Ноль целых, ноль десятых

Олимпийская деревня, комната Арсения

День шестой, раннее утро

Телефон завибрировал на тумбочке в шесть утра. Арсений открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, не двигаясь. Сон ушел мгновенно — так всегда бывало перед стартами, организм сам выбрасывал его из объятий сна за час до будильника. Он потянулся к телефону, хотя уже знал, что там. Знал, потому что всю ночь, просыпаясь через каждые два часа, проверял экран. Новых сообщений не было. Он положил телефон обратно, сел на кровати, свесил ноги. Пол был холодным — корейское утро пробиралось сквозь стены даже с работающим отоплением. Шульгин на соседней кровати спал, разметавшись, его рука свисала с края, касаясь кончиками пальцев пола. Морозов, на удивление, тоже еще не проснулся — храпел тихо, подложив ладонь под щеку. Арсений осторожно встал. И тут же правую ногу пронзило — тупой, тяжелой болью, которая за ночь успела улечься, но теперь, при первом же движении, напомнила о себе с новой силой. Колено. Он замер на секунду, закусив губу, давая суставу привыкнуть к вертикальной нагрузке. Боль пульсировала где-то глубоко, внутри колена, растекалась теплой волной по голени, заставляла мышцы непроизвольно сжиматься. — Черт, — выдохнул он едва слышно. Сделал шаг. Еще один. Каждый шаг отдавался в колене глухим, ноющим эхом — как если бы внутри сустава что-то терлось о что-то, не имея нужной смазки. Он перенес вес на левую ногу и, прихрамывая, пошел в душ. До ванной было всего пять шагов, но они дались ему с трудом — правую ногу приходилось не столько ставить, сколько подволакивать, осторожно перенося на нее вес и тут же убирая, если боль становилась слишком острой. Горячая вода лилась по спине, разгоняя застывшую за ночь кровь. Арсений стоял, закрыв глаза, и пытался заставить себя не думать. Не думать о том, что сейчас шесть утра и на аллее за хоккейным кортом его никто не ждет. Не думать о вчерашнем сообщении — коротком, сухом, с припиской "если захочешь". Не думать о том, что "если" может оказаться "нет". Он намылил ногу, стараясь не касаться колена. Но даже легкое прикосновение пальцев к опухшей коже отозвалось тупой, разлитой болью — такой, от которой перехватывает дыхание и хочется сжать зубы так, чтобы они заскрипели. Кожа вокруг сустава была горячей на ощупь, натянутой, будто внутри скопилось что-то, чему не хватало места. Арс нехотя вспомнил слова врача: "Если будете форсировать — порвете". Пальцы сжались в кулак. Попов выключил воду, вытерся, посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале. Из тумана смотрел уставший парень с темными кругами под глазами и бледной кожей. Он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть ночную бессонницу, и вышел в комнату. Шульгин уже не спал. Сидел на кровати, опершись спиной о стену, и смотрел на Арсения. В его взгляде было то, что сложно было описать — смесь усталости, понимания и легкой тревоги. — Как колено? — спросил Шульгин, хотя ответ знал заранее. Слышал, как Арсений хромал в ванную, как замер у двери, как тихо выругался. — Нормально. — Врешь. — Немного вру, — признал Арсений, садясь на кровать. Он взял эластичный бинт, лежащий на тумбочке, и начал бинтовать. Каждое движение было отработанным, но сегодня даже привычный процесс давался с трудом. Пришлось выпрямить ногу, чтобы натянуть бинт, и колено отозвалось резкой вспышкой боли — такой, что Арсений зашипел сквозь зубы и на секунду замер, боясь пошевелиться. — Попов, — голос Шульгина стал жестче. — Покажи. — Сейчас. — Арсений сделал глубокий вдох, пережидая, пока боль схлынет, и продолжил бинтовать. Пальцы дрожали — то ли от напряжения, то ли от холода, то ли от того, что организм требовал: хватит, остановись, побереги себя. Вот только остановиться не мог. Не сейчас. Шульгин подошел, опустился на корточки рядом, молча взял бинт из рук Арсения и начал заново, плотнее, правильнее. Его пальцы работали быстро и уверенно — он делал это не в первый раз. В Сашиных глазах была тревога — не та, показная, которую он иногда включал для вида, а настоящая, глубокая. — И ты все равно выйдешь? — Выйду. — Даже если колено развалится? — Не развалится. — Ты не знаешь. — Знаю. — Арсений посмотрел на друга. — Я должен выйти. Не для того я сюда приехал, чтобы сидеть на скамейке из-за какой-то коленки. Саша смотрел на него долго. Потом покачал головой и усмехнулся — невесело, но с каким-то странным уважением. — Упрямый ты, Попов. Как баран. — Спасибо. — Не за что. — Шульгин поднялся, протянул руку. — Пошли. Завтрак пропустим. Арсений взялся за руку, и союзник потянул его вверх. При подъеме колено снова прострелило — остро, коротко, как удар ножом. Арсений не удержал тихого стона, и Шульгин, услышав, крепче сжал его локоть, принимая часть веса на себя. — Идти можешь? — спросил он, не отпуская. — Могу. — Арсений сделал шаг. Потом другой. Каждый шаг отдавался в колене глухим пульсом — боль была не острой, но изматывающей, фоновой, как зубная боль, которая не дает сосредоточиться ни на чем другом. Он переносил вес на левую ногу, правую почти волочил, стараясь не сгибать. — Мог бы, — поправил Шульгин. — Ладно, держись за меня. Они вышли в коридор. Арсений шел, опираясь на друга, и чувствовал, как бинт давит на опухший сустав. С каждым шагом боль становилась чуть отчетливее, будто колено просыпалось вместе с ним, набирало силу, обещая: сегодня я напомню о себе в полный голос.

