Ноль целых, ноль десятых

Олимпийская деревня, Корея

День третий

Арсений ненавидел столовую. Не саму еду — с этим как раз было терпимо, даже хорошо, диетологи сборной следили за этим рьяно, и корейская кухня оказалась вполне съедобной, если знать, что выбирать. Рис был рассыпчатым, курица — свежей, овощи — хрустящими. Можно было жить. И не обстановку — современный дизайн, много света, огромные окна с видом на заснеженные вершины, которые по утрам подсвечивало восходящее солнце так красиво, что дух захватывало. Белые стены, деревянные панели, живые растения в кадках — здесь было почти уютно, насколько вообще может быть уютно в месте, где каждый день едят тысячи человек. Нет, Арсения раздражал сам принцип. Суета. Гул голосов, лязг приборов, вечная очередь и эти бесконечные люди, которые везде. В Олимпийской деревне не спрятаться. Комната на троих, общий душ, общий коридор, общая гостиная — личного пространства ноль. Даже здесь, в этом огромном помещении, где, казалось бы, можно раствориться, он чувствовал себя на витрине. Каждый взгляд, каждый проходящий мимо человек — вторжение. Сегодняшняя утренняя тренировка выдалась тяжелой. Лед был «быстрым» — резким, скользким, непривычным. Корейский лед отличался от того, к чему он привык в Новогорске. Другая температура, другая влажность, другое сцепление. Коньки вели себя иначе — лезвия вгрызались в поверхность с непривычным звуком, требовали большего усилия на входе в повороты. Арсений провел на льду три часа вместо положенных двух. Тренер хмурился, смотрел на секундомер, качал головой, но не останавливал. Знал — Попов должен поймать это чувство, должен подчинить себе этот лед, иначе на стартах будет провал. Он никак не мог поймать этот чертов вход в третий поворот. Левый, сложный, с резким изменением траектории. Все время выносило наружу, терял доли секунды, приходилось возвращаться и проходить снова. Раз за разом. Десять раз. Двадцать. Мышцы ныли, дыхание сбивалось, но он продолжал. Тренер молчал. Только смотрел и качал головой. Это было хуже любых криков. Когда тренировка наконец закончилась, Арсений чувствовал себя выжатым до дна. Он едва дотащился до раздевалки, упал на скамейку и сидел так минут десять, глядя в одну точку. Саша Шульгин, его сосед по комнате, молча протянул бутылку с водой и сел рядом. Ничего не спросил. Знал — когда Попов в таком состоянии, лучше не лезть. В столовую Арсений пошел только потому, что надо было есть. Организм требовал топлива, даже если душа ничего не хотела. Он взял поднос, прошел вдоль линии раздачи, почти не глядя на еду. Салат, рис, паровая курица, вода без газа. Минимум жиров, максимум пользы. Он ел это годами и уже не чувствовал вкуса — просто топливо, просто необходимость. Он аккуратно обходил столы, высматривая свободное место у окна. Любимое, в самом углу. Там меньше всего проходного народу и видно кусочек неба, а не только крыши корпусов. Вчера это место было занято корейскими керлингистами — они сидели долго, громко обсуждали что-то на своем, махали руками. Сегодня, кажется, повезло — столик пустовал. Арсений уже мысленно потянулся к стулу, представив спасительную тишину собственных мыслей и наушники, которые ждали в кармане олимпийской куртки. Пять минут. Всего пять минут тишины, чтобы перезагрузиться, чтобы убрать из головы этот бесконечный прокрут ошибок, чтобы просто поесть и выдохнуть. Он сделал шаг к столику. И в этот самый момент мир вокруг словно схлопнулся в одну точку. Резкий, неожиданный толчок в плечо. Поднос дрогнул в руках, мир накренился, и Арсений почувствовал, как по груди, по животу, по белоснежной ткани официальной формы сборной, которую он надел всего час назад, расползается что-то мокрое, холодное и липкое. Красное. Томатный сок. Арсений замер. Он смотрел, как красная жидкость растекается по белой ткани, впитывается в нее, оставляет некрасивые разводы. Капли падали на пол, на его кроссовки, на чужой поднос рядом. Красное на белом — так ярко, так нелепо, так бесповоротно. Он медленно, словно в замедленной съемке, опустил взгляд. На уровне солнечного сплетения, прямо над вышитым триколором, теперь красовалось огромное, мокрое, уродливое пятно. Края его уже начинали подсыхать, становясь бордовыми. Капли стекали вниз, впитывались в ткань, растекались дальше. Идеальный белый цвет был уничтожен. Рядом кто-то ахнул. Кажется, девушка-биатлонистка за соседним столиком. Потом еще кто-то — женский голос, испуганный. Потом — тишина. Такая звонкая, какая бывает только в переполненном зале, когда все вдруг замирают. Арсений стоял, не в силах пошевелиться. Внутри него с противным скрежетом захлопывалась какая-то важная дверь. Сначала медленно, потом быстрее. Все, что он выстраивал годами — идеальный порядок, контроль над каждой мелочью, способность отключаться от хаоса, — все это в одно мгновение растеклось по его груди липкой красной лужей. В ушах зашумело. Гул столовой превратился в далекий фон, будто кто-то убавил громкость. Он слышал свое сердце — оно колотилось где-то в горле, тяжело, неровно. Пальцы сжались на подносе так, что костяшки побелели. Поднос жалобно скрипнул под давлением. Он все еще не оборачивался. Не мог. Боялся увидеть лицо виновника, боялся, что не сдержит себя, что сорвется, накричит, устроит сцену. А сцены он ненавидел больше всего. Вместо этого Арсений очень медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, поставил уцелевший поднос с едой на первый попавшийся стол. Прямо перед незнакомым спортсменом из какой-то европейской сборной, который смотрел на него круглыми глазами и с открытым ртом. — Извините, — сказал Арсений автоматически. По-английски. Потому что надо было что-то сказать. Европеец закивал, все еще не закрывая рта. Его вилка замерла на полпути ко рту, так и осталась висеть в воздухе. Пальцы Арса дрожали. Он сжал их в кулаки, спрятал в карманы куртки, но дрожь не унималась — она поднималась выше, по рукам, к плечам, к горлу. Он почувствовал, как к горлу подкатывает что-то горячее и липкое, не имеющее отношения к соку. Злость? Обида? Отчаяние? Он не мог разобрать. Эмоции смешались в один тяжелый ком, который давил изнутри, мешал дышать. «Только не здесь, — приказал он себе. — Только не разреветься здесь, как девчонка. Только не при всех». Стиснув челюсть до скрежета зубов, чувствуя, как холодная мокрая ткань прилипает к телу, а по коже под ней бегут противные мурашки, Арсений Попов развернулся и, не глядя на виновника этого безобразия, быстрым шагом направился к выходу из столовой. Он не видел лица. Он вообще ничего не хотел видеть. Только белую дверь с табличкой «Exit». Только спасительный выход. В общежитие. В душ. Подальше от этого шума, от этих людей, от этого дурацкого, липкого, красного позора.

