Ноль целых, ноль десятых

Олимпийская деревня, территория комплекса

День пятый, раннее утро

Арсений вышел на улицу, когда небо только начинало светлеть. Воздух был холодным и чистым — такой бывает только ранним утром, до того, как сотни спортсменов заполнят территорию деревни своим дыханием, смехом и бесконечными разговорами. Серый рассвет разливался над горами, обещая ясный день, и снег, выпавший вчера в Сеуле, здесь тоже лежал тонким слоем — на крышах корпусов, на дорожках, ведущих к тренировочным зонам. Арсений постоял минуту, вдыхая холод. Вчерашний день все еще жил внутри — огни Сеула, снег на перилах смотровой площадки, и этот парень, который говорил без остановки и умудрялся быть при этом не раздражающим, а… теплым. Антон. Имя уже не казалось чужим. Оно всплывало в голове само собой, без усилий, и каждый раз за ним тянулся шлейф воспоминаний: как Антон примерял дурацкие шапки в магазине, как тащил его к уличному музыканту, как стоял на смотровой площадке и говорил про то, что с ним не одиноко. Арсений поймал себя на том, что улыбается. Один, посреди пустой аллеи, в пять пятьдесят утра — улыбается, вспоминая чужую дурашливость. — Соберись, — сказал он себе тихо, едва заметно встряхивая руками, словно сгоняя лишние мысли. — Ты на Олимпиаде. Он попрыгал на месте, разминаясь. Сегодня была запланирована легкая кардиотренировка — никакого льда, никаких взрывных нагрузок. Пока что. Просто бег. Круги по территории Олимпийской деревни, чтобы разогнать кровь, проветрить голову и подготовить тело к завтрашним стартам. Арс натянул капюшон толстовки, воткнул наушники и нажал play. Тяжелый бас ударил в уши, отрезая внешний мир. Арсений выдохнул и побежал. Первые сто метров всегда были самыми трудными — тело просыпалось нехотя, мышцы ныли, легкие требовали времени, чтобы войти в ритм. Но он знал это состояние, привык к нему. Надо просто перетерпеть, и через пару километров придет то самое чувство — когда бежишь и не думаешь, когда ноги несут сами, когда музыка и движение сливаются в один поток. Он бежал по главной аллее, огибая корпуса, где еще спали спортсмены из других сборных. Где-то слева мелькнула арена для керлинга, справа — хоккейный корт. Дорожка сворачивала к жилым зонам, потом снова выходила на открытое пространство. Арсений прибавил темп. В наушниках играло что-то агрессивное, ритмичное, под что хотелось рвать жилы. Он бежал и думал о завтрашнем дне — первых забегах. О том, как важно не перегореть, не выложиться раньше времени, сохранить силы на главные старты. О том, что соперники сильные, а лед здесь чужой, необкатанный. О том, что Сашка Морозов, его сосед по комнате, сегодня на тренировке будет злым — значит, завтра будет рвать. Он прокручивал в голове схему завтрашнего забега. Старт, первый поворот, выход на прямую, второй поворот — самый сложный, там можно либо выиграть секунду, либо потерять все. Надо держаться близко к лидерам, но не ввязываться в борьбу раньше времени. Предварительные забеги — это не финал, здесь главное — попасть в число участников, а не сжечь все силы. Мысли текли в ритм с музыкой, и Арсений почти медитировал на бегу. Поэтому он не сразу заметил, что за ним кто-то наблюдает.

