Ноль целых, ноль десятых

Новогорск, тренировочный центр сборных России

Октябрь, за полгода до Олимпиады

Холод здесь был особенным. Не тем живым, морозным холодом, который кусает щеки и заставляет вдыхать глубже, когда выходишь на улицу зимним утром, а мертвым, техничным — ровное дыхание промышленных кондиционеров, выстуженный воздух ледовой арены, пахнущий резиной, металлом и чужим потом. Арсений знал этот запах лучше, чем запах собственной квартиры. Здесь пахло борьбой. Здесь пахло жизнью, сжатой до секунд и миллиметров. Он сидел на скамейке в коридоре, ведущем к раздевалкам, и смотрел на свои коньки. Лезвия тускло поблескивали в неярком свете ламп — не слепили, не кричали о себе, просто были. Хорошие коньки, привычные. Нога чувствует их как продолжение себя — пальцы сами находят нужное положение, щиколотка знает, где давить, где расслабляться. Странно думать, что именно эти куски стали и кожи, прикрученные к ботинкам, сейчас решат его судьбу. Сегодня контрольные старты. Отбор в олимпийскую сборную. Арсений провел ладонью по лицу — щетина уже начала пробиваться, надо было побриться с утра, но рука не поднялась. Мелочи. Сейчас все мелочи казались либо критически важными, либо абсолютно бессмысленными. Третьего не дано. Страха не было. Странно, но страха не было совсем. Страх остался там, в юности, когда он еще не понимал, чего стоит этот спорт, когда каждое падение выбивало из колеи на неделю, а каждый проигрыш ощущался как конец света. Теперь внутри жила только холодная, тяжелая пустота, которую нужно было заполнить действием. Разминка. Старт. Четыре круга. Финиш. Снова. И так — десятки раз, пока тренерский штаб не скажет: «Ты едешь» или «Спасибо, ты свободен». — Попов, не сиди. Закостенеешь. Голос тренера — низкий, прокуренный, безжалостный — выдернул его из оцепенения. Арсений поднял голову. Сергей Иванович стоял в дверях тренерской, сжимая в пальцах неизменную кружку с остывшим чаем. Седые волосы, вечно нахмуренные брови, глаза, которые видят насквозь. С ним невозможно было хитрить, невозможно было притворяться. Он всегда знал, готов ты или нет. Арсений кивнул, но вставать не торопился. Он смотрел, как мимо проходят другие. Знакомые лица, соперники, друзья — здесь все было перемешано до неразличимости. Шорт-трек — вид спорта, где ты каждый день готов убить человека на льду, врезаться в него на скорости шестьдесят километров в час, резать траекторию, выталкивать с дорожки. А после финиша хлопаешь его по спине и идешь вместе в сауну, потому что вы — одна команда, одна семья, одна кровь. Странная семья. Странная жизнь. Сегодня из этой семьи уйдут трое. Или четверо. Мест в олимпийской команде — пять. А претендентов — двенадцать. Арифметика простая, как удар коньком. Простая и беспощадная. Арсений перевел взгляд на стену напротив. Там висело расписание, и он знал его наизусть уже неделю, но все равно перечитывал каждую строчку, каждую фамилию, каждую цифру. 09:00 — разминка. 10:30 — старт 1-й группы. 11:45 — старт 2-й группы. 13:00 — разбор. Его фамилия была во второй группе. Попов А. — дорожка 3. Он все-таки встал. Медленно, чувствуя, как затекшие мышцы ног протестуют против движения. Прошелся по коридору туда-обратно, разминаясь. Кафель под ногами был холодным даже сквозь толстые носки. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, послышались голоса — кто-то спорил, кто-то пытался шутить, но смех получался натянутым, нервным. Все нервничали. Просто не все показывали. Арсений остановился у окна, выходящего во внутренний двор. Там, за стеклом, была обычная жизнь — люди ходили по делам, машины парковались, дворник сгребал листву в большие черные мешки. Обычные люди с обычными проблемами. Они даже не представляли, что здесь, за этими стенами, сейчас решается судьба. Чья-то жизнь разделится на «до» и «после». И никто не узнает об этом, кроме самих спортсменов. Он отвернулся от окна. Хватит. Мысли растекаются, как вода по льду. Надо собраться. Арсений прошел в раздевалку. Там уже было несколько человек — Сашка Морозов сидел на скамейке, натягивая компрессионные гетры, Саша Шульгин возился с коньками, матерился тихо, но зло. Остальные переодевались молча, не глядя друг на друга. — Попов, — кивнул Саша, не поднимая головы. — Мороз. Этого было достаточно. Они не дружили, но и не враждовали. Просто существовали в одном пространстве, дышали одним воздухом, мерились скоростью на каждой тренировке. Саша был младше на полгода и наглее в два раза. Арсений знал, что сегодня Морозов будет рвать. Сашка всегда рвал на отборах — ему было что доказывать, он еще не наигрался в юниорские амбиции. Арсений сел на свое место — третья скамейка слева, у самого окна. Привычное место, обжитое за годы сборов. Снял бахилы с коньков, проверил шнуровку. Все было идеально, но он все равно перешнуровал заново — левый, потом правый. Ритуал. Без ритуалов в этом спорте сходят с ума. Рядом сел Шульгин, тяжело выдохнул, словно ожидая, что Арс сам подхватит его мысль и начнет разговор: — Нервы, блин. — У всех. — У тебя тоже? Арсений посмотрел на него. Он был старше на два года, опытнее, спокойнее — обычно. Но сегодня даже у него дрожали пальцы, когда он затягивал шнурки. — Тоже, — коротко ответил Арсений, едва заметно поджимая губы. Врать не имело смысла. Здесь все друг друга знали слишком хорошо. Саша хмыкнул, хлопнул его по плечу и ушел. А Арсений остался сидеть, глядя в одну точку. До старта сорок минут. Сорок минут ада, который нужно пережить. Он достал наушники, воткнул в уши, включил плейлист. Тяжелый, ритмичный бит заполнил голову, вытесняя лишние мысли. Ноги сами начали отбивать такт, пальцы сжимались в кулаки. Тело готовилось. Тело знало, что делать, даже если голова сомневалась. Сорок минут. Потом — четыре круга. И вся жизнь.

