«Мой прекрасный монстр»

      Первый звук, который она слышит, совсем не похож на привычный дождь. Дождь шел три недели. Она помнит это точно. Помнит, как капли барабанили по стеклу, как мокрые следы оставались на полу, как запах озона смешивался с запахом его одеколона. Дождь был константой. Дождь был правдой.       Теперь тишина.       Абсолютная, вакуумная тишина, которую нарушает только ритмичное пик-пик-пик где-то слева. Медицинский аппарат. Она узнаёт этот звук по фильмам. По фильмам, которые смотрела, когда готовилась писать сцены в больницах.       Гермиона открывает глаза.       Белый потолок. Трещина в углу, похожая на карту реки. Лампы дневного света, встроенные в подвесную конструкцию, две горят, одна мигает, раздражая периферийное зрение. Запах хлорки, лекарства, чужая моча и что-то сладковатое, тошнотворное.       Она пытается повернуть голову и не может. Шея зафиксирована. Руки зафиксированы. Ноги тоже. Она лежит на спине, привязанная к кровати широкими ремнями, которые впиваются в тело даже через больничную рубашку.       – Доброе утро, Гермиона.       Голос справа. Женский. Спокойный. Профессионально-дружелюбный. Миона косит глаза. Рядом с кроватью сидит женщина в белом халате. Лет сорока, короткие русые волосы, очки в тонкой оправе, на шее стетоскоп. В руках планшет с бумагами.       – Где я? – Голос выходит хриплым, чужим. Горло саднит, будто по нему наждаком прошлись.       – В психиатрическом отделении городской больницы. Интенсивная терапия. Меня зовут доктор Эштон, я ваш лечащий врач. – Она что-то помечает в планшете. – Вы помните, как сюда попали?       Гермиона смотрит на потолок. Пытается вспомнить. Последнее, что она помнит – это кровать. Д рядом. Его пальцы на ее горле. Поцелуй в лоб. Сон. Ноутбук. Мокрые следы. Чердак. Лужица крови. А потом...       Пустота. Черная, вязкая пустота, в которой нет ни времени, ни событий, ни снов.       – Нет, – говорит она. – Я не помню.       – Это нормально. Первые дни после поступления обычно выпадают. Сильная медикаментозная терапия. – Доктор Эштон поправляет очки. – Вы здесь уже две недели. Вас привезли на «скорой» из вашего дома. Соседи вызвали полицию, они слышали крики несколько дней подряд, но никто не решался вмешаться. Когда взломали дверь, вы лежали на полу чердака. Без сознания. Истощенная. Обезвоженная. С множественными порезами на руках и ногах.       Гермиона смотрит на свои руки. Они привязаны к поручням кровати, но она видит бинты. Под бинтами пустота. Нет, не пустота. Боль. Тянущая, ноющая, знакомая.       – Я резала себя? – шепчет она.       – Вы писали. На своей коже. Скальпелем. – Доктор Эштон смотрит на неё без осуждения, с холодным профессиональным интересом. – В основном много повторяющихся слов. «Д». «Душа». «Найди». «Вернись».       Гермиона закрывает глаза.       – Я не помню.       – Я знаю. – Шорох бумаги. – Гермиона, я задам вам несколько вопросов. Отвечайте максимально честно. Это важно для вашего лечения. Вы понимаете?       – Да.       – Кто такой Д?       Она открывает глаза. Смотрит в потолок. Трещина похожа на реку. На карту. На путь.       – Мой персонаж. Я писала книгу про серийного убийцу.       – Вы говорили с ним?       – Да.       – Вы видели его?       – Да.       – Вы трогали его?       Гермиона молчит. Воспоминания такие яркие, такие настоящие. Его руки на её коже. Его губы. Его голос. Она чувствовала всё это. Каждое прикосновение.       – Да, – шепчет она.       – Ваш Д не вернулся. И не вернется. Потому что его не существует, Гермиона. Вы придумали его. Вы написали его. Вы влюбились в него.       – Нет. – Голос срывается. – Он был здесь. Он был реален. Я трогала его.       – У вас в холодильнике гнили продукты, купленные месяц назад. Вы не ели. Вы только писали. Двадцать часов в сутки. Без сна, без еды, без свежего воздуха. Ваш организм начал поедать сам себя. Ещё немного и мы бы не успели.       