***

Антон стоял с пустым подносом и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Все случилось за секунду. Он шел к свободному столику, высматривая место, где можно сесть с Димой. В руках у него был поднос — курица, овощи и высокий стакан томатного сока, который он взял просто потому, что захотелось. В Корее сок казался каким-то особенно вкусным — более насыщенным, более ярким, чем дома. Антон даже подумал: надо будет еще взять. Краем глаза он заметил какое-то движение слева. Высокий парень в белой форме шагнул в его сторону, и Антон дернулся, пытаясь обойти. Но поднос уже встретился с чужим плечом. Стакан качнулся, опрокинулся, и красная жидкость хлынула вниз. Прямо на белое. На идеально белую олимпийскую форму. На форму его страны. — Блять, — выдохнул Антон. Парень замер. Антон видел только его спину — плечи, напряженную линию позвоночника, темные волосы. Несколько прядей выбились, упали на шею. Незнакомец не оборачивался. Он просто стоял и смотрел на себя, на это огромное пятно, которое расползалось по груди, как рана. Вокруг зашептались. Антон слышал обрывки фраз — русские, английские, еще какие-то. Все смотрели на них. Кто-то уже тыкал пальцем, кто-то качал головой, кто-то снимал на телефон. — Черт, — сказал Антон громче. Он шагнул вперед, протянул руку. Надо что-то сделать. Извиниться. Помочь. Салфетки! Где здесь салфетки? Он заметался взглядом по сторонам, но салфетки были только на столах, далеко. Но парень не дал ему ничего сделать. Медленно, с пугающей аккуратностью, он поставил свой поднос на чужой стол, развернулся и пошел к выходу. Антон наконец увидел его лицо. И замер. Бледное. Очень бледное. Настолько, что казалось, будто вся кровь отхлынула от щек. Скулы острые, выступающие, губы сжаты в тонкую линию, почти бескровную. Глаза... глаза смотрели сквозь него. Пустые. Мертвые. В них не было злости, не было обиды, не было ничего — только холод, только отстраненность, только желание исчезнуть. Красивый, мелькнуло в голове у Антона. Очень красивый. И очень злой. Нет, не злой — убитый. — Эй! — крикнул Антон вдогонку. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Подожди! Я... Но спортсмен уже вышел. Дверь с табличкой «Exit» качнулась и закрылась за ним. Стекло на секунду отразило его фигуру — высокую, прямую, напряженную — и погасло. Антон остался стоять посреди столовой с пустым подносом в руках, чувствуя, как горят уши, как щеки заливает краской, как сердце колотится где-то в горле. Он понимал, что на него смотрят. Все смотрят. Десятки глаз — удивленных, насмешливых, осуждающих. — Шаст, ты чего? — Дима Журавлев подскочил откуда-то сбоку, заглянул в лицо. В его глазах было беспокойство. — Ты чего застыл? — Я сок пролил, — тупо сказал Антон. — Ну пролил и пролил. Бывает. — Дима пожал плечами, но в голосе уже появились настороженные нотки, словно он чувствовал беду на расстоянии. — На него пролил. Дима посмотрел на дверь, потом на Антона, потом снова на дверь. На его лице отразилось понимание. — На кого? — Я не знаю. На парня какого-то. Из наших. В белой форме. Дима присвистнул. Звук получился протяжным, почти музыкальным. — Белая форма? Это или фигуристы, или конькобежцы. Они там все белые ходят, как ангелы. — Он помолчал, оценивая масштаб катастрофы. — Сильно пролил? — Весь стакан. Прямо на грудь. — Охренеть. — Дима почесал затылок. — Ну ты даешь, Шаст. В первый же день, на первого встречного. Антон все еще смотрел на дверь. Перед глазами стояло это лицо — бледное, с пустыми глазами. И пятно. Красное на белом. — Он расстроился, — сказал Антон тихо. — Еще бы. Белую форму теперь хрен отстираешь. Томатный сок — это жесть. — Дима говорил, но Антон почти не слышал его. — Особенно если въелся сразу. Надо было сразу холодной водой, а он ушел... — Заткнись. Дима заткнулся. Но только на секунду. Он всегда умел чувствовать момент, когда надо помолчать, но долго молчать не мог. — Слушай, может, догонишь? Извинишься по-человечески? А то стоишь как вкопанный... Антон дернулся, будто его током ударило. Точно! Надо догнать! Надо извиниться! Что он стоит? Он сунул поднос Диме прямо в руки, даже не глядя, поймал тот или нет. — Держи. И рванул к выходу. — Эй! — крикнул Дима вслед. — А жрать? Шаст! Но Антон уже не слышал.