Красная Поляна, трасса для сноуборд-кросса

Тот же день, разница в часовых поясах — два часа

Здесь холод был другим. Живым, горным, с запахом хвои и снега, который пахнет только в горах — свежестью, свободой и чем-то неуловимо опасным. Шастун стоял на вершине трассы, смотрел вниз на извилистую полосу трамплинов, виражей и крутых спусков, и улыбался. Он всегда улыбался перед стартом. Тренер говорил, что нервы. Мама говорила, что дурак. Антон говорил, что кайф. — Шаст, рот закрой, ветер надует, — хмыкнул кто-то из своих, проезжая мимо на подъемнике. Антон лишь показал средний палец, не оборачиваясь. Журавль за спиной заржал — его всегда веселили такие жесты. Сегодня отбор. Сегодня решается, кто поедет на Олимпиаду, а кто останется смотреть по телевизору и жрать пельмени от зависти. Антону было двадцать четыре, и для сноуборд-кросса это уже приличный возраст. Молодые щенки поджимают, дышат в спину, хотят кусать за пятки. Если не сейчас, то когда? Через четыре года он будет староват для этой карусели. Скорость уже не та, реакция не та, риск травм выше. Сейчас или никогда. Он отстегнул доску, сел на корточки, провел рукой по снегу. Снег был хороший — плотный, накатанный, не рыхлый. Трассу готовили всю ночь, поливали, утрамбовывали, доводили до идеала. Сейчас она блестела на утреннем солнце, как стеклянная. Красиво. Опасно. — Шаст, не выпадай, — тренер подошел сзади, положил руку на плечо. — Первый заезд — разведка. Не лезь на рожон, посмотри, как трасса легла. Второй — уже со всех сил. — Понял. — Ни хрена ты не понял, — тренер вздохнул. — Ты всегда прешь, как танк. Хоть иногда голову включай. Антон осклабился, кидая мимолетны взгляд в сторону наставника: — Включаю. На финише. Тренер махнул рукой и отошел. Бесполезно. Они это уже сто раз обсуждали. Антон не умел по-другому — он ехал так, как чувствовал. Если начинал анализировать, тормозил. Тело должно работать само, на автомате, на рефлексах. Голова только мешает. Он встал, отряхнул колени, поправил шлем. Посмотрел на стартовую горку — там уже собирались участники первого заезда. Человек десять, все в разноцветных комбинезонах, все с одинаково напряженными лицами. Сноуборд-кросс — это не одиночное катание, здесь ты всегда среди людей. И всегда есть риск, что кто-то упадет перед тобой, врежется в тебя, собьет с трассы. Здесь каждый сам за себя, но при этом все зависимы друг от друга. Странный спорт. Странная жизнь. — Антох, идешь? — Дима дернул его за рукав. — Иду. Они вместе поднялись на старт. Димка сегодня был в своем репертуаре — нервничал, но прятал это за дурацкими шутками и вечными подколами. Антон слушал вполуха, кивал, а сам смотрел на трассу. Первый вираж — налево, потом небольшой прямой участок, потом трамплин, вылет, приземление, снова вираж — направо, покруче. И так до