Олимпийская деревня, корпус сноубордистов

То же утро

Антон проснулся от того, что в коридоре кто-то громко разговаривал на корейском. Он полежал минуту, глядя в потолок и прислушиваясь. Голоса затихли. Дима на соседней кровати спал — ровно, спокойно, без храпа. У него была странная суперспособность засыпать мгновенно и спать как убитый в любых условиях. Антон завидовал. Сам он ворочался полночи, прокручивая в голове вчерашний день — Сеул, огни, снег, и этого парня с усталыми глазами, который вдруг оказался совсем не таким усталым, когда смеялся. Он думал о том, как Арсений смотрел на него в сувенирной лавке — удивленно, но не отстраненно, будто тоже что-то почувствовал. Как они стояли на смотровой площадке, и Арсений сказал: "Мне тоже", в ответ на его дурацкое признание про то, что не одиноко. Как он улыбнулся, когда Антон начал петь. Редкая улыбка, будто он вообще не привык улыбаться, и это делало ее еще ценнее. Антон поймал себя на мысли, что хочет видеть эту улыбку снова. И снова. И каждый день. — Ты чего не спишь? — раздался сонный голос Димы. Антон вздрогнул, повернул голову. Дима смотрел на него сквозь полуприкрытые веки. — Да так, — ответил Антон. — Не спится. — Из-за того парня? — Дима уже просыпался, садился на кровати, тер лицо. — Арсения? — С чего ты взял? — С того, что ты вчера весь вечер смотрел в телефон и улыбался как дурак. А сегодня вскочил ни свет ни заря. Думаешь, я не вижу? Антон промолчал. Дима ждал, не торопил. Он вообще никогда не торопил — это в нем было ценным. — Я его утром увидел, — сказал Антон наконец. — В окно. Он бегает здесь по утрам. И я… не знаю. Хочется подойти. Поговорить. А что говорить — не знаю. — А вчера вы в Сеуле о чем говорили? — Да ни о чем. Просто гуляли. По улицам, по магазинам, на смотровую площадку ходили. Он… с ним тихо, понимаешь? Я обычно от людей устаю. Даже от близких. А от него нет. Хотя люди должны уставать от меня, но даже тут все сложно, Журавль, в общем, ты понял. Дима хмыкнул: — Это хороший знак. — Какой? — Такой. Значит, не просто так. Антон сел на кровати, свесил ноги. Пол был холодным — система отопления работала, но корейская зима все равно пробиралась сквозь стены. — Дим, а у тебя так было? — спросил он тихо. — Чтобы из-за человека все внутри переворачивалось? Дима подумал. У него была девушка, и Антон помнил, как Дима уходил с тренировок пораньше, чтобы успеть на созвон, как смотрел в телефон и улыбался. — Было, — сказал Дима. — И есть. Только с годами это… ну, не то чтобы утихает, но становится другим. Спокойнее, что ли. А сначала — да. Лихорадит так, что ни есть, ни спать. — И что делать? — Не знаю. Я вот просто решил не смешивать. Но тебе пока рано, — Дима усмехнулся. — У тебя Олимпиада. — А если это мешает? — Мешает? — Я сегодня на трассу выйду и буду думать о нем, а не о поворотах. Это мешает. Дима посмотрел на него внимательно: — Ты серьезно? — Серьезнее некуда. Дима встал, подошел к окну, посмотрел на улицу. Там уже светало, горы рисовались на фоне неба темными силуэтами. — Знаешь, Шастун, — сказал он не оборачиваясь. — Я тебя давно знаю. Ты всегда был тем, кто прет вперед, не думая. И это работало. А тут ты вдруг задумался. Это, наверное, взросление. Но взросление взрослением, а спорт — он не ждет. Если ты сейчас размагнитишься, потом будешь жалеть. И его, кстати, тоже можешь потерять. Потому что если ты провалишь старты из-за него — ты сам себя не простишь. И его, скорее всего, тоже. Антон молчал, глядя в пол. — Иди, — сказал Дима. — Поговори с ним. А потом решай. — Сейчас? Шесть утра? — А когда еще? Вечером у тебя мысли разбегутся. Иди. Антон посмотрел на часы. Полшестого. Арсений уже, наверное, добежал очередной круг и заходил на следующий. Он встал, натянул куртку прямо на футболку, сунул ноги в кроссовки. — Я быстро. — Угу, — Дима уже залезал обратно под одеяло. — Расскажешь потом.