Олимпийская деревня, столовая

День шестой, девять часов утра

В столовой было людно — спортсмены, тренеры, персонал, все спешили, переговаривались, смеялись, нервничали. Запах кофе смешивался с запахом омлета и тостов, где-то звенела посуда, кто-то громко обсуждал вчерашние результаты. Арсений сидел за столиком у окна, ковырял вилкой рис и смотрел на дверь. Колено под столом ныло ровно и монотонно — каждое движение, даже самое маленькое, отзывалось в суставе тупой, давящей болью. Попов сидел, выпрямив правую ногу, стараясь не сгибать ее даже под столом. Шульгин сидел напротив и делал вид, что не замечает. Он уже доел свой завтрак, допил чай и теперь просто ждал, поглядывая на часы. — Не придет, — сказал Шульгин тихо. Арсений дернулся, будто его ударили. Движение вышло резким, и колено отозвалось — короткая, острая вспышка боли, от которой он на секунду замер, боясь выдохнуть, имея возможность только зло смотреть в сторону своего друга. — Я не жду. — Ждешь. — Шульгин откинулся на спинку стула. — Ты смотришь на дверь каждые тридцать секунд. Я считал. — Зачем ты считал? — Чтобы потом сказать тебе, какой ты дурак. Арсений отложил вилку. Есть больше не хотелось — то ли от нервов, то ли от боли, которая начала разгоняться, становясь все более навязчивой. Казалось, каждое сердцебиение отдается в колене, каждая секунда добавляет градус к внутреннему напряжению. — Он сказал, что после стартов, — произнес он, глядя в окно. — Что ему важно. — Важно, — кивнул Шульгин. — Но сейчас он там, где должен быть. Как и ты. Ты бы хотел, чтобы он сейчас сидел здесь, а не готовился к своим стартам? Арсений молчал. — Вот и я о том же. — Шульгин поднялся, собрал подносы. — Пошли. Через час разминка. Надо разогреть колено, пока совсем не застыло. Они вышли из столовой. На улице было холодно, снег перестал падать, небо прояснилось, и вдалеке, над горами, показалось солнце — бледное, зимнее, но настоящее. Арсений остановился на секунду, поднял лицо к свету. Закрыл глаза. Вдохнул холодный воздух. — Шульга, — сказал он. — А? — А если он не придет? После стартов? Шульгин подошел, встал рядом. Помолчал. — Знаешь, что я тебе скажу? — Он повернулся к Арсению. — Ты сейчас не о том думаешь. Ты должен думать о льде. О поворотах. О том, как обойти корейца на четвертом круге. А ты думаешь о каком-то сноубордисте, который пролил на тебя сок. И я не видел тебя таким рассеянным никогда, поэтому, пожалуйста, соберись, Арс, ты достоин медали. Хотя бы ради колена. — Он не "какой-то". — Вот именно. — Шульгин усмехнулся. — Он не какой-то. Поэтому он придет. А если нет — значит, не судьба. Но это не важно сейчас. Важно то, что через час ты выходишь на лед. И если будешь думать о нем, а не о поворотах — упадешь. И колено твое ни при чем. Упадешь головой. Потому что голова сейчас — твое слабое место. Ты свихнулся. Арсений открыл глаза. Посмотрел на друга. — Ты прав. — Я всегда прав. — Шульгин хлопнул его по плечу. — Пошли. Разминаться. Иначе я скажу тренеру, что тебя нужно снимать со стартов. Они пошли по аллее к ледовой арене. Арсений старался идти ровно, не хромать, но каждый шаг правой ногой давался с трудом. Боль уже не была просто ноющей — она стала острой, режущей, когда нога сгибалась в колене. Приходилось почти не сгибать ее, идти жесткой походкой, перенося вес на левую. Шульгин шел рядом, чуть замедляя шаг, чтобы Арсений мог за ним поспевать, и молчал. Никто из них не говорил о том, что оба знали: колено держится на бинте и силе воли. И что после забега оно может не выдержать.

