Волчья стая

Ди-Ди никогда не думал, что ответственное ожидание может быть страшнее вампира. Он стоял перед зеркалом в своей комнате уже двадцать минут — на футболке не было ни складки, но он всё равно одёргивал её снова и снова. Волосы торчали в разные стороны, хотя он причесал их четыре раза. Слышно было, как в коридоре Бобби что-то втолковывает Эллен про новую модель конструктора, как Мэри напевает под нос, таская кисточки в ванную, как Эмма топочет к Сэму и звонко требует: «Мам, дай пить». Обычный шум их дома. Родной, привычный. Но Ди-Ди сейчас его почти не слышал. В шесть вечера должна была прийти Софи. Софи. Он познакомился с ней прошлым летом в лагере, куда Дин и Сэм отправили его «для социализации и отдыха от семейного хаоса». Лагерь был у озера, с деревянными домиками и скрипучим пирсом, и Ди-Ди поначалу дико скучал по дому. А потом в обеденной очереди перед ним встала девчонка с двумя растрёпанными косичками, обернулась через плечо и сказала: «Ты тоже ненавидишь здешнюю кашу, или это только я?» У неё были глаза цвета крепкого чая, смешные веснушки на носу и привычка смеяться, запрокидывая голову. К концу первой недели Ди-Ди понял, что улыбается каждый раз, когда видит её. К концу второй — начал специально выходить к завтраку пораньше, чтобы занять ей место. А когда лагерь закончился и они обменялись номерами, он две недели не мог решиться написать первым, пока она не прислала ему дурацкий мем с котом и подписью: «Это ты, когда тебе сказали доесть кашу». С тех пор они переписывались почти каждый день. Иногда — ночью, когда бункер затихал и только тусклый ночник освещал комнату, — Ди-Ди перечитывал её сообщения и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не такое, как от маминых объятий или папиного одобрительного хлопка по плечу. Другое. Новое. Волнующее. И теперь, спустя почти полгода переписки, она была здесь — приехала на выходные к родственникам в соседний город. И они договорились встретиться. Впервые. По-настоящему. — Ты чего застыл, как соляной столб? Дин стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на сына с тем особенным выражением — смесью понимания и лёгкой насмешки, — которое Ди-Ди терпеть не мог и в котором одновременно нуждался именно сейчас. — Ничего, — буркнул Ди-Ди. — Просто... футболка мятая. — Не мятая. Ты сам мятый. — Дин прошёл в комнату и сел на край кровати, похлопав рядом. — Давай-ка поговорим. Ди-Ди вздохнул. Разговоры с отцом — это всегда непросто. Не потому что Дин был плохим отцом, наоборот. Просто он всегда знал, когда Ди-Ди врёт. И не давал уйти от ответа. — Боишься? — спросил Дин прямо. — Нет, — Ди-Ди дёрнул плечом. — Врёшь. Тишина повисла на секунду. Ди-Ди смотрел на свои кроссовки — те самые, которые он час назад тщательно отмывал от грязи. — Ладно, — выдавил он. — Боюсь. — И правильно, — неожиданно сказал Дин. — Я перед первым настоящим свиданием так боялся, что меня тошнило. Ди-Ди поднял голову. Дин смотрел не на него — куда-то в сторону, в угол, словно видел там что-то, чего Ди-Ди не видел. Он был без обычной рабочей куртки, в простой футболке, и в этом полумраке казался моложе. Меньше защитник и добытчик, больше просто отец — Это... с мамой? — осторожно спросил Ди-Ди. — С мамой много чего было. Но первое свидание... — Дин усмехнулся. — Это было ужасно. Я запорол его так, что думал, он больше никогда на меня не посмотрит. — Что случилось? — Я не знал, куда его вести. Денег было — кот наплакал. В итоге мы пошли в какую-то забегаловку, где было слишком громко, и Сэмми... Сэм просто смотрел на меня этими своими глазами, а я молчал как идиот. Минут десять молчал, прикинь? Говорил только «ага» и «угу». Думал, ляпну что-то не то — и весь наш хрупкий мир рухнет. Ди-Ди слушал, затаив дыхание. Он не мог представить отца — своего отца, который всегда знал, что делать, который мог разрядить любую ситуацию шуткой или решительным словом, — молчащим от страха. — И что потом? — Потом Сэм взял меня за руку. Просто молча взял. И сказал: «Дин, расслабься, это всего лишь я». И я понял, что весь мой страх был не из-за денег и не из-за забегаловки. А из-за того, что я хотел быть идеальным для него. Дин повернулся к сыну. Глаза у него были зелёные, ясные, и в них сейчас не было ни капли той обычной брони, которую он носил снаружи. — Послушай меня, Ди-Ди. Ты не должен быть идеальным. Если эта Софи тебе правда нравится — не строй из себя того, кем ты не являешься. Мама всегда говорил, и он был прав: любят не за идеальность. Любят за настоящее. Ди-Ди сглотнул. В горле стоял ком, и он ненавидел себя за это. Но отцовские слова легли куда-то глубоко, в ту самую часть души, которую он обычно прятал. Он ничего не ответил — просто кивнул, но Дин, кажется, понял. — И ещё, — добавил Дин, вставая и уже направляясь к двери. — Если она скажет что-то странное, просто улыбнись. Это работает. Я проверял. Он подмигнул и вышел, оставив Ди-Ди одного — но уже не такого мятого, как пять минут назад.