самого низа. Он представил, как пройдет эту трассу. Каждое движение, каждый перенос веса, каждое касание доски о снег. В голове проигрался идеальный заезд — чистый, быстрый, без ошибок. А теперь надо было сделать это наяву. — Первый заезд! Участники на старт! Сердце дернулось и ушло в пятки. Антон выдохнул, вдохнул, еще раз выдохнул. Подъехал к воротам, воткнул доску в крепления. Рядом встали еще трое: Журавль — справа, два пацана из молодежки — слева и сзади. Молодые смотрели волчатами — голодными, злыми, готовыми рвать. Хорошо. Так и надо. Судья поднял руку. — Старт через десять секунд. Антон сжал рукоятки, перенес вес вперед. Снег под доской поскрипывал, будто подбадривал. Пять секунд. Четыре. Три. Два. Сигнал. Толчок, вылет, скорость врывается в лицо упругой стеной. Первый вираж — уход влево, Дима пытается резать, но Антон уже там, корпус ниже, доска слушается как привязанная. Краем глаза видит, как пацан слева чуть проседает — теряет равновесие, но выравнивается. Прямой участок — можно добавить скорости, Антон жмет, доска вибрирует, но держит. Второй трамплин — вылет, доля секунды в воздухе, и в этот момент мир замирает. Тишина, только ветер в ушах. Потом — приземление, удар, снова вираж, снова скорость. Он не думал. Он просто ехал. Финиш он пересек третьим. Не первым, но и не последним. Достаточно, чтобы пройти в следующий круг. Недостаточно, чтобы расслабиться. Антон остановился внизу, отстегнул доску, выдохнул облако пара. Легкие горели, ноги гудели, сердце колотилось где-то в горле. Он уперся руками в колени, согнулся, пытаясь отдышаться. — Шаст, нормально, — подъехал тренер, хлопнул по плечу. — Во втором заезде давай агрессивнее. Эти пацаны не будут церемониться, и ты не церемонься. — Я никогда не церемонюсь, — выдохнул Антон, стаскивая шлем. Волосы взмокли, прилипли ко лбу, с них капало. Он провел рукой по лицу, стирая пот, запрокинул голову, посмотрел на небо — высокое, холодное, белесое. Где-то там, за облаками, солнце. Где-то там, за горами, Олимпиада. Рядом матерился друг — он пришел четвертым и был зол. Молодые переглядывались, обсуждали заезд. Кто-то уже тащил сноуборд на подъемник, готовиться ко второму кругу. Антон стоял и смотрел на трассу. Снизу она казалась еще более крутой, еще более опасной. Но красивой. Безумно красивой. — Пошли, — Димка дернул его за рукав. — На подъемник, пока очередь не собралась. — Иду. Они пошли к канатке. Антон волок доску за ремешок, чувствуя, как мышцы спины уже начинают ныть — первое предупреждение, что завтра будет больно. Но это была хорошая боль. Рабочая. В подъемнике сидели молча. Дима ковырялся в телефоне — ловил связь, чтобы написать девушке. Антон смотрел вниз, на трассу, которая уползала все дальше с каждым метром подъема. Второй заезд через полчаса. Надо собраться.