Ледовая арена, предстартовая разминка

День шестой, десять часов утра

Лед блестел под ярким светом прожекторов. Арсений стоял у бортика, делал растяжку, наблюдал за тем, как по льду скользят соперники. Корейцы — быстрые, агрессивные, они чувствовали себя на этом льду как дома. Канадцы — мощные, напористые, их техника была грубой, но эффективной. Китайцы — гибкие, неуловимые, они скользили почти бесшумно. Он знал каждого. Изучал годами. Смотрел записи, разбирал траектории, запоминал слабые места. Сегодня его соперники по забегу — кореец Ким Джэ Хван, китаец Ван Хао и канадец Марк Терри. Все — призеры этапов Кубка мира. Все — опасны. Колено ныло с новой силой. После десятиминутной разминки боль стала пульсирующей, острой — каждое движение, каждый наклон, даже простое стояние на двух ногах отзывалось в суставе. Бинт держал плотно, но он уже не спасал — он только не давал колену согнуться под неестественным углом, но от самой боли защитить не мог. Арсений попробовал сделать несколько легких выпадов, разогревая мышцы вокруг сустава. Первый выпад — левой ногой — прошел нормально. Второй — правой. Он перенес вес на больную ногу, согнул колено, и его будто ударили током. Боль вспыхнула с внутренней стороны колена, прокатилась вверх по бедру, вниз по голени, заставила мышцы судорожно сжаться. Он зашипел, выпрямился, хватаясь за бортик, чтобы не упасть. — Попов! — Шульгин подъехал мгновенно, схватил за локоть. — Что? — Ничего, — выдавил Арсений, чувствуя, как лицо покрывается холодным потом. — Ногу свело. — Врешь. — Не вру. — Арсений выпрямился, глубоко дыша, пережидая, пока боль схлынет до терпимого уровня. — Все нормально. Шульгин смотрел на него с таким выражением, будто хотел сказать что-то резкое, но сдержался. Он видел, как побелели костяшки пальцев, которыми Арсений вцепился в бортик. Видел, как дрожит правый конек на льду, как Арсений стоит, перенеся вес на левую ногу. Видел, как под бинтом пульсирует опухшее колено. — Слушай меня, — Шульгин наклонился ближе, понизил голос. — Второй поворот — самый опасный. Ким на нем обычно ускоряется, пытается вырваться вперед. Не лезь за ним, если не уверен. Лучше держись за Ваном, он стабильнее. Терри будет толкаться, это его стиль, но на предварительном он не станет рисковать дисквалификацией. Твоя задача — просто выйти в следующий круг. Без подвигов. Без резких движений. Понял? — Понял. — Если почувствуешь, что колено не держит — сходи. Лучше сойти сейчас, чем порвать связки. Олимпиада бывает раз в четыре года, но нога у тебя одна. — Две, — поправил Арсений. — Одна правая. И она уже на пределе. Арсений посмотрел на друга. В глазах Шульгина была тревога — настоящая, глубокая, та, которую он обычно прятал за насмешками. — Не сойду, — сказал Арсений. — Я не для того сюда приехал. — Я знал, что ты это скажешь. — Шульгин вздохнул. — Просто будь осторожен. Пожалуйста. — Постараюсь. Шульгин хлопнул его по плечу и отъехал на свою стартовую позицию. Арсений остался один. Он посмотрел на лед — идеально ровный, холодный, ждущий. На трибунах уже собирались зрители — пока немного, только для предварительных забегов, но их голоса эхом разносились по арене, создавая тот особый шум, который невозможно спутать ни с чем. Шум Олимпиады. Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Боль в колене пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе с каждым ударом. Он попытался отключить ее, как учил себя делать годами — представить, что ноги нет, что боль — это просто сигнал, на который можно не обращать внимания. Не получалось. Боль была слишком сильной. Она жила в нем, дышала вместе с ним, становилась частью его. Не фоном — главной темой. И вдруг — неожиданно, ни с того ни с сего — перед глазами возникло лицо Антона. Улыбающееся, с ямочками на щеках, с шапкой с помпоном, качающимся из стороны в сторону. И голос: "Ты не машина, ты человек". Арсений открыл глаза. — На старт! — объявил судья. Он подъехал к линии. Поставил коньки. Правый конек коснулся льда, и колено отозвалось — резко, остро, будто кто-то вонзил иглу прямо в сустав. Он стиснул зубы, перенес вес на левую ногу, стараясь не нагружать правую. Опустил руку на лед. Сердце колотилось где-то в горле. Колено пульсировало огнем. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. "Ты человек", — сказал кто-то внутри. Он сжал пальцы на льду, чувствуя холод даже сквозь перчатку. — Внимание! Марш!