***

Сэм ждал в коридоре. Он стоял, прислонившись к стене, сложив руки на груди — в своей обычной позе «я просто мимо проходил, но вообще я всё слышал». Когда Дин вышел из комнаты Ди-Ди, Сэм чуть наклонил голову и посмотрел на мужа с мягкой, понимающей улыбкой. — Ты ему про забегаловку рассказал? — Откуда ты... — Дин осёкся и усмехнулся. — Подслушивал? — Просто мимо проходил, — невинно ответил Сэм. — И да, это было ужасное свидание. — Эй! — Дин сделал вид, что обиделся. — Я старался! — Я знаю, — Сэм отлепился от стены и подошёл ближе. Положил ладонь Дину на грудь — туда, где билось сердце, — и тихо добавил: — Поэтому я и взял тебя за руку. Ты был красный, как помидор, и молча гонял вилкой картошку. Я понял, что если не вмешаюсь, ты просидишь так до закрытия. Дин смотрел на него — на лицо, которое знал лучше своего собственного, на ресницы, на чуть припухшие от усталости веки, — и вдруг вспомнил тот вечер так ясно, будто это было вчера. Запах масла в забегаловке, гул чужих голосов, и Сэм — совсем ещё молодой, с этими немыслимыми глазами, — протягивающий руку через стол. «Расслабься, это всего лишь я». — Ты тогда спас меня, — сказал Дин. — Я всегда тебя спасаю, — улыбнулся Сэм. — Это моя работа. — А теперь сына спасать? Сэм вздохнул, чуть нахмурившись. — Я хочу с ним поговорить. Можно я?.. — Валяй, — Дин кивнул. — Он твой так же, как и мой.

***

Сэм нашёл Ди-Ди в библиотеке. Тот сидел в кресле, уставившись в телефон — наверняка проверял, не написала ли Софи. Увидев маму, он поспешно убрал телефон в карман. — Пап уже прочитал мне нотацию, — предупредил он. — Это не нотация, — Сэм сел в соседнее кресло, подобрав под себя ногу. — И я пришёл не ругать тебя. Просто спросить. — О чём? — Что ты чувствуешь, когда думаешь о Софи? Ди-Ди замер. Одно дело — отвечать на прямые вопросы отца, и совсем другое — когда мама спрашивает таким голосом: тихим, обволакивающим. Сэм всегда умел доставать до самой сути любого чувства, и сейчас Ди-Ди понимал, что увернуться не получится. — Я... — начал он и осёкся. Потом попробовал ещё раз: — Когда она рядом, мне кажется, что всё возможно. Что я не просто Ди-Ди, старший сын, который должен быть ответственным. А... просто я. И это нормально. Сэм слушал. Не перебивал. Не давал советов — пока. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось что-то глубокое, почти грустное. — Знаешь, когда я был в твоём возрасте, — заговорил он, — я тоже боялся. Что я неправильный. Что мои чувства... моя любовь... она слишком большая, чтобы кто-то мог её принять. И я молчал. Годами молчал, Ди-Ди. Думал, если я признаюсь, всё сломается. — Ты про папу? — Про папу. И про себя тоже. Я считал, что я — эгоист, если хочу того, что хочу. Но потом я понял: любовь — это не эгоизм. Это самое щедрое, что ты можешь дать другому человеку. И если ты прячешь её, ты обкрадываешь не только себя. Ты обкрадываешь того, кто мог бы её получить. Ди-Ди молчал. Слова мамы ложились поверх слов отца, и вместе они образовывали что-то цельное. Папин урок был про смелость. Мамин — про честность перед собой. — А если она... — Ди-Ди осёкся. — А если ей не нужно то, что я могу дать? Сэм чуть наклонился вперёд и положил руку на колено сына. — Тогда ты справишься. Будет больно — да. Но ты справишься, потому что ты — не один. У тебя есть стая. И мы будем рядом. Всегда. В коридоре послышался звонок — кто-то был у входной двери бункера. Ди-Ди подскочил как ужаленный. — Это она! Сэм убрал руку и улыбнулся — мягко, чуть печально, как умел только он. — Иди.

