях. Дин был не просто его мужем — он был его воздухом. Его спасителем. Отцом его детей. Человеком, который ради Сэма работал до изнеможения, который целовал его, когда никто не видел, который в самые страшные минуты держал его за руку и говорил: «Я с тобой, Сэмми». И этот мужчина — этот посторонний, наглый, пахнущий чужим одеколоном — смел думать, что Сэм может просто... — Убери руку, — сказал Сэм. Тихо, но так, что даже лампы над головой, казалось, загудели иначе. Мужчина улыбнулся — и не убрал. И тогда Сэм ударил. Не задумываясь. Без замаха, без предупреждения. Короткий, сухой, идеально поставленный удар костяшками в скулу — наследие лет охоты и занятий по самообороне, которые Дин настоял пройти. Голова мужчины дёрнулась в сторону, он пошатнулся и, не удержавшись, задел стеллаж — несколько упаковок риса с грохотом посыпались на пол. В магазине повисла тишина. — Ты... — мужчина схватился за лицо, в его глазах вспыхнула ярость. — Ах ты... Он замахнулся. По-настоящему, грубо, уже не флиртуя — собираясь ответить кулаком на удар. Но Сэм даже не дрогнул. Он не отступил, не закрылся, не убежал. Он стоял всё так же прямо, глядя нападавшему в лицо, и в этом взгляде было то, что заставляло когда-то демонов отступать. — Попробуй, — сказал Сэм. Голос его звучал низко, почти ласково. — Только попробуй. Я тебе не просто лицо разобью. Я тебе всю жизнь переломаю. У меня пятеро детей и муж, который одним звонком найдёт тебя где угодно. Ты меня вообще не знаешь. И если ты сейчас не уйдёшь отсюда своими ногами — поверь, ты очень, очень сильно пожалеешь. Мужчина замер с занесённой рукой. Что-то в лице Сэма — не угроза даже, а абсолютная, ледяная уверенность — заставило его замешкаться. А потом — отступить. Он выругался сквозь зубы, одёрнул куртку и, не оборачиваясь, быстро пошёл к выходу из отдела. Секунда — и его фигура исчезла за кассами. Сэм выдохнул. Только сейчас он заметил, что у него дрожат руки. Не от страха — от адреналина. Сердце колотилось где-то в горле. Костяшки правой руки ныли, на коже уже проступало покраснение. — Молодой человек, я вызвала охрану... — откуда-то из-за стеллажа выглянула пожилая женщина в форменной жилетке. — Вы в порядке? — Да, — Сэм сглотнул и постарался улыбнуться. — В порядке. Простите за рис. — Да бог с ним, с рисом... Может, полицию? — Не надо. Он уже ушёл. Он помог собрать упаковки, вежливо отказался от помощи и до конца списка доехал на автомате, почти не глядя в тележку. В голове шумело. Только в минивэне, закрыв дверь, он позволил себе опустить голову на руль и глубоко, прерывисто вздохнуть. Он не плакал. Просто сидел и слушал, как замедляется пульс. А потом достал телефон и набрал Дина. — Сэмми? — Голос мужа был дома, полон фоновым смехом детей. — Ты скоро? Эмма спрашивает, когда мама привезёт «вкусную булочку». Сэм прикрыл глаза. От звука голоса Дина что-то внутри разжалось, отпустило. — Скоро, — сказал он. — Уже еду. — Ты чего? Голос какой-то странный. — Просто... встретил одного придурка. Ничего серьёзного. Расскажу дома. В трубке повисла короткая пауза. Потом Дин сказал — уже без улыбки, тем самым тоном, который Сэм называл «альфа-режим»: — Кто? — Никто. Я с ним разобрался. — Костяшки целы? Сэм невольно усмехнулся. Дин всегда знал. — Почти. — Дома посмотрю. — И уже мягче: — Езжай осторожно. — Люблю тебя, — сказал Сэм. — Я тебя больше. Жду. Дома его встретил шум, запах ужина (Дин, видимо, разогрел вчерашнее), визг Эммы, которая бросилась к нему с порога, и молчаливый, внимательный взгляд Дина. Тот ничего не спросил при детях — просто взял его за руку, перевернул ладонь, провёл пальцем по сбитым костяшкам и поцеловал каждую. Потом заглянул в глаза: — Горжусь. Сэм ничего не ответил. Просто прижался к мужу на секунду, чувствуя, как весь оставшийся адреналин уходит в тепло родного плеча. — Мам, ты булочку привёз? — пискнула Эмма. — Привёз, — Сэм подхватил её на руки и вручил пакет. — Держи. Вечером, когда все заснули, он ещё раз посмотрел на кольцо — то самое, которое Дин надел ему на палец в день их тайной свадьбы. Простое, с выгравированным внутри «D & S». Надел и пообещал себе больше никогда не снимать. Хотя обещать было не нужно. Оно и так всегда было с ним: на руке или в сердце.