Ледовая арена, предварительный забег

День шестой, десять тридцать утра

Старт вышел чистым. Арсений рванул вперед, занимая вторую позицию — за китайцем Ваном, как и советовал Шульгин. Первый толчок правой ногой отдался в колене такой острой болью, что на секунду потемнело в глазах. Но он не сбавил скорость. Нельзя. Не сейчас. Кореец Ким рванул сразу в лидеры, пытаясь с первых метров диктовать темп, но Арсений не повелся. Он знал эту тактику: Ким любил сжигать соперников на старте, заставлять их тратить силы в погоне, а потом уходить в отрыв. Но сегодня Арсению не нужно было быть первым. Нужно было быть в тройке. Первый поворот — он прошел чисто, держась за спиной китайца. Коньки вгрызались в лед, тело работало на автомате, дыхание ровное. Колено держало. Пока держало. Но каждое движение правой ногой давалось через боль — такую, от которой хотелось кричать, но он стискивал зубы и ехал дальше. Второй поворот. Ким ускорился, пытаясь оторваться. Ван рванул за ним, и Арсений пошел следом, чувствуя, как на прямой нарастает скорость. Ветер свистел в ушах, лед летел под ногами. Канадец Терри сзади давил, пытался обойти по внутренней, но Арсений не давал — закрывал траекторию, заставлял соперника сбросить скорость. На третьем круге боль стала невыносимой. Каждый толчок правой ногой превращался в пытку. Колено горело — не метафорически, а буквально: казалось, внутри сустава что-то плавится, раскаляется добела, и каждое движение заставляет этот огонь разгораться все сильнее. Арсений чувствовал, как бинт давит на опухшую кожу, как под ним пульсирует кровь, как сустав начинает поддаваться — чуть-чуть, на миллиметр, но этого достаточно, чтобы боль стала острее. Он стиснул зубы так, что заныла челюсть. Вкус крови появился во рту — он прокусил губу, сам не заметив. Четвертый круг. Колено начало подкашиваться. Не просто болеть — подкашиваться. Арсений чувствовал, что сустав перестает держать форму, что каждый следующий толчок может стать последним. Он почти не нагружал правую ногу, перенося вес на левую, но это замедляло его. Терри сзади приближался, Ван уходил вперед, Ким уже был недосягаем. Последний поворот. Арсений вошел в него, понимая, что сейчас решится все. Если он пройдет чисто — будет третьим. Если нет — вылетит. Колено дернулось, когда он перенес вес для поворота. Боль вспыхнула с новой силой — такой, что он на секунду потерял ориентацию в пространстве. Лед, трибуны, соперники — все смешалось в одно белое пятно. Но он удержался. Последний толчок — правой ногой, сквозь боль, сквозь "не могу", сквозь пульсирующий огонь в колене. Он вложил в этот толчок все, что у него было. Всю злость. Всю боль. Всю надежду. Финиш. Третье место. Он проехал по инерции до бортика, и тут же нога подломилась. Не отказала — подломилась. Колено сложилось под ним, как бумажное, и он рухнул на лед, не успев даже выставить руки. Удар был жестким — бедром, боком, плечом. Лед обжег щеку сквозь шлем, в