Новогорск, ледовая арена

Три часа спустя

Арсений не помнил, как прошел забег. Это было странное состояние — пограничное между сном и явью, когда тело работает само, а сознание где-то парит под куполом арены, наблюдает со стороны. Он видел себя со стороны: сгорбленная спина, ритмичные взмахи рук, скольжение, повороты. Слышал чужое дыхание за спиной, чувствовал лезвия соперников в миллиметре от своей лодыжки. Каждый поворот — борьба за сантиметр, за долю секунды, за право быть первым. И вынырнул только на финише, когда электронное табло замерло. Второй. Он проиграл первую строчку Сашке Морозову — тому самому, который на полгода младше и наглее в два раза. Проиграл чисто, по делу. Сашка сегодня летал, его не достать. Но второй — это пропуск дальше. Это шанс. Арсений уперся руками в колени, тяжело дыша, чувствуя, как жжет легкие. Лед под ногами таял, растекался лужицами. Где-то сбоку тренер что-то кричал, кажется, одобрительное, но слова не складывались в смысл. Слышалось только: «Молодец», «Дыши», «Отойди». — Попов, молодец. Иди отдышись. Он выпрямился, медленно, стараясь не показывать, как дрожат ноги. Снял шлем, пригладил мокрые волосы. Взгляд скользнул по трибунам — пустым, если не считать пары тренеров и функционеров с блокнотами. Они что-то писали, сверялись с секундомерами, переглядывались. Здесь не было зрителей. Здесь была только работа. Арсений оттолкнулся и поехал к бортику. Медленно, восстанавливая дыхание. Лезвия скрежетали по льду — звук, от которого у нормальных людей зубы сводит, а для него — как музыка. У бортика его ждал Шульгин. Уже переодетый, в трениках и толстовке, с мокрыми после душа волосами. — Ну? — Второй. — Морозов первый? — Ага. Он лишь присвистнул, не зная, что сказать, чтобы еще сильнее не расстроить друга: — Быстрый сука. — Быстрый, — согласился Арсений. Они помолчали. Саша смотрел на лед, где сейчас разъезжали участники следующего забега. Арсений стоял рядом, чувствуя, как адреналин потихоньку отпускает, оставляя после себя только пустоту и усталость. — Идем в раздевалку, — сказал наконец он. — Там сейчас Морозов будет яйца катать, надо послушать. — Не хочу. — А придется. Это часть шоу. Арсений вздохнул, но пошел, прекрасно зная, что от этого ему никуда не деться. В раздевалке пахло потом, мазью от растяжений и чужим адреналином. Парни переодевались, перебрасывались короткими фразами. Никто не смеялся. До объявления составов еще два дня, и эти два дня будут хуже любой тренировки. Сашка Морозов сидел в центре комнаты, расслабленный, довольный, и что-то рассказывал молодежи. Те слушали с открытыми ртами — Морозов умел говорить, умел подать себя. Арсений прошел мимо, сел на свое место, стянул коньки. — Попов, ты видел мой заезд? — окликнул его Сашка. — Я там на последнем повороте... — Видел, — коротко ответил Арсений, не поднимая головы. — Ну и как? Арсений поднял глаза. Сашка смотрел на него с вызовом — мол, давай, признай, что я круче. Обычная игра в доминирование. — Быстро, — сказал Арсений. — Ты прошел хорошо. Сашка, кажется, немного растерялся — не ожидал признания. Но быстро взял себя в руки, кивнул и вернулся к разговору с молодыми. Арсений снова уткнулся в коньки. Пальцы машинально провели по лезвию — острое, хоть брейся. Завтра точить снова. Послезавтра — снова тренировка. И так по кругу, пока не скажут: хватит. Рядом сел Шульгин, протянул бутылку с водой, предварительно удостоверишь, что это именно та: — Пей. Арсений послушно сделал глоток. Вода была теплой и невкусной, но пить надо было — регидратация, баланс, все дела. — Ну и как ощущения? Арсений пожал плечами, делая прерывистый глоток воздуха, все еще пытаясь прийти в себя: — Быстро, — повторил он. — Очень быстро. Я за ним не успел на вираже, он ушел в отрыв. — Догонишь на следующих стартах. — Посмотрим. Арсений остался сидеть, глядя на свои руки. Ладони дрожали мелкой дрожью — откатывал адреналин. Скоро пройдет. Скоро все пройдет, и наступит вечер, и ужин, и снова завтра. А через два дня — жизнь или смерть.

