«Мой прекрасный монстр»

      Гермиона смотрит на экран.       Там, в документе, курсор продолжает мигать. Ровно. Спокойно. Насмешливо. Пальцы дрожат, но она заставляет себя напечатать:       Ты нереален. Ты персонаж. Только буквы       Секунда. Две. Три.       Новый текст появляется сам:       Буквы тоже умеют складываться в слова. А слова в мысли. А мысли, Гермиона, имеют свойство материализоваться. Ты же писатель. Ты должна это знать.       Сзади тишина. Половицы не скрипят. Но она чувствует взгляд. Физически. Там, между лопаток, словно кто-то водит холодным пальцем по позвоночнику.       Она всё-таки оборачивается.       В углу комнаты, там, где сходятся две стены и свет от ноутбука не достает, стоит он.       Гермиона не видит лица. Только очертания. Только светлые волосы, которые в темноте кажутся почти белыми. Только руки, опущенные вдоль тела. Только наклон головы чуть вбок, как у собаки, которая прислушивается к незнакомому звуку.       – Ты пришел, – говорит она. Не вопрос, утверждение.       Голос из угла. Тихий. Ровный. Тот самый, который она сотни раз прокручивала в голове, подбирая интонации:       – Ты же меня позвала.       – Я... – она сглатывает. – Я просто писала.       – Ты писала меня. Думала меня. Дышала мной, – он делает шаг вперед. Один. Теперь свет падает на его подбородок, на скулы. – Чего ты ждала? Что я останусь на бумаге?       – Остановись.       – Не проси. Ты не любишь, когда тебе отказывают. – Ещё шаг. Теперь видны глаза. Серые. Почти прозрачные. В них нет злобы. Только то самое внимание, которое она описывала. Как у художника. Как у коллекционера. – Я хочу тебе кое-что показать.       – Я не пойду с тобой ни в какую квартиру, – выдыхает Гермиона. – Я не твоя жертва. Я тебя придумала.       – О, я знаю. – Он улыбается. Улыбка у него красивая. Гермиона специально делала её красивой, контраст с внутренним содержанием. – Ты моя создательница. Моя мать. Моя богиня. И поэтому именно ты должна это увидеть.       – Что?       – Правду. Ту самую, которую ты ищешь. Ради которой роешься в статьях про психопатию и хищническую агрессию. – Он протягивает руку. Ладонь раскрыта. – Пойдем. Я покажу тебе, что внутри.       Она идет.       Потому что интерес сильнее страха. Потому что она писатель, а писатель продаст душу за возможность заглянуть за ширму. Потому что в его глазах не угроза, а обещание ответов.       Они выходят в коридор. Дверь квартиры открыта. Гермиона точно помнит, что закрывала её на два замка. Теперь оба открыты, и в щель тянет сквозняком.       Лестничная клетка пуста. Только мокрые следы на полу ведут не вниз, а вверх. Туда, где чердак.       – Лифт не работает, – говорит Д. – Ты писала это в тексте. Про объявление.       – Я не писала про чердак.       – Значит, дорешаешь по ходу. – Он идет первым. Легко, беззвучно. Его ноги не оставляют следов, только мокрые отпечатки её собственных тапок на холодном бетоне.       Чердачная дверь приоткрыта. Оттуда тянет сыростью, пылью и чем-то еще. Металлическим. Острым. Гермиона не сразу понимает – это запах крови. Старой, застоявшейся, въевшейся в дерево.       – Не бойся, – говорит Д, пропуская её вперед. – Это просто место. Просто инструменты. Просто работа.       Грейнджер входит. Внутри чердак оказывается огромным. Гораздо больше, чем может быть в обычной панельной девятиэтажке. Свет проникает сквозь щели в крыше, полосы лунного сияния, в которых танцует пыль. И в этом свете она видит.       Стол. Обычный деревянный стол, какие ставят в кабинетах биологии. Над ним лампа на гибкой ножке. Рядом стеллаж с инструментами. Скальпели. Пинцеты. Пилы. Крючки. Всё новое, блестящее, разложенное по размеру.       И на столе тело.       Женщина. Гермиона не видит лица оно закрыто простыней. Но руки... руки сложены на груди. Аккуратно. Почти благоговейно.       – Кто это? – шепчет она.       – Жертва номер... – Д замолкает. Качает головой. – Нет. Не жертва. Образец. Материал. Донор. Я не нумерую их. Я уважаю их слишком сильно для этого.       – Ты убил её.       – Я освободил её. – Он подходит к столу, поправляет простыню. – От страха. От одиночества. От бесконечного притворства. Она была... как ты. Только слабее. Она не писала книги. Она просто ждала.       – Чего?       – Смерти. Но боялась признаться себе в этом. Я помог ей принять.       Миона смотрит на инструменты. Они расположены в определенном порядке. Не как у маньяка из дешевых фильмов, а как у хирурга перед сложной операцией.       – Что ты с ней делал?       – Искал. – Глаза Д загораются. Впервые в них появляется что-то похожее на страсть. – Смотри.       Он откидывает простыню.       Гермиона зажимает рот рукой, чтобы не закричать.       Тело вскрыто. От ключицы до лобка. Края разреза аккуратно разведены, зафиксированы какими-то крючками, чтобы не закрывались. Внутри всё то, что должно быть внутри. Красное, влажное, блестящее в свете лампы.       Но Д не смотрит на органы. Он смотрит на пустоту между ними. На те промежутки, где плоть встречается с плотью.       – Видишь? – шепчет он. – Здесь пусто. И здесь пусто. И здесь. Я проверил всё. Сердце просто насос. Легкие просто мехи. Мозг просто провода. Но где же она? Где душа?       Гермиона пятится.       – Её не существует, – выдыхает она. – Это просто... концепция. Метафора. Люди сами придумали, чтобы не бояться смерти.       – Не говори мне того, что я знаю. – Д оборачивается. В его глазах теперь не спокойствие. В них боль. Настоящая, человеческая боль. – Я знаю, что говорят учебники. Я знаю, что нет ни одной лаборатории, которая зафиксировала бы существование души. Но тогда почему? Почему, когда я режу, когда я смотрю, когда я жду, я чувствую, что что-то упускаю? Что-то уходит в последнюю секунду. Тонкое. Легкое. Почти неуловимое. Ты писатель. Ты должна верить в то, чего нет.       – Я пишу про монстров.       – И ты в них веришь. Иначе они бы не оживали.       Д подходит ближе. Его руки в крови. Но он не пачкает её. Он вообще не касается её, только смотрит. Сверху вниз. С тем самым вниманием, которое она придумала для него.       – Я хочу, чтобы ты помогла мне.       – С чем?       – Найти. Я перепробовал всё. Разрезал вдоль и поперек. Смотрел в микроскоп. Ждал в тишине. Но она ускользает. Может быть... может быть, её нельзя увидеть глазами? Может быть, её можно только описать?       – Ты хочешь, чтобы я... написала душу?       – Ты создала меня из ничего. Из букв. Из фантазий. Я стою здесь, живой, из плоти и крови, потому что ты захотела, чтобы я был. – Он берет её за руку. Ладонь холодная, но не ледяная. Живая. – Сделай то же самое для неё. Для той, что прячется внутри. Опиши душу так, чтобы я смог её увидеть. Потрогать. Вырезать.       Гермиона смотрит на вскрытое тело. На пустые промежутки между органами. На лицо женщины под простыней: спокойное, почти счастливое. И впервые за этот бесконечный кошмар она не чувствует страха. Только жалость. И любопытство. То самое, писательское, которое заставляет лезть в самые темные углы.       – Отпусти мою руку, – говорит она. – Я попробую.       Д отпускает. Отступает на шаг. Смотрит, как она подходит к столу, как касается пальцами края раны. Ткани уже холодные. Она чувствует это кончиками пальцев: странное, отталкивающее тепло, которое сохраняется в мертвом теле первые часы, а потом уходит, оставляя после себя только восковую гладкость кожи. Она никогда не трогала мертвых. Никогда не видела ничего подобного вживую. Только в фильмах, только в книгах, только в своей голове. А теперь здесь. В реальности. Где пахнет железом и формалином, где лунный свет дробится в пыли, где за спиной стоит монстр и смотрит, как она погружает пальцы в чужую плоть.       – Осторожнее, – говорит Д. Голос тихий, почти нежный. – Ткани хрупкие. Если хочешь увидеть надо беречь.       – Что я должна увидеть? –шепчет Гермиона.       – То, что я ищу. Она там. Где-то там. Я чувствую это. Но мои глаза видят только мясо. Может быть, твои увидят больше.       Гермиона смотрит в разрез. Влагалище раны, как называют это хирурги. Края аккуратно разведены, зафиксированы крючками. Внутри всё то, что должно быть внутри. Легкие спавшиеся, серые. Сердце большой мышечный мешок, сейчас пустой, без крови. Печень гладкая, блестящая. Кишечник тускло-розовые петли, уложенные ровно, почти эстетично.       – Ты анатомировал её, – говорит Гермиона. Голос дрожит, но она заставляет себя звучать ровно. – Как студент-медик.       – Лучше. Студенты режут, чтобы сдать экзамен. Я режу, чтобы найти. – Д подходит ближе. Теперь он стоит прямо за её спиной. Она чувствует его дыхание на своих волосах. – Я изучал всё. Каждый орган. Каждую клетку. Смотрел под микроскопом, красил реактивами, искал хоть какое-то отличие. Но её нет. Она не в ДНК, не в синапсах, не в химии крови. Тогда где?       Гермиона смотрит на пустоту между сердцем и легкими. На ту полость, где когда-то билась жизнь, а теперь только тишина.       – Может быть, она ушла, – шепчет она.       – Куда?       – Я не знаю. В другое место. Туда, где нет тел.       – Ты веришь в загробную жизнь? – В его голосе насмешка, но не злая. Скорее любопытство.       – Я не знаю, во что я верю. – Гермиона убирает руку. Пальцы в крови. Она смотрит на них, и мир на секунду плывет. – Я писатель. Я верю в слова. В истории. В то, что можно придумать правду, которая станет важнее фактов.       – Тогда придумай мне душу. – Д кладет руки ей на плечи. Легко, почти невесомо. – Сделай так, чтобы я её увидел. Потрогал. Вырезал.       – Ты хочешь, чтобы я солгала?       – Я хочу, чтобы ты сделала её реальной. Как сделала реальным меня.       Гермиона закрывает глаза. Она чувствует его пальцы на своих плечах. Холодные, но не ледяные. Живые. Ее творение. Ее монстр. Ее...       – Что ты чувствуешь ко мне? – спрашивает она, не открывая глаз.       Тишина. Долгая, тягучая.       – Ты моя создательница, – говорит он наконец. – Ты дала мне жизнь. Ты дала мне голос. Ты дала мне эту жажду. Как я могу к тебе относиться?       – Как к матери?       – Как к богу. – Его пальцы сжимаются чуть сильнее. – Который создал меня несовершенным. Который вложил в меня голод, но не дал насыщения. Который заставил искать то, чего нет.       – Я не хотела...       – Ты хотела интересную историю. Ты хотела монстра, который будет пугать читателей. Ты хотела денег, славы, признания. – Он разворачивает её к себе. Теперь они стоят лицом к лицу, в полуметре от вскрытого тела. – Ты получила меня. А теперь получи и ответственность.       – Что я должна делать?       – Помоги мне найти. Если душа есть то я должен её увидеть. Если её нет то докажи. Но не оставляй меня в этой пустоте.       Гермиона смотрит в его глаза. Серые, прозрачные, бездонные. В них нет безумия, только отчаяние. Такое глубокое, такое древнее, что у неё перехватывает дыхание.       – Ты страдаешь, – шепчет она.       – Я голоден. – Он улыбается. Криво, горько. – Голоден по тому, чего не могу найти. Ты даже не представляешь, каково это, чувствовать, что внутри тебя дыра, которую ничем не заполнить. Ни кровью, ни криками, ни смертями. Она только растет. И с каждым разрезом, с каждым вскрытым телом я надеюсь, что сегодня найду. А нахожу только пустоту.       Гермиона поднимает руку. Медленно, почти против своей воли. Дотрагивается до его щеки. Кожа гладкая, теплая. Совсем не как у монстра.       – Ты человек, – говорит она.       – Я твое отражение.       – Тогда я тоже монстр.       – Возможно. – Он ловит её руку, прижимает к своей щеке. – Но ты можешь писать. Ты можешь создавать миры. Ты можешь придумать душу. А я могу только резать.       – Перестань.       – Не могу. Это всё, что я умею.       – Ты поможешь найти душу. Не бойся, – шепчет он. – Я сделаю быстро. Ты даже не успеешь испугаться.       – Ты обещал не трогать меня!       – Я обещал не трогать, пока ты пишешь. Ты написала. Почти. Осталась последняя глава. – Он улыбается. Ласково. Почти нежно. – Ты хотела знать, каково это? Быть по ту сторону? Я покажу тебе. Всё, что чувствовали они. Каждую секунду.       – Нет...       – Тсс. – Он гладит её по щеке. Рука холодная, но не ледяная. – Ты будешь моей последней. Самой важной. Самой любимой. Я сохраню тебя. Не как тело, как память. Как ту, кто дала мне душу.       – Д, пожалуйста...       Он наклоняется. Целует её в лоб. Губы сухие, теплые. И его пальцы смыкаются на её горле.       Гермиона просыпается с криком.       Сердце колотится где-то в горле. Простыня мокрая от пота. В комнате светло, солнце уже высоко. За окном шумят машины, лают собаки, кто-то сверлит стену.       Она одна.       Ни Д. Ни крови. Ни вскрытого тела. Только её ноутбук на столе, открытый на последней странице.       Гермиона смотрит на экран. Там, где она остановилась вчера, дописано:       Он наклонился. Поцеловал её в лоб. И его пальцы сомкнулись на её горле.       Дальше пустота. Мигающий курсор.       Миона проводит рукой по шее. Кожа цела. Ничего.       – Это был сон, – шепчет она. – Просто сон.       Грейнджер встает. Ноги дрожат. Идет на кухню. Пьет воду прямо из-под крана, жадно, давясь. Смотрит на холодильник, там всё та же еда, купленная неделю назад. На столе её кружка. Одна.       – Сон, – повторяет она. – Просто сон.       Но пальцы помнят холод его ладони. Кожа помнит прикосновение. И в горле странное ощущение. Как будто что-то сдавливает. Не больно, но ощутимо.       Миона идет в ванную. Смотрит в зеркало. На шее бледные следы. Чуть заметные, похожие на тени. Отпечатки пальцев. Зажимает рот рукой, чтобы не закричать.       Она выбегает из ванной. Хватает телефон. Набирает сама не знает кого. Полицию? Скорую? Маму? На экране телефона десятки пропущенных. От редактора. От подруги. От мамы. Она не слышала звонков. Не брала трубку. Сколько дней прошло? Она смотрит на календарь. Четыре дня. Четыре дня, которых она не помнит. В папке с документами новый файл. Название: «ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА».       Она открывает.       Там сотни страниц. Там всё, что было ночью. Чердак. Тело. Разговор. Там то, чего она не помнит. Там её смерть.       Она не кричала. В последнюю секунду она смотрела на меня. Не с ужасом, не с мольбой. С пониманием. С тем самым пониманием, которое я искал всю жизнь.       – Ты видишь? – спросил я.       – Вижу, – прошептала она одними губами.       И тогда это случилось.       Из неё вышло что-то. Тонкое, легкое, почти прозрачное. Похожее на свет, но не свет. Похожее на дым, но не дым. Оно поднялось над телом, замерло на секунду, словно прощаясь, и... исчезло.       Я не успел поймать. Не успел удержать. Но я успел увидеть. Она была. Душа была. Она вышла и ушла туда, куда я не могу последовать. Я остался один. С телом. С пустотой. С ответом, который ничего не меняет. Теперь я знаю, что искать дальше.       Гермиона закрывает ноутбук, руки трясутся так, что она не может сделать вдох. Она мертва? Она написала свою смерть? Или просто сошла с ума?       Она идет к двери. Открывает. На лестничной клетке пусто. Только мокрые следы на полу. Свежие. Будто кто-то только что прошел.       – Д? – зовет. Шепотом, потому что голос не слушается.       Тишина.       Она выходит на лестницу. Смотрит вверх, на чердак. Дверь приоткрыта. Оттуда тянет тем же запахом: железом и формалином. Она поднимается. Медленно, держась за перила. Сердце колотится где-то в горле.       Чердак пуст.       Ни стола. Ни инструментов. Ни тела. Только пыль и голубиный помет. Гермиона садится прямо на пол. Обхватывает колени руками. Качается вперед-назад.       – Это сон, – шепчет она. – Это просто сон. Я сплю. Я проснусь. Я...       Но она уже проснулась. И с тех пор ничего не изменилось. Кроме одного. На полу чердака, там, где стоял стол, маленькая лужица. Красная. Липкая. Кровь.