ушах зазвенело. — Попов! Голос Шульгина в унисон с тренером пробился сквозь шум и звон. Арсений лежал, глядя в яркий потолок арены, и не мог пошевелиться. Боль в колене была такой, что он не мог дышать. Не то чтобы не хотел — не мог. Каждый вдох отдавался в суставе новой вспышкой, каждое движение — даже попытка пошевелить пальцами — заставляла мышцы сводить судорогой. — Попов! — Шульгин был уже рядом, опустился на колени (на здоровые, Арсений отметил краем сознания), схватил за плечи. — Ты меня слышишь? Арсений попытался кивнуть. Вместо этого из горла вырвался сдавленный стон — он не смог его сдержать. Боль была везде: в колене, в бедре, в спине, куда пришелся удар. Но главное — в колене. Казалось, сустав наполнился битым стеклом, и каждое движение заставляло осколки врезаться в мышцы, в связки, в кость. — Нога, — выдавил он. — Нога… Шульгин перевел взгляд на правую ногу. Конек смотрел в сторону под неестественным углом — не потому, что что-то сломалось, а потому, что Арсений не мог ее контролировать. Мышцы отказывались слушаться, колено распухло за эти секунды так, что бинт, казалось, вот-вот лопнет. — Сейчас, сейчас, — Шульгин говорил быстро, ровно, но Арсений слышал в его голосе панику. — Сейчас помогу. Он подсунул руку под плечо Арсению, приподнял. Арсений закричал — негромко, сквозь зубы, но Шульгин услышал и замер. — Не могу, — прошептал Арсений. — Не могу, блять. Больно. — Я знаю. — Шульгин перехватил его по-другому, поддерживая под спину. — Я держу. Давай, вставай. Арсений попробовал опереться на левую ногу. Получилось. Правую он просто волочил. Шульгин держал его за пояс, принимая почти весь вес на себя, и они двинулись к выходу со льда. Каждый шаг отдавался в колене Арсения новой волной боли. Он уже не сдерживал стонов — они вырывались сами, глухие, сдавленные, как у зверя, попавшего в капкан. Лицо его было белым, как лед под ногами, губы посерели, на лбу выступила холодная испарина. — Не смотри по сторонам, — шепнул Шульгин. — Смотри на меня. Только на меня. Арсений поднял глаза. Шульгин был близко — его лицо, обычно насмешливое, сейчас было сосредоточенным и напряженным. Он тащил Арсения к выходу, не обращая внимания на то, что на них смотрят — тренеры, соперники, зрители. Ему было все равно. У бортика их уже ждали. Тренер, врач, кто-то из персонала. Врач опустился на корточки, осторожно коснулся колена. Арсений зашипел и дернулся, пытаясь отодвинуться. — Не трогайте, — выдавил он. — Не надо. — Нужно, — твердо сказал врач. — Нужно снять конек и посмотреть, что там. — Не здесь, — вмешался Шульгин. — В раздевалке. Он сам не дойдет. Врач кивнул. Кто-то принес инвалидное кресло — широкое, неудобное, предназначенное для таких случаев. Арсений хотел отказаться, но попытка сделать шаг правой ногой закончилась тем, что он едва не рухнул снова. Шульгин поймал его, усадил в кресло, и Арсений не стал сопротивляться. — Вези, — сказал Шульгин врачу. — Я рядом.