Красная Поляна, вечер

Тот же день

Антон валялся на кровати в номере и смотрел в потолок. Тело гудело, как трансформаторная будка. После второго заезда он пришел вторым, после третьего — первым, после финала — третьим в общем зачете. Стабильно, плотно, без провалов. Тренер сказал: «Нормально, Шаст, не вылетаешь». Это значило, что шансы есть. Хорошие шансы. Но расслабляться нельзя. В сноуборд-кроссе расслабишься — и ты уже не в сборной, а в травмпункте с переломом ключицы. Или хуже. Он прикрыл глаза, вспоминая трассу. Каждый вираж, каждый трамплин, каждое движение соперников. Колян сегодня был злой, как черт — наверное, поссорился с девушкой. Молодые кусались, хотели доказать, что они не мальчики. Антон их понимал. Он сам таким был пять лет назад — голодный, злой, готовый переехать кого угодно ради победы. Сейчас он стал спокойнее. Опытнее. Но голод остался. Просто теперь он не выплескивался наружу, а сидел глубоко внутри, тихо рычал и ждал своего часа. В номере было тихо. Димка ушел куда-то — то ли в душ, то ли к девушкам в соседний корпус. Антон остался один. Телефон валялся на тумбочке, но брать его не хотелось. В соцсетях сейчас наверняка одно и то же — фотки с трассы, обсуждения, поздравления. Он не любил это все. Лучше просто лежать и смотреть в потолок. За окном темнело. Горы уходили в черноту, и только огни трассы светились вдалеке — круглосуточно, потому что спорт не спит. Там, наверное, уже готовят трассу к завтрашним стартам — поливают, утрамбовывают, проверяют каждый сантиметр. Антон зевнул, потер глаза. Спать хотелось зверски, но спать нельзя — скоро ужин, потом собрание, потом разбор заездов. Режим. Он заставил себя встать, доковылял до окна. Раздвинул шторы. За стеклом было темно и красиво — огни базы, силуэты гор, звезды, которых в городе не увидишь никогда. — Красиво, — наконец выпалил Шастун. Никто не ответил. Телефон завибрировал на тумбочке. Антон лениво потянулся, глянул на экран: мама. — Привет, мам. — Тоша! Ну как ты там? Не убился? Я по телевизору ничего не вижу, вы же там в своей дыре сидите, не показывают ничего... Он улыбнулся. Мама всегда волновалась. Даже сейчас, когда ему двадцать четыре, когда он — кандидат в олимпийскую сборную, когда за плечами кубки Европы и этапы Кубка мира. Для нее он все равно оставался Тошкой, который в детстве разбил коленку на горке во дворе. — Нормально, мам. Жив, здоров. Завтра еще старты. — Не замерз? Ешь хорошо? Там кормят-то? Небось одними батончиками питаешься... — Мам, тут столовая, все нормально. Рыба, курица, гарниры. Как в санатории. — Ой, да что эти столовые... Ты приезжай, я тебе борща сварю. Настоящего, с мясом. А то отощаешь совсем. Антон засмеялся: — Мам, я вешу восемьдесят кило, какой отощаю. — Для твоего роста восемьдесят — это мало! Разговор с мамой всегда был таким — бесконечным, теплым, немного абсурдным. Антон слушал, вставлял «ага» и «угу», а сам думал о завтрашней трассе. О снеге. О скорости. — Ладно, мам, я спать. Завтра рано вставать. — Спи-спи. И позвони, когда закончите! Я волноваться буду! — Позвоню. Целую. Он сбросил вызов, отложил телефон. В комнате снова стало тихо. Только где-то за стеной работал телевизор — соседи смотрели новости. Антон прислушался: диктор говорил что-то о политике, о погоде, о спорте. О них, наверное. О тех, кто сейчас бьется за право поехать на Олимпиаду. — Скоро узнаете, — прошептал Антон в темноту. — Скоро все узнают.