***

Коридор за столовой был длинным и пустым. Лампы дневного света горели ровно, безжалостно, заливая все вокруг мертвенным белым светом. Стены были выкрашены в светло-серый, пол выложен плиткой, которая противно скрипела под кроссовками. Где-то вдалеке гудел кондиционер. Антон вылетел за дверь, огляделся. Никого. Только пустой коридор, уходящий в обе стороны. Куда он пошел? Направо? Налево? Он заметался, прислушиваясь. Где-то слева, кажется, были слышны шаги — быстрые, четкие, удаляющиеся. Антон побежал налево. Кроссовки скользили по плитке, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в ушах. На бегу он пытался вспомнить лицо того парня, но в памяти остались только глаза. Пустые, мертвые глаза. — Эй! — крикнул Антон в пустоту. — Подожди! Никто не ответил. Он добежал до развилки, остановился, тяжело дыша. Направо — к корпусам фигуристов и конькобежцев, прямо — к лыжникам, налево — к хоккеистам и сноубордистам. Куда он пошел? Антон заметался, не зная, что выбрать. В висках стучала кровь, в груди жгло. А потом он увидел. В конце коридора, у самого выхода на улицу, мелькнула фигура. Высокая, темноволосая. Уже в куртке — успел надеть, пока Антон бежал. Спина прямая, напряженная, руки в карманах. — Стой! Фигура не остановилась. Толкнула дверь и вышла наружу. Стеклянная дверь качнулась, пропуская внутрь порыв холодного воздуха. Антон рванул за ней. На улице было холодно. Корейский ветер ударил в лицо, заставил зажмуриться на секунду. Воздух здесь пах по-другому — не так, как в столовой, не так, как в коридоре. Здесь пахло снегом, горами и далекой свободой. Когда он открыл глаза, парень уже уходил по дорожке между корпусами — быстрым шагом, почти бегом, не оборачиваясь. Темные волосы покачивались на ветру, полы куртки хлопали. — Да стой ты! — заорал Антон во всю глотку. Голос сорвался, прозвучал отчаянно, по-детски. — Стоять, я сказал! Парень дернулся, но не остановился. Даже ускорился. И тут Антона прорвало. Злость, стыд, отчаяние — все смешалось в один дикий коктейль, и он закричал то, что кричать вообще-то не стоило: — Да чтоб тебя! Я извиниться хочу, придурок! Стоять! Это сработало. Парень замер. Стоял спиной, напряженный, как струна. Руки в карманах сжались в кулаки — это было видно даже со спины, по тому, как дернулись локти. Секунду, другую. Потом медленно, очень медленно повернулся. Антон наконец смог рассмотреть его как следует. Высокий. Но все еще ниже Антона, наверное, сантиметров на пять. Ровные плечи, узкая талия — типичная фигура конькобежца. Темные волосы выбиваются из-под капюшона куртки, падают на лоб. Лицо бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами — не выспался, или тренировки замучили, или просто такой типаж. Глаза — серые, холодные, смотрят в упор. В них все еще нет злости — только усталость и пустота. И форма. Белая куртка с огромным пятном на груди. Томатный сок уже начал замерзать на морозе, превращаться в бордовую корку, которая стягивала ткань некрасивыми складками. — Чего тебе? — спросил наконец Арсений, начиная осознавать, что он окончательно влип. Голос низкий, усталый. Без эмоций вообще. Будто ему все равно. Будто ничего уже не имеет значения. Антон выдохнул. Весь запал, вся злость куда-то ушли, оставив только пустоту и чувство вины. Он подошел ближе — медленно, осторожно, чтобы не спугнуть, как дикого зверя. — Извиниться. — Извинился. Иди. Попов развернулся, чтобы уйти. Но Антон, не думая, схватил его за рукав. Ткань куртки была холодной и влажной на ощупь, словно кто-то совсем недавно и ее намочил. — Стой! — вырвалось у него. — Подожди, блин! Я серьезно. Он посмотрел на его руку. Потом на Антона. Бровь приподнялась — едва заметно, но Шастун заметил. В глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли раздражение. — Руку убери. Антон убрал. Поднял ладони в примирительном жесте и быстро начал говорить, чтобы его в очередной раз не заткнули: — Слушай... я не специально. Я шел, а ты шагнул, и я не заметил, и этот сок... дурацкий сок, на фига я его вообще взял... — Он замолчал, понимая, что несет чушь. Слова путались, мысли разбегались. — Короче, прости. Я правда не хотел. Арс молчал. Смотрел на него этими своими пустыми глазами, и Антону становилось не по себе. Обычно люди реагируют иначе — злятся, орут, матерятся, требуют возместить ущерб. А этот просто стоял и смотрел. Будто ему все равно. Будто он уже смирился. — Ты чего молчишь? — не выдержал Антон. — Скажи что-нибудь. Обматери меня, что ли. — Зачем? — Ну... я сок на тебя пролил. Форму испортил. — Да, испортил, — спокойно согласился парень. Антон растерялся. Такого поворота он не ожидал. Он готов был к крикам, к оскорблениям, даже к драке — но не к этому спокойствию, от которого мороз по коже. — Я... я могу постирать? Или новую купить? Там же, наверное, можно заказать? Или... — Нельзя. — Почему? Спортсмен отчаянно вздохнул. Впервые на его лице появилось что-то похожее на эмоцию — усталость. Бесконечная, тяжелая