Ледовая арена, раздевалка

День шестой, одиннадцать часов утра

В раздевалке было тихо. Все разошлись — кто на трибуны, кто на разминку, кто в номера. Остались только Арсений, Шульгин и врач. Снять конек было пыткой. Врач действовал осторожно, но каждое движение отзывалось в колене такой болью, что Арсений вцепился в край скамейки побелевшими пальцами и смотрел в потолок, пытаясь не потерять сознание. Шульгин стоял рядом, положив руку ему на плечо, и молчал. Когда конек наконец сняли, врач разрезал бинт ножницами. Бинт был мокрым — от пота и от того, что под ним скопилась жидкость. Колено было огромным — раза в полтора больше нормального, горячим на ощупь, кожа на нем блестела, натянутая, готовая лопнуть. — Связки, — сказал врач, ощупывая сустав. Арсений застонал, закусив губу так, что выступила кровь. — Сильное растяжение, возможно, частичный надрыв. Нужно МРТ. — Я послезавтра выхожу, — сказал Арсений. Голос его был чужим — хриплым, срывающимся. Врач посмотрел на него. В его взгляде не было злости — только усталое понимание. — Вы никуда не выходите. Я запрещаю. — Я выхожу. Саш, донеси это, переведи. Мне насрать на какой язык, я буду выступать. Существуют препараты, которые разрешены. Хер я отсюда уеду просто так. — Вы не сможете стоять на коньках. Не то что бежать. — Я выйду. — Попов, — вмешался Шульгин. Голос его был жестким, как лед. — Посмотри на себя. Ты не можешь стоять на ноге. Как ты собрался бежать? Арсений опустил глаза. Колено было страшным — сине-багровым, распухшим, с проступающими под кожей кровоподтеками. Он попробовал пошевелить ногой — и замер, пережидая волну боли. — Я должен, — сказал он. — Я не для того… — Ты для того сюда приехал, чтобы победить, — перебил Шульгин. — А не чтобы стать инвалидом. Если выйдешь завтра — порвешь связки окончательно. И тогда о спорте можно забыть на год. Ты этого хочешь? Арсений молчал. — Ты этого хочешь? — повторил Шульгин, наклоняясь ближе. — Нет. — Тогда снимаемся. — Нет. Делайте все, что угодно, но послезавтра я выхожу на лед, даже если меня потом вынесут отсюда. — Попов… — Я сказал нет! — Арсений ударил кулаком по скамейке. Боль от удара прокатилась по руке, но он даже не заметил. — Я не снимаюсь. Я буду бежать. — Дайте ему время, — тихо сказал врач. — Пусть остынет. Колено нужно охладить и зафиксировать. Решение — завтра утром. Но я скажу как врач: если он выйдет на лед с таким коленом, он его убьет. Шульгин кивнул. Врач вышел, оставив их вдвоем. Шульгин сел рядом с Арсением на скамейку, взял пакет со льдом, приложил к колену. Арсений вздрогнул, но не отстранился. Холод обжег, потом боль начала понемногу отступать, превращаясь в глухое, тупое нытье. — Зачем? — спросил Шульгин тихо. — Что? — Зачем ты это делаешь? Рискуешь карьерой. Здоровьем. Всем. Из-за чего? Из-за какого-то забега, который можно пропустить? Арсений смотрел в потолок. Глаза его были сухими, но в них было что-то, чего Шульгин не видел давно — может быть, никогда. — Он сказал, что я человек, — произнес Арсений. — Не машина. Я думал об этом сегодня, когда бежал. О том, что я чувствую. Когда лечу по льду. Когда обгоняю. Когда побеждаю. — И что? — Я чувствую боль. Я чувствую страх. Я чувствую, что хочу выиграть. Не потому, что должен. А потому, что хочу. Для себя. — Он помолчал. — И для него тоже. Немного. Чтобы он знал, что я… что я могу. Что я не жду чуда, что я делаю все, что