Гермиона чувствует, как по щекам текут слезы. Горячие, соленые, настоящие.       – Но я чувствовала его...       – Это называется тактильные галлюцинации. Очень реалистичные. Ваш мозг настолько хотел верить, что он существует, что достраивал все ощущения. Прикосновения, запах, тепло тела. Вы не сумасшедшая в классическом смысле. Вы жертва своего дара. Вы слишком хорошо умеете создавать миры. И однажды не смогли вернуться обратно.       Гермиона смотрит на доктора. Сквозь слезы. Сквозь боль.       – Что теперь со мной будет?       – Лечение. Долгое. Тяжелое. Нейролептики, терапия, режим. Мы попробуем вернуть вас в реальность. Но это будет трудно. Очень трудно. Потому что часть вас не хочет возвращаться. Часть вас хочет остаться там, с ним. – Доктор Эштон встает. – Отдыхайте. Завтра начнем работать.       Она уходит.       Миона остается одна. Привязанная. Пустая. С трещиной на потолке, похожей на реку. И в тишине палаты, сквозь пиканье аппаратов, она слышит шепот:       – Я вернусь. Жди.       Она дергается. Ремни впиваются в тело.       – Д? – шепчет она в пустоту.       Никого.       Только мигающая лампа. Только белые стены. Только она.       Ее переводят в общую палату на пятый день. Четыре койки, тумбочки, окно с решеткой. За окном серое небо, голые деревья, стена соседнего корпуса. Ничего, что могло бы напомнить о внешнем мире. Ничего, что могло бы дать надежду.       У окна лежала грузная женщина, взрослая и молчаливая, лет пятьдесят. Никогда не говорит. Сидит на кровати, сложив руки на коленях, и смотрит в одну точку. Иногда начинает раскачиваться вперед-назад. Медленно. Ритмично. Часами. Санитары зовут её «кукла».       Девушка напротив, очень молодая, почти подросток. У неё пустые глаза и шрамы на руках, старые и новые, розовые и белые. Она не разговаривает с другими пациентами, только шепчет что-то в подушку по ночам. Иногда плачет. Иногда смеется.       Третья койка пустует. На ней лежит только матрас, голый, без белья. Гермиона не знает, кто был здесь до неё. Не спрашивает.       Палата пахнет лекарствами, хлоркой и страхом. Этот запах въедается в кожу, в волосы, в легкие. От него невозможно избавиться.       Режим жесткий.       Подъем в семь. Завтрак (жидкая каша), заменитель кофе, кусок хлеба. Потом обход. Потом «групповая терапия». Час в кругу таких же сломанных людей, где все врут друг другу, что хотят выздороветь. Потом обед. Потом «свободное время». Час в коридоре, где можно ходить взад-вперед под присмотром санитаров. Потом ужин. Потом лекарства. Потом сон.       Гермиона ненавидит всё это.       Ненавидит кашу. Ненавидит запах хлорки. Ненавидит вопросы доктора Эштон. Ненавидит групповую терапию, где нужно рассказывать о своих чувствах незнакомым людям.       Но больше всего она ненавидит ночи.       Потому что ночью, когда палата погружается в темноту, когда санитары уходят в ординаторскую пить чай, когда тишина становится густой, как кисель, он приходит. Не всегда. Не каждый раз. Но достаточно часто, чтобы она сходила с ума заново. Он стоит в углу. Там, где сходятся две стены. Светлый, почти прозрачный. Смотрит на неё. Молчит.       – Ты нереален, – шепчет Гермиона в подушку. – Тебя нет. Ты галлюцинация.       Он не отвечает. Просто стоит. Смотрит.       А иногда подходит. Садится на край кровати. Кладет руку на одеяло. Она чувствует вес. Тепло. Давление.       – Не трогай меня, – просит она. – Пожалуйста. Я схожу с ума.       – Ты уже сошла. – Голос тихий, ровный, любимый. – Давно. Ещё тогда, когда решила, что я могу быть реальным.       – Уйди.       – Не могу. Ты зовешь меня. Каждую ночь. Во сне. В мыслях. Даже сейчас, когда говоришь «уйди», ты хочешь, чтобы я остался.       Гермиона плачет. Беззвучно, чтобы не разбудить соседок.       – Я люблю тебя, — шепчет она. – И ненавижу за это.       – Я знаю. – Он гладит её по голове. – Я тоже тебя люблю. И ненавижу. За то, что создала меня таким. За то, что не можешь отпустить.       – Я пыталась.       – Недостаточно сильно.       Она засыпает под его руками. А просыпается одна. С мокрой подушкой и пустотой внутри.       Доктор Эштон говорит, что прогресс есть.       – Вы начали есть. Вы спите по ночам. Вы отвечаете на вопросы. Это хорошо.       Гермиона сидит в её кабинете: маленьком, тесном, заставленном книгами по психиатрии. На стене дипломы, сертификаты, фотография семьи. Мужчина, двое детей. Нормальная жизнь. Недосягаемая.       – Я всё ещё вижу его, – говорит Гермиона. – По ночам.       – Это нормально. Галлюцинации уходят не сразу. Иногда они остаются на годы. Важно не то, видите вы его или нет. Важно то, как вы на это реагируете.       – Я плачу. Я разговариваю с ним. Я хочу, чтобы он обнял меня.              – А когда он уходит?       – Я ненавижу себя за то, что скучаю.       Доктор Эштон кивает. Что-то записывает.       – Гермиона, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. То, что вы чувствуете к Д, не любовь. Это проекция. Вы одиноки. Вы творческий человек. Вы создали идеального партнера – опасного, но понимающего, жестокого, но нежного. Он стал вашим наркотиком. Вашей защитой от реальности. Но он не настоящий.       – Я знаю.       – Знать и чувствовать – разные вещи. Вы можете знать, что он галлюцинация, и при этом любить его так сильно, что готовы умереть. Это и есть болезнь.       Гермиона смотрит в окно. За стеклом серое небо. Ни птиц. Ни облаков. Только пустота.       – Что мне делать? – шепчет она.       – Принять. Что вы больны. Что выздоровление будет долгим. Что, возможно, вы никогда не станете прежней. Но вы можете научиться жить с этим. Без него.       – Я не хочу без него.       – Именно поэтому вы здесь.       Это был восемнадцатый день.       Гермиона стоит в душевой. Вода горячая, почти кипяток, пар застилает глаза. Она смотрит на свои руки, шрамы заживают, розовеют, становятся частью кожи.       – Ты красивая, – говорит голос за спиной.       Миона не оборачивается. Не хочет видеть.       – Уйди.       – Ты не хочешь, чтобы я уходил.       – Хочу.       – Врешь.       Она оборачивается. Он стоит в двух шагах. Мокрый? Нет, сухой. Вода не касается его. Он словно вырезан из другого пространства, вставлен в эту реальность, как фотография в чужой альбом.       – Ты ненастоящий!       – А ты? Ты настоящая? Ты чувствуешь это? Это? – Он проводит пальцами по её шее, по ключицам, ниже. – Это галлюцинация?       Гермиона дрожит. Тело отзывается. Предательски, остро, жадно.       – Нет, – шепчет она. – Пожалуйста...       – Скажи, что не хочешь меня.       Молчание.       – Скажи.       Он улыбается. Та самая улыбка, почти теплая, почти человеческая.       Дверь в душевую открывается. Санитарка, полная женщина с равнодушным лицом смотрит на Гермиону.       – С кем вы разговариваете?       Гермиона оглядывается. Он исчез. Только пар, только вода, только она голая, дрожащая, одна. Санитарка качает головой.       В один из дней Доктор Эштон увеличивает дозу.       – Вы слишком глубоко уходите. Нам нужно притупить эти переживания.       Гермиона глотает таблетки. Маленькие, белые, горькие. Они делают мир ватным. Приглушенным. Безопасным. Он приходит реже. Иногда только тень в углу. Иногда голос, почти неслышный. Иногда ничего. Гермиона учится жить в этой ватной тишине.       Она ходит на групповую терапию. Слушает чужие истории. Женщина, которую муж избивал двадцать лет. Мужчина, который убил своего обидчика. Подросток, который резал себя, потому что родители не замечали. Девушка, которая слышала голоса, приказывающие убить.       