***

Софи стояла на пороге. Она была ниже, чем помнилось Ди-Ди, и косички сменились короткой стрижкой, которая ей очень шла. Те же веснушки. Те же чайные глаза. В руках она держала бумажный пакет и заметно нервничала — переминалась с ноги на ногу. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил Ди-Ди. И слова, которые он репетировал в голове последние три дня, куда-то исчезли. Напрочь. Из-за угла донёсся сдавленный смешок — это Эллен, явно. Ди-Ди стиснул зубы. — Это тебе, — Софи протянула пакет. — Я... испекла печенье. Оно кривое. Сама пекла. Ди-Ди взял пакет. Их пальцы соприкоснулись. У неё были холодные руки — сентябрьский ветер пробирал даже сквозь стены бункера, — и Ди-Ди вдруг понял, что хочет согреть их. Глупая мысль. Совершенно глупая. — Спасибо, — сказал он. — Я люблю кривое печенье. Софи моргнула. А потом засмеялась — запрокинув голову, совсем как тогда в лагере. И Ди-Ди вдруг отпустило. — Я думал, мы можем прогуляться, — сказал он, уже смелее. — Тут рядом есть парк. И я... ну, я хотел показать тебе одно место. — Место? — Там пруд. И утки. — Он помялся. — Утки дурацкие, но... — Я люблю дурацких уток, — перебила Софи. — Веди.

***

Они шли по дорожке парка, и сентябрьское солнце золотило верхушки клёнов. Листья уже начинали желтеть — кое-где краснеть, — но воздух ещё был тёплым, густым, пахнущим прелой листвой и водой. — Значит, ты тут живёшь? — спросила Софи, оглядываясь. — В бункере? — Ага. Там, конечно, не особо уютно, но мама... он старается. Цветы везде, скатерти, свечки. Говорит, что даже в бетонном мешке можно устроить дом. — Твой мама — это Сэм, да? Ди-Ди кивнул. — Ты много о нём пишешь. И о папе. У вас классная семья. — Она помолчала. — У меня только мама. И она всё время на работе. А так — ни братьев, ни сестёр... Я тебе завидую. — Завидуешь? — Ди-Ди удивился. — У нас шумно, бардак, вечно кто-то орёт или бегает. — Ну да. Зато вас много. Ты никогда не один. Он не нашёлся, что ответить. Потому что никогда не думал об этом с такой стороны. Да, у него было четверо братьев и сестёр, и иногда хотелось запереться в библиотеке и никого не слышать. Но чтобы не с кем было поговорить? Чтобы не было Бобби, который в час ночи приходит с книжкой и говорит: «Ди-Ди, смотри, какую штуку я нашёл»? Или Эллен, которая подкалывает, но при этом первой бежит обниматься, если ты расстроен? Или Мэри с её рисунками? Или Эммы с её вездесущими «мам, а почему?» и «Ди, почитай»? Нет. Без них он был бы... меньше. — Ты права, — сказал он. — Я не один. Они дошли до пруда. Утки и правда были дурацкие — крякали, топтались в грязи, косились на них с подозрением. Софи села на скамейку, Ди-Ди — рядом. Между ними осталось сантиметров двадцать. Потом пятнадцать. Потом десять. — Я боялся, — вдруг сказал Ди-Ди. — Чего? — Что ты... ну. Что тебе со мной будет скучно. Или что я скажу что-то не то. Софи повернулась к нему. Её лицо было совсем близко. Веснушки на носу, маленькая родинка у губы — он раньше не замечал. — Ты сейчас говоришь то самое «не то», — сказала она. У Ди-Ди упало сердце. — Но оно мне нравится, — добавила она и улыбнулась. И он выдохнул. Так, как не выдыхал, кажется, весь последний год.