усталость, которая, казалось, давила на плечи неподъемным грузом. Он опустил глаза, посмотрел на свое пятно, потом снова поднял их на Антона. — Потому что завтра официальное мероприятие. Открытие. И форма должна быть идеальной. — Голос прозвучал все так же ровно, без надрыва. — А у меня теперь на груди пятно размером с тарелку. Антон сглотнул. В горле пересохло. — Слушай... может, попробовать оттереть? Салфетками? Или... — Поздно. Впиталось уже. — Арсений снова опустил взгляд на пятно, нехотя проводя кончиками пальцев вдоль красного пятна. — Томатный сок — это пигмент. Он не отстирывается. Антон посмотрел на пятно. Действительно, оно уже въелось в ткань, расползлось некрасивыми разводами. Белая куртка была испорчена безнадежно. И вдруг его накрыло. Он представил себя на месте этого конькобежца. Официальное мероприятие — это серьезно. Это лицо команды, это камеры, это фотографии, которые останутся на всю жизнь. А он выйдет с пятном. Из-за какого-то придурка, который не умеет смотреть, куда идет. Все будут смотреть. Все будут шептаться. А он будет стоять и делать вид, что ничего не случилось. — Мне правда очень жаль, — сказал Антон тихо. Так тихо, как, наверное, никогда в жизни не говорил. Арсений поднял на глаза. В них что-то изменилось — пустота чуть-чуть отступила, уступая место чему-то другому. Чему-то, чему Антон не мог подобрать названия. — Я понял. — Я могу что-то сделать? — Нет. — Но... — Ничего. — Он лишь покачал головой. — Уже ничего. Они стояли на морозе, друг напротив друга. Ветер трепал полы курток, забирался под воротники, заставлял ежиться. Где-то вдалеке смеялись люди, возвращающиеся из столовой, хлопали двери, гудели автобусы. А здесь, в этом маленьком пространстве между двумя корпусами, было тихо и холодно. Антон заметил, что у нового знакомого дрожат ресницы. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. То ли от холода, то ли от чего-то другого. — Ты из какой сборной? — спросил Антон, сам не зная зачем. Просто чтобы не молчать. Просто чтобы продлить этот разговор, который почему-то стал важным. — Шорт-трек. — А, коньки. Понятно. — Антон кивнул, будто это объясняло все. — А я сноуборд. Сноуборд-кросс. Арсений кивнул. Без интереса. Просто чтобы поддержать разговор. Его взгляд скользнул по Антону — по его куртке, по его лицу, по его рукам — и снова уткнулся куда-то в сторону. — Меня Антон зовут. Шастун. Пауза. Длинная, неловкая, наполненная ветром и тишиной. — Арсений, — сказал наконец парень. — Попов. — Арсений, — повторил Антон, будто пробуя имя на вкус. Оно было необычным, чужим, но почему-то приятным. — Красивое имя. Арсений посмотрел на него странно. Удивленно, кажется. Бровь снова приподнялась, в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ты всегда такой? — спросил он. — Какой? — Странный. Антон моргнул. А потом засмеялся. Громко, неожиданно для самого себя. Смех вырвался наружу, разогнал тишину, заставил ветер отступить. — Наверное. Да. Мама говорит, что да. И — о чудо! — уголок губ Арсения чуть дернулся. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Антон заметил. — Ты улыбнулся? — спросил он с надеждой. — Нет. — Улыбнулся. Я видел. — Тебе показалось. — Не показалось. У тебя губы дернулись. Арсений вздохнул. Посмотрел на небо, будто ища там поддержки. Потом снова перевел взгляд на Антона. — Ты всегда такой навязчивый? — Всегда. — Антон расплылся в улыбке. — Это мое второе имя — Антон Навязчивый Шастун. И снова этот микроскопический тик у губ. Арсений явно боролся с собой, пытаясь сохранить серьезное лицо, и проигрывал. В его глазах зажглась искра — слабая, едва заметная, но она была. — Ладно, — сказал он наконец. — Я пойду. — Куда? — К себе. В душ. Смывать твои художества. Антон виновато улыбнулся: — Я правда не хотел. — Я понял. Арсений развернулся и пошел по дорожке. Антон смотрел ему вслед. Высокая спина, прямая, напряженная. Руки в карманах куртки. Темные волосы. — Арсений! — крикнул Антон. Он остановился, не оборачиваясь. Только голова чуть повернулась, обозначая, что он слышит и слушает. — А откуда ты? Ну, из какого города? Пауза. Длинная, тягучая, наполненная ветром, сомнения все еще не давали так спокойно заводить новые знакомства. Они здесь не ради них. Они здесь ради победы. — Из Питера, — донеслось тихое. — А я из Москвы! — крикнул Антон радостно, будто это могло что-то изменить. — Столица — Питер! Ну, в смысле, мы почти соседи! Арсений не ответил. Пошел дальше, не оборачиваясь. Его фигура становилась все меньше, пока не скрылась за поворотом. Антон стоял и смотрел. Внутри было странное чувство — смесь стыда, неловкости и чего-то еще, чему он не мог подобрать названия. Что-то теплое разливалось в груди, несмотря на холод. — Ну и дела, — сказал наконец вслух, словно его кто-то может услышать. Ветер дунул сильнее, заставил поежиться. Антон развернулся и побежал обратно в столовую — там остался Дима с его обедом и, наверное, кучей вопросов.