Олимпийская деревня, аллея за хоккейным кортом

Двадцать минут спустя

Арсений сделал уже третий круг. Тело работало как часы — дыхание ровное, пульс в нужной зоне, мышцы разогрелись и слушались без вопросов. Он бежал и почти не думал, только отмечал краем сознания знакомые ориентиры: вот корпус фигуристов, вот столовая, вот зона отдыха с лавочками. На одном из поворотов он заметил вдалеке одинокую фигуру. Кто-то стоял у края дорожки, прямо на его пути. Арсений прищурился, пытаясь разглядеть, но солнце только начинало подниматься и слепило глаза. Он решил не обращать внимания — мало ли зевак по утрам шатается. Когда он приблизился метров на двадцать, фигура вдруг сделала шаг вперед. И Арсений узнал его. Сердце дернулось — глупо, не вовремя, но дернулось. Сбился ритм, дыхание на секунду перехватило. Он никогда не думал, что просто вид человека может так действовать. Антон стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел прямо на него. Без улыбки, без обычной дурашливости — серьезно, даже немного напряженно. На плечах и шапке блестели снежинки — видимо, стоял здесь уже какое-то время. Арсений выдернул наушник на бегу, сбавил темп и остановился в паре метров от него. — Ты? — выдохнул он, пытаясь отдышаться не столько от бега, сколько от неожиданности. — Ты чего здесь? — Привет, — сказал Антон. Голос у него был тише обычного, без привычной громкости. — Не хотел тебя пугать. Увидел из окна, что ты бежишь. Решил выйти. Поговорить. Арсений моргнул, вытирая пот со лба рукавом. Сердце все еще колотилось — уже не от бега. — Поговорить? Сейчас? — Я не отниму много времени. Просто… — Антон запнулся, подбирая слова. — Вчера было хорошо. В Сеуле. Я хотел сказать спасибо. За компанию. Арсений смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Антон стоял перед ним — без своей обычной брони из дурацких шуток и вечного движения. Просто стоял и говорил то, что чувствовал. Это было неожиданно и… трогательно. И немного пугающе своей искренностью. — Тебе спасибо, — ответил Арсений. — Я давно так не гулял. Просто так. — А ты всегда не просто так? — Обычно — да. Тренировки, сборы, старты. Если гуляю — значит, с тренером и с секундомером. Или с мыслями о них. Антон усмехнулся, но как-то грустно: — Понимаю. У нас так же. Только вместо секундомера — скорость на трассе. И риск сломать шею. — Ты ломал? — Пару раз. Ребра, ключица. В прошлом году вот, — он потер правое плечо. — До сих пор иногда ноет перед дождем. Они помолчали. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались голоса — просыпалась Олимпийская деревня. Мимо пробежал кто-то из лыжников, мельком глянул на них и умчался дальше. Начал падать снег — редкие крупные хлопья, красивые. — Слушай, — сказал Антон, глядя куда-то в сторону, на горы. — Я завтра тоже могу выйти. Ну, побегать. Если ты не против. Я понимаю, что я, наверное, достаю тебя своими разговорами, но я буду молчать. Честно. Просто рядом. Мне нужно… подумать о своем. А с тобой почему-то думается легче. Странно, да? Он перевел взгляд на Арсения, и в глазах у него было что-то такое открытое, беззащитное, что у Арсения перехватило дыхание. Он не привык к такой открытости. В его мире все было через силу, через контроль, через "не показывай слабость". А Антон стоял и показывал. Просто так. Без страха. — Не странно, — сказал он тихо. — Я понимаю. — Правда? — Правда. Антон выдохнул — будто боялся, что ему откажут. На его лице появилась та самая редкая улыбка, которую Арсений уже успел запомнить. — Тогда завтра в шесть? Здесь? — Здесь, — кивнул Арсений. — Форму бери. И воду. — А кофе? — вдруг спросил Антон, и в голосе снова проскользнули знакомые веселые нотки. — После можно? — После — можно. — Договорились. — Антон уже не сдерживал улыбку. — Тогда я побежал. Ну, в смысле, пойду. А ты беги дальше. Не буду мешать. Удачи сегодня на тренировке. Чтоб лед слушался. — Спасибо. Тебе тоже. Чтоб трасса не подвела. Антон махнул рукой и исчез за поворотом. Арсений постоял секунду, глядя ему вслед. Снег падал на ресницы, таял. Внутри было тепло, хотя на улице было минус десять. Потом он надел наушник и побежал дальше. Музыка играла, но мысли были уже не о льде. Они были о завтрашнем утре. О том, что впервые за долгое время ему есть кого ждать.