в моих силах. Шульгин смотрел на друга и не узнавал его. Этот человек, который всегда держал все в себе, который никогда не говорил о чувствах, который на любую боль отвечал "нормально", — он сидел сейчас, с разбитым коленом, и говорил о каком-то сноубордисте, который научил его чувствовать. — Ты влип, Попов, — сказал Шульгин, но в голосе не было насмешки. — Знаю. — Сильно? — Кажется, очень. Шульгин вздохнул, встал, достал из шкафчика новый эластичный бинт и обезболивающую мазь. — Давай перебинтую. Твой уже никуда не годится. Он опустился на корточки перед Арсением и начал аккуратно накладывать бинт. Движения были осторожными, почти нежными — не такими, как обычно. Шульгин вообще умел быть разным: жестким на льду, насмешливым в раздевалке, но сейчас, в эту минуту, он был просто другом. Тем, кто не задает лишних вопросов и не лезет с советами. Тем, кто просто рядом. — Шульга, — сказал Арсений. — М-м? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Шульгин поднял голову. Посмотрел на Арсения снизу вверх. Усмехнулся. — Сентиментальный стал, Попов. Это все твой сноубордист виноват. — Наверное. — Тогда пусть будет виноват. — Шульгин закончил бинтовать, хлопнул по здоровому колену, поднялся. — Если он сделал из тебя человека, может, не все так плохо. Арсений улыбнулся. Устало, но искренне. — Пошли, — сказал Шульгин, протягивая руку. — Надо забрать препараты и сказать тренеру, что ты упертый баран. Арсений взялся за руку. Шульгин потянул его вверх, и на этот раз колено не подвело — может быть, потому что Арсений не нагружал его, может быть, потому что боль наконец начала отпускать. Они вышли из раздевалки и медленно пошли по коридору. Арсений опирался на Шульгина, но уже не так сильно, как утром. В конце коридора их ждал тренер. Он посмотрел на Арсения, перевел взгляд на его ногу, потом на Шульгина. — Ну? — спросил он. — Третье место, — ответил Шульгин. — Я видел. — Тренер помолчал. — Колено? — Растяжение. Врач сказал, возможно, частичный надрыв. Нужно МРТ. — Послезавтра четвертьфинал. Если пройдешь, то сразу полуфинал. — Тренер посмотрел на Арсения. — Ты выходишь? Арсений встретил его взгляд. В глазах тренера была усталость — он видел такое сотни раз, знал, что спорить бесполезно, но все равно надеялся на благоразумие. — Выхожу, — сказал Арсений. Тренер вздохнул. Долго, тяжело, как человек, который проиграл битву, которую даже не начинал. — Тогда иди отдыхай. Завтра отдыхаешь. Если колено будет болеть сильнее — скажешь. Снимемся. — Не снимусь. — Я тренер, я решаю. — Я спортсмен, я выхожу на лед. Тренер смотрел на него долго. Потом покачал головой. — Упрямый ты, Попов. Как баран. — Спасибо. — Не за что. — Тренер развернулся и ушел, в последний раз окинув спортсмена, которому ему еще придется лечить, а после и везти домой. Шульгин выдохнул. — Повезло, что он не стал спорить. — Он знает, что я все равно выйду. — Знает, — согласился Шульгин. — Поэтому и не спорит. Бесполезно. Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось выше, снег искрился под лучами, и воздух был холодным, чистым, почти прозрачным. Арсений остановился, посмотрел на горы. Где-то там, на склонах, завтра будут тренироваться сноубордисты. И один из них — тот, с дурацкой улыбкой и добрыми глазами — выйдет на свою трассу. А он, Арсений, выйдет на лед. С больным коленом, с опухшим суставом, с риском порвать связки окончательно.