***

— Ты чего так долго? — Дима встретил его с подносом в руках. На лице было написано беспокойство, смешанное с любопытством. — Я уже все съел почти. Держи, там картошка осталась. Антон плюхнулся на стул, чувствуя, как ноги гудят от бега. Взял вилку, поковырял остывший обед, но так и не нашел в тарелке ничего привлекательного. — Догнал? — Ага. — И что? — Извинился. — Ну и? Антон пожал плечами. Перед глазами все еще стояло лицо Арсения — бледное, с этими странными глазами. — Нормально. Не убил. Дима хмыкнул, жуя курицу. На его щеке дернулся желвак. — А форма? — Испорчена. Говорит, завтра открытие, а у него пятно. — Жесть. — Дима покачал головой. — А кто это вообще? Антон задумался. Вспомнил серые глаза, усталое лицо, тонкие губы, которые так отчаянно пытались не улыбнуться. Вспомнил, как дрожали его ресницы на морозе. — Арсений. Шорт-трек. Из Питера. — Красивый, да? — Дима подмигнул. В его глазах заплясали чертики. — Отвали. — А чё ты покраснел? — Я не покраснел. — Покраснел. У тебя уши красные. Антон запустил в него салфеткой. Дима заржал, увернулся, салфетка упала на пол, означая лишь то, что в этом споре Антон и правда проиграл. А Арсений и правда был красивый. — Ладно, ладно, молчу. — Дима поднял руки в примирительном жесте. — Ешь давай. Антон ел. Точнее, делал вид, что ест. Картошка казалась безвкусной, курица — резиновой. Мысли были далеко. Перед глазами все стояло это лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами. И глаза. Пустые сначала, а потом — с этой едва заметной искрой, когда он почти улыбнулся. Интересно, он всегда такой серьезный? Или просто сегодня день не задался? Или, может, у него что-то случилось? Что-то, о чем он не говорит? Антон поймал себя на том, что хочет узнать ответ. Хочет узнать все — почему у него такие грустные глаза, о чем он думает, когда смотрит в окно, что заставляет его улыбаться. — Дим, — сказал он. — Как думаешь, томатный сок отстирывается? Дима посмотрел на него как на дурака. Очень внимательно, очень долго. — С хлоркой, наверное. А чё? — Да так. — Антон уткнулся в тарелку, но есть расхотелось совсем.