Новогорск, два дня спустя

Объявление состава

Список висел на доске объявлений в коридоре, прямо напротив входа в столовую. Мимо него невозможно было пройти равнодушно. Каждый, кто заходил, сначала косился на доску, потом подходил ближе, вглядывался в строчки, и на лицах отражалось все: радость, разочарование, злость, облегчение. Человеческая жизнь, напечатанная кеглем номер двенадцать на обычном листе бумаги. Арсений пришел к девяти утра, когда большинство еще завтракало. Он специально выбрал это время — меньше людей, меньше чужих эмоций. Подошел, выдохнул, поднял глаза. Шорт-трек. Мужчины. Олимпийская сборная: 1. Морозов Александр 2. Попов Арсений 3. Шульгин Александр 4. Леонтьев Павел 5. Соколов Илья Он прочитал один раз. Потом второй. Потом третий. Фамилия не исчезла. Она была там, черным по белому, вторая строчка сверху. Попов Арсений. Он не почувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения, ни гордости. Просто констатировал факт: да, он в списке. Значит, можно жить дальше. Значит, все эти годы, все травмы, все слезы в подушку после проигрышей — не зря. Он постоял еще минуту, вглядываясь в список. Пробежал глазами остальные фамилии — знакомые, чужие, те, кто поедет, и те, кто останется. Нашел Шульгина — третья строчка, молодец. Нашел Леонтьева — четвертый, нормально. Соколов — пятый, повезло парню, на последнем месте проскочил. Рядом кто-то всхлипнул. Арсений обернулся — парень из молодежки, кажется, Игнат, стоял и смотрел в список, и глаза у него были мокрые. Его фамилии в списке не было. Арсений отвернулся. Не потому, что было плевать. Просто здесь так принято: чужие слезы не трогают. Чужие слезы — это напоминание, что завтра ты можешь оказаться на месте этого парня. Он развернулся и пошел в столовую. Завтрак ждал. В столовой было людно. Все обсуждали список — кто-то громко, кто-то шепотом. Арсений взял поднос, наложил стандартное: овсянка, яйца, тост, йогурт. Прошел к свободному столику у окна, сел спиной к залу. — Арс, с почином! Он поднял голову. Саша стоял над ним с подносом, лыбился во весь рот. — Садись. Шульгин рухнул напротив, одаривая Попова такой довольной улыбкой, что в ответ хотелось только оскалиться, кинуть что-то колкое и тут же вернуться на лед, напоминая, что они все еще не первые. — Третьим идешь, — сказал Арсений. — Вижу. Нормально. Главное, что еду. Они ели молча. Саша иногда поглядывал на телефон, чему-то улыбался. Наверное, писал девушке. Арсений смотрел в окно. Там, за стеклом, все так же ходили люди, парковались машины, дворник собирал листву. Ничего не изменилось. Но изменилось все. — Чего такой серьезный? — спросил Димон, доедая яйца. — Радоваться надо. — Радуюсь. — Не похоже. Арсений пожал плечами, коротко покачивая головой: — Внутри. Шульгин только хмыкнул, но лезть не стал. Они слишком давно знали друг друга, чтобы понимать: если Попов молчит, значит, так надо. После завтрака Арсений пошел в номер собирать вещи. Сегодня последний день в Новогорске — завтра сборы в другом месте, потом еще сборы, потом Корея. Жизнь превращалась в бесконечную дорогу. Он сидел на кровати и смотрел на открытый чемодан. Вещей было немного. Форма, несколько футболок, тренировочные штаны, коньки в специальном чехле, зарядка для телефона, наушники. Все, что нужно человеку, который следующие полгода проведет на сборах. На тумбочке лежал значок с олимпийской символикой — выдали сегодня, вместе с документами. Арсений взял его, повертел в пальцах. Тяжелый, холодный, блестящий. Он вдруг вспомнил, как мальчишкой смотрел Олимпиаду по телевизору, закутавшись в плед, и представлял, что когда-нибудь сам будет там. Настоящий спортсмен, настоящий участник, настоящая мечта. Тогда это казалось невозможным. Слишком далеким, слишком чужим. А теперь значок лежал у него в руке. Арсений аккуратно положил его в чемодан, поверх вещей. Застегнул молнию. Посмотрел на часы. Через три месяца — вылет в Корею. Через три месяца — Олимпийская деревня, лед, старты, борьба. А пока — сборы, тренировки, пот, боль, усталость. Привычная жизнь. Он лег на кровать, выключил свет, уставился в темноту потолка. Спать не хотелось. Хотелось уже оказаться там. На льду. В игре.

Красная Поляна, ночь

Он лежал на кровати, смотрел в потолок и улыбался в темноте. Рядом, на соседней кровати, посапывал Димка — заснул почти сразу, как только адреналин отпустил. А Антон не мог. В голове крутилось одно и то же: «Олимпиада. Олимпиада. Олимпиада». Он представил, как вылетает из стартовых ворот. Как летит вниз по трассе, обходит соперников, пересекает финишную черту. Как стоит на пьедестале, а над головой поднимают флаг. Красивая картинка. Может, наивная. Но красивая. Он повернулся на бок, подложил руку под голову. За окном шумел ветер, качал ветки деревьев. Где-то далеко, за горами, начиналась новая жизнь. Через три месяца он увидит Корею. Увидит Олимпийскую деревню, где собираются лучшие спортсмены мира. Увидит лед, снег, трассы, о которых мечтал всю жизнь. А пока — тренировки. Пот. Кровь. Слезы. Все как обычно. Он закрыл глаза. Скоро.