Гермиона думает: я не самая больная здесь. Я не самая страшная. Я просто полюбила того, кого придумала.       Разве это преступление?       Ночью, когда палата засыпает, она смотрит в угол. Пусто. Только тени от уличного фонаря.       – Я знаю, что тебя нет, – шепчет она. – Но я всё равно жду.       Тишина.       – Я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной. За то, что я не могу без тебя.       Тишина.       – Я люблю тебя. Прости меня.       И в этой тишине, в этой пустоте, в этом безумии она засыпает.       С мокрыми щеками.       С пустыми руками.       С разбитым сердцем.       Через месяц происходит неожиданное.       Гермиона просыпается ночью от того, что кто-то держит её за руку.       Она открывает глаза. Рядом девушка с пустыми глазами. Та, что шепчет в подушку. Она сидит на краю кровати и смотрит на Гермиону. Не мигая.       – Ты плакала во сне, – говорит девушка. Голос тихий, хриплый, будто давно не использовался.       Гермиона молчит.       – Я тоже плачу. Каждую ночь. – Девушка сжимает её пальцы. – Но когда держишь кого-то за руку, легче.       Гермиона смотрит на неё. В тусклом свете ночника лицо девушки кажется почти красивым. Молодое, в обрамлении черного каре. Живое, но мертвое.       – Как тебя зовут? – шепчет Гермиона.       – Меня? — Девушка улыбается. Криво, горько. – Меня давно никто не спрашивал. Пэнси, хотя здесь это неважно.       – А что важно?       – Не быть одной. – Пэнси ложится рядом. Прямо на одеяло, поверх. Прижимается спиной к Гермионе. – Можно?       Гермиона не отвечает. Просто кладет руку ей на талию. Чувствует тепло. Худобу. Бьющиеся ребра.       – Ты думаешь о нём? – спрашивает девушка.       – О ком?       – О том, кого придумала. Все слышат, как ты разговариваешь с ним ночью.       Гермиона молчит.       – Я тоже думаю о своих. – Голос девушки дрожит. – О тех, кого потеряла. О тех, кто меня бросил. О тех, кто меня не захотел. Они приходят по ночам. Садятся на кровать. Смотрят. Я знаю, что их нет. Но они есть. Здесь. – Она касается своей груди. – Внутри.       Гермиона прижимается к ней крепче.       – Как ты с этим живешь?       – Плохо. — Пэнси смеется. Беззвучно, в темноту. – Очень плохо. Но сегодня лучше. Потому что ты здесь.       Они лежат так до утра. Две сломанные девушки. Две пустоты, которые нашли друг друга в этой белой палате.       Он не приходит этой ночью.       Впервые за долгое время Гермиона спит без снов.       Проходит три месяца.       Гермиона больше не пьет нейролептики в ударных дозах. Она переведена на поддерживающую терапию. Она ходит на трудотерапию, лепит из глины фигурки. У неё получаются птицы. Странные, кривые, но птицы.       Пэнси, которая спала с ней в ту ночь, да и во все последующие, выписалась. Перед уходом она подошла к Гермионе и обняла её.       – Спасибо, – шепнула она. – Ты спасла меня.       – Чем?       – Тем, что была рядом.       Она ушла, но возвращалась трижды в неделю. Не только чтобы отметиться, но чтобы принести для Мионы из вне любимый апельсиновый сок, шоколад или новые истории.       Доктор Эштон говорит, что скоро можно будет думать о выписке.       – Вы стабильны. Галлюцинации почти прекратились. Вы строите планы. Это хороший знак.       Гермиона кивает. Смотрит в окно. За ним весна. Грязный снег тает, обнажая прошлогоднюю траву. Птицы орут за стеной.       – Я всё ещё люблю его, – говорит она.       – Это пройдет не сразу. Может быть, не пройдет никогда. Но теперь вы знаете, что это любовь к призраку. И вы можете выбирать.       – Что выбирать?       – Жить с ней или умереть от неё.       Гермиона молчит долго.       – Я выбираю жить, – шепчет она.       Доктор Эштон улыбается.       Последняя ночь в больнице. Гермиона лежит на койке и смотрит в потолок. Трещина всё еще там. Похожая на реку. На карту. На путь.       – Ты уходишь, – говорит голос из темноты.       