Жилой корпус, комната Арсения

Два часа спустя

Горячая вода — единственное спасение. Арсений стоял под душем, закрыв глаза, и позволял воде стекать по лицу, по плечам, по спине. Пар заполнил кабинку, сделал воздух тяжелым и влажным. Хорошо. Почти хорошо. Он стоял так долго, пока вода не начала остывать. Пальцы сморщились, кожа покраснела, но выходить не хотелось. Там, за дверцей душевой, ждала реальность. Ждала испорченная форма, ждало завтрашнее открытие, ждали вопросы, на которые нет ответов. Когда вода стала совсем холодной, Арсений выключил кран. Вытерся, натянул треники и футболку. Вышел. В комнате было тихо. Шульгин еще не вернулся — наверное, задержался в тренажерке. Морозов где-то шлялся с молодежью. Арсений остался один. Форма висела на вешалке в углу — он застирал пятно сразу, как вернулся. Бесполезно. Томатный сок въелся в ткань намертво, оставил после себя бледно-розовое пятно, которое никуда не делось. Даже после стирки с порошком. Даже после того, как он тер его щеткой, пока руки не заболели. Бесполезно. Арсений подошел, потрогал пятно. Ткань все еще была влажной. Пятно не исчезло. Оно расползлось некрасивыми разводами, въелось в каждую нитку, напоминая о сегодняшнем позоре. Завтра открытие. Завтра он выйдет в форме с пятном. И все будут смотреть. И тренер будет смотреть, и функционеры, и журналисты, и вся страна — в телевизоре. А на груди у него будет это дурацкое напоминание о том, что он не умеет смотреть по сторонам. Или о том, что есть на свете люди, которые не умеют носить подносы. — Черт, — сказал он тихо. Он отошел от формы, сел на кровать. Провел рукой по мокрым волосам, откинул их назад. В комнате было темно — только свет от уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал на стене причудливые тени. В голове всплыло лицо того парня. Антона. Странное имя для спортсмена — Антон Шастун. Обычно у сноубордистов какие-то крутые псевдонимы, или просто фамилии, или короткие имена. А этот — Антон. И фамилия смешная — Шастун. Легкая, дурацкая. Как и он сам. Он был такой... громкий. Шумный. Навязчивый. Сразу полез с извинениями, потом с расспросами, потом с шутками дурацкими. Улыбался во весь рот, как будто ничего страшного не случилось. Но глаза у него были виноватые. Честные такие глаза, по-щенячьи виноватые. И когда он смотрел на Арсения, в них было что-то... теплое. Настоящее. И еще он сказал: «Красивое имя». Арсений дернул головой, отгоняя воспоминание. Глупости. Мало ли что говорят незнакомые люди. Завтра они разойдутся, и больше никогда не увидятся. Таких случайных встреч на Олимпиаде тысячи. Он лег на кровать, уставился в потолок. Завтра открытие. Послезавтра — выходной. Надо спать. Надо отдыхать. Надо не думать о всякой ерунде. Но перед глазами все стоял этот парень. Его широкая улыбка, его дурацкие шутки, его настойчивость. И этот момент, когда он засмеялся — громко, открыто, как ребенок. Арсений невольно дернул уголком губ. Вспомнил, как пытался не улыбнуться в ответ. Как боролся с собой, с этой дурацкой теплотой, которая вдруг разлилась в груди. — Придурок, — сказал он в потолок. Непонятно, кого он имел в виду — Антона или себя.