Олимпийская деревня, комната Антона

День шестой, вечер

Антон лежал на кровати, смотрел в телефон и не верил своим глазам. Он искал результаты предварительных забегов по шорт-треку с того момента, как вернулся с трассы. Заходил на сайт, обновлял страницу, снова заходил. Дима уже устал делать вид, что читает книгу, и просто смотрел на друга с усмешкой. — Нашел? — спросил Дима, когда Антон вдруг замер, уставившись в экран. — Нашел. — И? — Третье место. Прошел. — Ну вот, а ты переживал. — Дима отложил книгу. — Что там с коленом? Не написал? Антон покачал головой. — Он не ответил на мое вчерашнее. Не написал ничего. — Может, занят был. Или обиделся. — Думаешь? — Не знаю. — Дима пожал плечами. — Ты ему написал, что не придешь. Не знаю, как он, а я бы на его месте обиделся. — Но ты мне сам сказал, так сделать, да и я все объяснил. И что мне теперь делать? — спросил он тихо, словно зная, что Дима обязательно поможет — Ждать. Он прошел в следующий круг. У него послезавтра четвертьфинал. Потом — если повезет — полуфинал. Не лезь сейчас. Дай ему сосредоточиться. Ты же спортсмен, ты знаешь, что такое настрой перед стартами. Не сбивай его. Антон снова посмотрел на телефон. На результаты. На третье место. На имя Арсения Попова, напечатанное черным по белому на официальном сайте Олимпиады. — Прошел, — прошептал он одними губами. — Молодец. Он выключил телефон, положил на тумбочку, рядом с керамическим зайцем. Потом лег, закрыл глаза и попытался заснуть. Не получалось. Перед глазами стоял лед. И на этом льду — человек, который бежал быстрее всех, несмотря на боль в колене. Который не сдавался. Который был настоящим. — Послезавтра, — сказал Антон в темноте. — Послезавтра я буду за тебя болеть. Даже если ты не знаешь. В соседней кровати Дима сделал вид, что не слышит. А за окном все так же падал снег. Белый, тихий, бесконечный.

Олимпийская деревня, комната конькобежцев

День шестой, поздний вечер

Арсений лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как дышит Шульгин. Морозов спал, укрывшись с головой, и только тихий свист выдавал его присутствие. Колено болело. Лед, который он держал почти час, помог, но боль не ушла полностью — она сидела глубоко, в самом суставе, и пульсировала в такт сердцу. Казалось, каждое биение отдается в колене, напоминая: я здесь, я никуда не делось. Он достал телефон. Посмотрел на сообщение от Антона — вчерашнее, сухое, чужое. Потом открыл результаты сноуборда. Антон Шастун — шестое место в квалификации. Не идеально, но прошел. Завтра у него старты. Он набрал сообщение. Стер. Набрал снова. Стер. Что он мог написать? "Поздравляю"? "Удачи"? "Я думал о тебе сегодня на льду, когда мое колено разваливалось, и почему-то это помогало не упасть"? Все это казалось либо слишком мало, либо слишком много. Он положил телефон обратно. Повернулся на бок, поджал больную ногу, стараясь не нагружать колено. Даже это движение отозвалось тупой, ноющей болью. "Ты человек", — сказал кто-то внутри. И впервые за долгое время Арсений поверил в это. Поверил, что он может быть не только спортсменом, не только машиной для бега по льду, но и кем-то еще. Тем, кто чувствует. Тем, кто ждет. Тем, кто надеется. Послезавтра он выйдет на лед. С больным коленом, с риском все потерять. Но он выйдет. Потому что должен. Потому что хочет. Потому что там, на трибунах, может быть, никто не смотрит, но где-то далеко, в другом корпусе, человек с дурацкой улыбкой думает о нем. И этого достаточно.

Олимпийская деревня, комната Антона

День шестой, поздний вечер

Антон сидел на кровати, обхватив руками колени, и смотрел на керамического зайца. Заяц стоял на тумбочке, смешной, с длинными ушами, и смотрел на него круглыми глазами. — Шастун, спи, — сказал Дима из-под одеяла. — Не могу. — Можешь. Закрой глаза и представь, что ты на трассе. Что ветер в лицо, что доска летит, что ты свободен. И спи. Антон усмехнулся. Лег, закрыл глаза. Представил трассу. Склон, снег, скорость. Ветер в лицо, доска под ногами, сердце колотится. И рядом — никто. Только он и скорость. Но вместо трассы перед глазами возник лед. И на льду — человек в форме, который бежит быстрее всех. Несмотря на боль. Несмотря на все. За окном падал снег. Белый, тихий, бесконечный. Он укутывал Олимпийскую деревню, стирал границы между корпусами, между странами, между людьми. И где-то там, в белой тишине, двое — один со льда, другой со склона — лежали в своих комнатах и думали друг о друге. Завтра были новые старты. Но сегодня была просто тишина. И надежда. И чувство, которое не имело названия, но от которого внутри становилось тепло. Даже когда за окном минус десять.