Три месяца спустя

Аэропорт, вылет в Корею

Самолет ждал на взлетной полосе, белый, огромный, с олимпийской символикой на борту. Внутри сидели они — лучшие из лучших. Хоккеисты, фигуристы, лыжники, сноубордисты, конькобежцы. Двести человек, у которых была одна цель на ближайшие две недели. Антон сидел у окна, прижимался лбом к холодному стеклу и смотрел, как убегает вдаль бетонка. Рядом Димка ковырялся в телефоне, пытаясь поймать сеть перед вылетом. Кто-то сзади громко обсуждал прошлый чемпионат мира. Антон почти не слышал их. Он думал о трассе. О снеге. О старте. Где-то в другом ряду, через несколько кресел вперед, сидел высокий брюнет с усталыми глазами и наушниками в ушах. Он смотрел в иллюминатор и, кажется, тоже не слышал никого вокруг. Антон его не заметил. Арсений его не видел. Их места в самолете были далеко друг от друга. Они еще не знали, что через несколько дней увидятся снова. В Олимпийской деревне. Там, где начинаются настоящие истории.

Олимпийская деревня, Корея

День первый

Автобус привез их к огромным воротам с олимпийскими кольцами. Антон вышел первым, едва дождавшись остановки. Воздух здесь был другой — холодный, но не такой, как в горах. Чужой. Корейский. Он глубоко вдохнул, пытаясь прочувствовать этот момент. Вокруг суетились люди. Волонтеры в ярких куртках, спортсмены из разных стран, тренеры, врачи, журналисты. Все говорили на разных языках, все куда-то бежали, все были напряжены и взволнованы. — Шаст, не тормози! — Журавль дернул его за рюкзак. — Идем заселяться. Антон пошел. Олимпийская деревня оказалась огромной. Многоэтажные корпуса, столовые, тренажерные залы, зоны отдыха. Везде флаги, везде улыбки, везде олимпийская символика. Сказка. Им дали ключи от комнаты на четвертом этаже. Вид из окна открывался на горы — не такие, как дома, но красивые. — Нормально, — сказал Антон, кидая рюкзак на кровать. — Можно жить. Дима уже во всю пытался поймать вайфай. — Работает, — выдохнул он через минуту. — Жиза. Антон засмеялся. Они разобрали вещи, переоделись, решили пойти в столовую. Говорили, что там кормят круглосуточно и очень вкусно. Надо было проверить. По дороге они проходили мимо других корпусов. Антон вертел головой, пытаясь разглядеть знакомых. Фигуристы, лыжники, биатлонисты — все перемешалось. Где-то вдалеке он заметил хоккеистов — их было видно сразу, по развязной походке и громкому смеху. В столовой было людно. Антон взял поднос и пошел вдоль линии раздачи. Корейская еда пахла непривычно, но аппетитно. Он наложил всего понемногу — надо же пробовать новое. Они с Димкой нашли свободный столик у окна и сели. Рядом обедали какие-то лыжники, обсуждали трассу. Антон слушал вполуха, жуя какие-то непонятные овощи. — Слышь, а кто это? — Дима кивнул куда-то в сторону. Антон обернулся. У входа в столовую стояла группа спортсменов. Он узнал нескольких — фигуристы, кажется. А рядом с ними... высокий, темноволосый, с усталыми глазами и наушниками на шее. Он не улыбался, не разговаривал, просто стоял и смотрел куда-то вдаль. — Конькобежец какой-то, — пожал плечами Антон. — Или шорт-трек. — Красивый, — хмыкнул в конце концов Дима, забирая из тарелки друга кусочек яичного рулета. — Ты на девок смотри, а не на парней. Антон еще раз глянул на того парня. Что-то в нем было — какая-то отстраненность, будто он не здесь, будто внутри себя. Интересно. Но думать об этом было некогда. Завтра первая тренировка. Надо есть и отдыхать. Антон отвернулся и уткнулся в тарелку. Он еще не знал, что через несколько дней судьба столкнет их ближе, чем они планировали. Но это будет потом. А пока — просто ужин в Олимпийской деревне, просто первый день, просто начало долгого пути. Впереди были две недели, которые изменят все.