На следующий день

Церемония открытия, вечер

Стадион гудел. Тысячи людей, флаги, огни, музыка — все смешалось в один огромный праздник, от которого закладывало уши и кружилась голова. Арсений стоял в колонне российской сборной, сжимая в руке маленький флажок, и смотрел на происходящее как сквозь стекло. Он был здесь. Реально здесь. На Олимпиаде. Мысль казалась нереальной. Еще вчера он думал только о дурацком пятне на форме, а сегодня — сегодня он часть этого огромного, красивого, безумного действа. Пятно, кстати, удалось замаскировать. Значок сборной, который крепился на грудь, оказался достаточно большим, чтобы прикрыть самый ужасный участок. Если не присматриваться, было не заметно. Арсений специально проверил в зеркале перед выходом, поворачивался так и эдак, ловил свет. Нормально. Почти нормально. Рядом стоял Сашка Морозов, орал что-то, махал флагом, улыбался во все тридцать два зуба. Его глаза блестели от восторга — для него это была первая Олимпиада, и он впитывал каждое мгновение. Саша Шульгин, с другой стороны, тоже светился — непривычно, но приятно. Даже Арсений, при всей своей нелюбви к массовым сборищам, чувствовал, как внутри разгорается что-то теплое. — Смотри! — заорал Сашка, тыча пальцем в небо. Там, в темноте, расцветали фейерверки. Огромные, разноцветные, они взрывались над стадионом, осыпались золотым дождем, заставляли толпу реветь от восторга. Красные, синие, зеленые — они раскрашивали ночное небо, отражались в тысячах глаз, делали этот момент волшебным. Арсений запрокинул голову, смотрел, как огни отражаются в темном небе. Красиво. Очень красиво. Даже у него, при всей его сдержанности, перехватило дыхание. И вдруг среди всего этого шума, среди тысяч голосов, он услышал свое имя. — Арсений! Он обернулся. Метрах в десяти, в соседней колонне — кажется, сноубордисты — кто-то отчаянно махал рукой. Высокий, светловолосый, в такой же белой форме, только без пятна. Антон. Он прыгал на месте, размахивал флагом и орал что-то неразборчивое. Его лицо было счастливым — таким счастливым, будто он только что выиграл золото. Волосы растрепались, щеки раскраснелись, глаза горели. — Арсений! Смотри! Фейерверки! Красиво, да? Арсений моргнул. Потом, сам не ожидая от себя, поднял руку и помахал в ответ. Совсем чуть-чуть. Просто чтобы тот заткнулся. Антон заметил. Его лицо расплылось в такой счастливой улыбке, будто ему сделали самый дорогой подарок в мире. — Я тебя нашел! — заорал он через толпу. — А ты говорил — не увидимся! Арсений отвернулся, пряча улыбку. Но краем глаза все равно видел, как Антон продолжает прыгать и махать, пока кто-то из своих — высокий парень со светлыми волосами — не дернул его за рукав и не заставил успокоиться. — Ты чего? — спросил Шу, заметив его странное поведение. — Ничего. — Кому махал? — Да так. Сноубордист один. Вчера сок на меня пролил. Друг присвистнул. На его лице отразилось удивление. — И ты с ним теперь здороваешься? — Он сам орет. — Странный. — Ага, — согласился Арсений. — Странный. Он снова посмотрел на небо. Фейерверки все еще взрывались, раскрашивая ночь в золото и серебро. Где-то вдалеке играл гимн, говорили речи, но Арсений почти не слышал. И на душе у него было... странно. Тепло, что ли. Давно он не чувствовал себя так. Давно не было этого дурацкого, детского ощущения, что все будет хорошо. Может, из-за фейерверков. Может, из-за того, что Олимпиада наконец началась. А может, из-за этого придурка, который орал его имя на весь стадион. Арсений не знал. Но внутри что-то определенно изменилось.