Она не оборачивается.       – Да.       – Без меня.       – Да.       – Ты думаешь, я отпущу?       Гермиона закрывает глаза.       – Ты не можешь меня удержать. Тебя нет.       – Я есть. Здесь. – Она чувствует его руку на своей щеке. – Внутри тебя. Я часть тебя. Та, которую ты боишься. Та, которую ты любишь. Я не уйду никогда.       Гермиона открывает глаза. Поворачивается к нему.       Он сидит на краю кровати. Красивый. Мертвенно-бледный. С серыми глазами, в которых плещется вечность.       – Ты нереален, – говорит она. – Я вылечилась.       – Нет. Ты научилась прятать меня глубже. Но я здесь. И всегда буду.       Миона садится, оперевшись спиной к стене. Смотрит на него. Долго. Внимательно. Как тогда, в первый раз, когда он пришел с чердака.       – Я знаю, – шепчет она. – И, наверное, это нормально. Носить монстра внутри. Главное не кормить его.       Он улыбается.       – Ты изменилась.       – Ты научил.       – Я ничему не учил. Ты сама всему научилась.       – Может быть.       Она протягивает руку. Касается его лица. Холодная кожа. Знакомая. Любимая.       – Прощай, Д.       – Прощай, создательница.       Он тает. Медленно, как дым на ветру. Сначала лицо, потом руки, потом весь. Она остается одна. Смотрит на пустой угол. Плачет. Улыбается. Засыпает.       Утро встречает её солнцем. Настоящим, ярким, весенним солнцем, которое заливает палату через грязное окно.       Гермиона встает. Одевается. Собирает вещи (маленькую сумку с тем, что осталось от прошлой жизни).       Доктор Эштон ждет в коридоре.       – Готовы?       – Да.       – Боитесь?       – Очень.       – Это нормально. Страх – это часть жизни. Главное – не давать ему управлять.       Гермиона кивает.       Они идут по коридору мимо закрытых дверей. За каждой своя боль. Своя история. Своя темнота.       Выход. Тяжелая дверь открывается, впуская свежий воздух. Гермиона выходит на улицу. Щурится от солнца. Дышит. Плачет. Смеётся. Свобода пахнет бензином, грязным снегом и надеждой. Она делает шаг.       У ворот стоит машина матери. Хозяйка рядом, плачет, видя свою дочь. Дверца пассажирского сидения открывается и оттуда появляется Пэнси, обладательница черного каре и целебных объятий.       Она замирает. Сердце пропускает удар. Потом выдыхает. И идет дальше. Не оборачиваясь.       В новый день. В новую жизнь. Без страха, без лекарств, без ночей полных страданий над ноутбуком, без Д.       Гермиона сидит в своей новой квартире. Маленькой, чистой, без бардака на столе. На столе ноутбук. Чистый лист. Она смотрит на курсор. Мигает. Ждет. За окном дождь. Не сильный, мелкий, весенний. Она дописала книгу. Ту самую, про монстра и его создательницу. Редактор сказал: «Бестселлер. Гениально. Как вам пришла в голову такая идея?»       Она улыбнулась и сказала: «Приснилась».       Ночью, когда город засыпает, она ложится в кровать. Смотрит в потолок. Чистый, белый, без трещин. Ждет. Её талию обнимают, но руки не холодные, не мужские, не кровожадные, а нежные, теплые и легкие. А в затылок ей утыкаются теплым дыханием. Пэнси защищает её и защищается сама.       Однажды он всё таки приходит. Садится на край кровати. Смотрит.       – Ты пишешь дальше? – спрашивает.       – Нет. Книга закончена.       – А я?       – Ты остался в книге.       – Но я здесь.       – Ты в моей голове. Это разные вещи.       Он улыбается. Грустно.       – Ты больше не любишь меня?       – Люблю. — Она касается его руки. – Но теперь это не мешает мне жить.       – Я горжусь тобой.       – Ты не можешь гордиться. Ты галлюцинация.       – Галлюцинации тоже умеют гордиться.       – Прощай, мой прекрасный монстр.       Она смеется. Он тает. Она закрывает глаза. За окном дождь. Внутри тишина. Снаружи жизнь. А рядом любовь, которая не причиняет ей боли, а лишь тепло обнимает, не давая ужасам разума добраться до неё.