***

Домой Ди-Ди вернулся, когда уже стемнело. В бункере горел свет, пахло ужином — Сэм что-то готовил, и запах был такой, что рот наполнялся слюной. В гостиной на диване сидел Дин. Он что-то читал — или делал вид, что читал, — но, увидев сына, тут же отложил книгу. — Ну? — Нормально, — сказал Ди-Ди. А потом, не удержавшись, улыбнулся. — Она принесла печенье. Кривое. — Кривое печенье — это серьёзно, — кивнул Дин со знанием дела. Ди-Ди хотел пройти в свою комнату, но остановился. — Пап. — А? — Спасибо. За тот разговор. Дин ничего не сказал. Просто кивнул, но глаза у него были тёплые. Из кухни вышел Сэм с полотенцем на плече. Он посмотрел на Ди-Ди, на Дина — и, кажется, всё понял без слов. Улыбнулся уголками губ и тихо сказал: — Мойте руки. Ужин через десять минут. И в этом простом «мойте руки» было столько любви, что Ди-Ди вдруг подумал: он счастливчик. Он самый настоящий счастливчик. Потому что у него было то, о чём говорила Софи. У него была целая стая. А теперь, кажется, в эту стаю неловко, бочком, с бумажным пакетом кривого печенья, входил ещё один человек. И это было правильно.

***

Вечером, когда дети разбрелись по кроватям, Сэм и Дин остались на кухне вдвоём. Сэм заварил себе чай — ромашковый, без сахара, — и сидел, обхватив горячую кружку ладонями. Дин стоял у стола, допивая уже третье за вечер пиво. — Растёт, — сказал Дин. — Уже девушку в парк водит. — Растёт, — эхом отозвался Сэм. В его голосе звучала та самая светлая грусть, которую Дин так хорошо знал. — Помнишь, какой он был, когда родился? — Маленький, — Дин улыбнулся воспоминанию. — Орал так, что уши закладывало. И всё время хотел к тебе на руки. — Он до сих пор иногда приходит, — тихо сказал Сэм. — Ночью. Когда думает, что мы не слышим. Постоит в дверях, посмотрит и уходит. Дин подошёл к нему сзади и положил руки на плечи. — Это потому что ты — его безопасность. Ты — безопасность всех нас, Сэм. Ты это понимаешь? Сэм прикрыл глаза, откинув голову назад — так, чтобы затылок касался живота Дина. — Иногда понимаю. А иногда забываю. — Тогда я буду напоминать. И Дин поцеловал его в макушку — нежно, как целовал тысячу раз. А потом добавил, уже тише: — Слушай. Если когда-нибудь у Ди-Ди с Софи сложится... если они поженятся когда-нибудь... Ты представляешь? У нас будут внуки. Сэм тихо рассмеялся в кружку. — Дай им хотя бы школу закончить. — Я просто говорю. Внуки, Сэм. Маленькие волчата. И ты будешь самым красивым дедушкой в истории. — Иди спать, Дин. — А ты? — Я ещё посижу. Подумаю. — О чём? Сэм повернулся, нашёл глаза Дина и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Дин проносил с собой через все передряги жизни, как талисман. — О том, как я рад, что у нас всё это есть. Дин наклонился и поцеловал его в губы — коротко, мягко, со вкусом ромашкового чая. — Иди уже, — прошептал Сэм. — Иду. Только... — Что? — Кривое печенье и правда вкусное. Я стащил одно. И с этими словами Дин исчез за дверью, оставив Сэма смеяться в одиночестве над остывающей кружкой чая.