После церемонии

Автобус до Олимпийской деревни

Ночной автобус был забит под завязку. Спортсмены усталые, но счастливые, сидели на креслах, стояли в проходах, обсуждали церемонию, смеялись, фоткались. Кто-то уже заснул, привалившись к плечу соседа. Кто-то пил воду и растирал затекшие ноги. Воздух в автобусе был спертым, пахло потом, парфюмом и счастьем. Арсений стоял у окна, смотрел, как проплывают мимо огни города. Корейские вывески, неоновые огни, люди на улицах — все мелькало, сливалось в одну яркую ленту. Рядом Саша клевал носом, пытаясь не уснуть стоя. Его голова то опускалась на грудь, то резко вскидывалась. — Арсений! Этот голос он уже начал узнавать. Антон протолкался через толпу, возник перед ним как из ниоткуда — лохматый, раскрасневшийся, с флагом, который он так и не выпустил из рук. Глаза его блестели, на лбу выступила испарина. Он был таким живым, таким настоящим, что от него, казалось, исходило тепло. — Ты видел? Видел, какой салют? — затараторил он, размахивая руками. — А этот факел как зажигали, а? Я чуть не обделался от красоты! Никогда такого не видел! А эта девушка, которая пела, у нее голос — мурашки по коже! Шульгин приоткрыл один глаз, посмотрел на странного парня и снова закрыл, оставляя эту проблему своему другу. — Видел, — коротко ответил Арсений. — Классно, да? — Антон не унимался. — Я первый раз на открытии, у меня аж мурашки! Я думал, буду спокойным, а как началось — чуть не разревелся, честное слово. Слушай, а ты в какой корпус? Мы в третьем. А ты? — В четвертом. — Ахуеть, рядом! — Антон аж подпрыгнул от радости. — Это же здорово! А то я думал, мы в разных концах деревни, и вообще не увидимся, а тут — рядом! Можно будет в столовой вместе обедать, или тренироваться рядом, или... Он говорил и говорил, слова лились из него потоком. Арсений смотрел на него и не понимал. Почему этот человек так радуется? Они видели друг друга один раз в жизни, и тот раз закончился испорченной формой. С какой стати он ведет себя так, будто они друзья детства? — Ты чего такой веселый? — спросил Арсений, перебивая его монолог. — А чё грустить? — Антон искренне удивился. — Олимпиада! Мы на Олимпиаде, блин! Это же мечта! Мы с Димкой с детства об этом мечтали, тренировались, пахали — и вот оно! — Мечта, — повторил Арсений. — А ты чего такой кислый? — Антон наклонил голову, всматриваясь в его лицо. — Тебе не нравится? — Нравится. — Не похоже. Арсений вздохнул. Этот парень был невыносим. Он лез в душу, задавал вопросы, на которые не хотелось отвечать, и смотрел так, будто видел насквозь. — Я просто устал. Тренировки, перелет, акклиматизация. — А, понятно. — Антон кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то — то ли недоверие, то ли сомнение. — Ну ты держись! Там еще старты впереди, надо силы беречь! Он похлопал Арсения по плечу — легко, дружески, будто они были знакомы сто лет. — Ладно, я пойду, а то там Дима потерялся. — Антон оглянулся, ища глазами друга. — Еще увидимся! И он исчез так же внезапно, как появился, растворившись в толпе спортсменов. Шульгин снова открыл глаза. Посмотрел на Арсения, потом в ту сторону, куда ушел Антон. — Это тот самый? — Тот самый. — Коротко повторил Попов, едва заметно качая головой. — И часто он такой? — Похоже, всегда. Арсений отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — и почему-то он заметил, что уголки губ чуть приподняты. Он улыбался. Сам того не замечая.

Комната Антона, ночь

— Ну чё, нашел своего конькобежца? — Дима Журавлев валялся на кровати, листая ленту в телефоне. Экран освещал его лицо бледным светом. — Нашел. Дима отложил телефон, посмотрел на Антона с интересом. В темноте его глаза блестели, словно предвкушая что-то стоящее. — Слушай, Шаст, а тебе оно зачем? Ну пролил сок, извинился — и разошлись. Чего ты к нему лезешь? Антон задумался. Действительно, зачем? Он лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался сформулировать то, что чувствовал. В комнате было темно, только свет от уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисовал на стене полосы. Где-то за стеной гудел телевизор, слышались голоса. — Не знаю. — Антон потер лицо ладонями. — Просто... он интересный. — Чем? — Не такой, как все. Дима хмыкнул. Сел на кровати, поджав ноги и только коротко засмеялся, одаривая друга улыбкой. — Ну-ну. — Да нет, ты не понимаешь. — Антон повернулся к нему. В темноте его глаза тоже блестели — возбужденно, взволнованно. — Он какой-то... закрытый, что ли. Как будто ему ничего не надо. Никого не замечает, ни с кем не общается. Сидит один в углу, смотрит в окно. А глаза грустные. Очень грустные. — Может, он просто интроверт? — Дима пожал плечами. — Такие люди есть. Им не надо никого, они сами по себе. — Может. — Антон задумался. — Но мне кажется, там что-то еще. Какая-то боль. Я таких людей видел. У них глаза выдают. Дима посмотрел на него внимательно. Очень внимательно. — Ты прямо психолог, Шаст. — Я просто смотрю. — Антон снова уставился в потолок. — Он улыбнулся сегодня. Два раза. — Ого. — Дима присвистнул. — Ну тогда точно любовь. — Заткнись. Антон запустил в него подушкой, но Дима лишь уверенно увернулся и заржал. Подушка шлепнулась о стену и упала на пол, растолкав тапочки в разные стороны. — Ладно, ладно, молчу. — Дима поднял руки. — Но ты смотри, не увлекайся. Олимпиада всего две недели. А потом разъедетесь — и все. Антон молчал. Смотрел в потолок, на трещину, похожую на трассу. — Знаю, — сказал он тихо. — Но все равно. Снаружи, за окном, все еще гремел салют — где-то далеко, на стадионе, продолжался праздник. А здесь, в маленькой комнате Олимпийской деревни, начиналось что-то новое. Что-то, чему Антон пока не мог подобрать названия. Но чувствовал — это важно.