Ледовая арена, утренняя тренировка

Девять часов утра

Лед был жестким, быстрым — Арсений чувствовал это каждым движением конька. Хороший лед. Злой. То, что надо перед стартами. Он наматывал круги, отрабатывая выходы из поворотов. Тело слушалось, дыхание было ровным, но в голове… в голове было неспокойно. Он поймал себя на том, что думает об Антоне. О том, как тот стоял утром на дорожке, засунув руки в карманы, и говорил про то, что с ним думается легче. О том, как смотрел — прямо, без защиты. О том, что завтра в шесть они снова встретятся. Третий поворот. Он вошел в него чуть шире, чем нужно, и запоздал с переносом веса. Конек вильнул, и Арсений на долю секунды потерял равновесие. Чтобы удержаться, пришлось резко напрячь правое колено. Прострелило. Коротко, остро, как удар током. Боль вспыхнула под коленной чашечкой, прокатилась по бедру, заставила мышцы судорожно сжаться. Арсений зашипел сквозь зубы, но продолжил движение, стараясь не переносить вес на правую ногу. Лед скользил под коньками, но ритм был сбит — он чувствовал это каждой клеткой тела. — Попов! — окликнул тренер с бортика. — Ты где витаешь? Третий поворот проспал. Арсений кивнул, собираясь. Третий поворот действительно вышел смазанным — чуть позже перенес вес, чуть меньше добавил скорости. Мелочь, но на стартах мелочи решают все. Он заставил себя сосредоточиться. Выкинуть из головы все лишнее. Остался только лед, только движение, только ритм. Но правое колено ныло. Несильно, тупой, ноющей болью, которая обещала перерасти во что-то большее, если не обращать на нее внимания. Каждый поворот отдавался в суставе глухим, неприятным пульсом. Арсений стиснул зубы и продолжал катить, мысленно уговаривая себя, что это просто усталость, просто напряжение, просто надо перетерпеть. Он перетерпел.

Ледовая арена, раздевалка

Два часа спустя

После тренировки Арсений сидел на скамейке, пил воду и смотрел в одну точку. Вокруг кипела жизнь — Сашка Морозов громко обсуждал с кем-то свою технику прохождения поворотов, тренер что-то писал в планшете у выхода, пахло потом, мазью и мокрой формой. Саша Шульгин сидел через скамейку от Арсения, перешнуровывая кроссовки, и краем глаза наблюдал за другом. Он вообще замечал всё, что касалось Арсения. За десять лет совместных тренировок, сборов и соревнований он научился читать его как открытую книгу — даже ту книгу, которую Арсений старательно прятал от всех. — Ты какой-то задумчивый сегодня, — сказал Шульгин, не спрашивая, а утверждая. — Все нормально, — ответил Арсений, даже не повернув головы. — Ага. А я китайский император. — Шульгин пододвинулся ближе, понизил голос, чтобы Морозов не слышал. — Морозов сказал, ты вчера с каким-то сноубордистом в Сеул умотал. И вернулся светящийся. А я, кажется, даже знаю о ком идет речь, да, Арс? — Морозов много говорит, — Арсений стянул правый конек. Движение вышло резче, чем он планировал, и колено отозвалось глухой болью. Он едва заметно поморщился. — А ты краснеешь. — Не краснею. — Краснеешь, Попов. — Шульгин усмехнулся, но взгляд его был цепким. Он перевел глаза на ногу друга, недовольно поджимая губы. — Колено? Арсений замер. Потом медленно опустил штанину, прикрывая сустав. — Нормально. — При мне не хромай. Я тебя слишком долго и хорошо знаю. — Шульгин говорил тихо, но твердо. — Я видел, как ты сегодня на льду входил в повороты. Ты берег ногу. Это не «нормально». Арсений промолчал. Он стянул второй конек, поставил оба на пол, чувствуя, как колено пульсирует в такт сердцу. Боль утихла, превратившись в глухое, ноющее напряжение, но он знал: стоит дать нагрузку — и она вернется. — Скажи тренеру, — сказал Шульгин. — Нечего говорить. — Арс. — Я сказал — нечего. Шульгин сжал челюсти. Он знал этот тон — Арсений уперся, и сейчас его не переубедить. Но он также знал, что такое травма перед стартами. Сам через это проходил. И знал, чем это может кончиться. — Ты хоть бинтуй, — сказал он, вставая. — Если не хочешь, чтобы я сам тренеру сказал. Арсений поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то — благодарность? облегчение? — но тут же исчезло, спряталось за привычной маской спокойствия. — Ладно, — сказал он тихо. — Буду бинтовать, либо тебя попрошу. Шульгин кивнул, хлопнул его по плечу и пошел к выходу. У двери обернулся: — И с этим своим Антоном… — он замялся, подбирая слова. — Не тупи. Ладно? Арсений не ответил. Сидел, смотрел на свои руки и думал о том, что завтра в шесть утра на аллее его будет ждать человек с дурацкой улыбкой и добрыми глазами. И что колено — это всего лишь колено. Перетерпит. Он нащупал в рюкзаке эластичный бинт — старый, потертый на сгибах, всегда лежал на дне «на всякий случай». Арсений закатал штанину и начал бинтовать, четко следуя инструкциям друга. Настоящего друга. Движения были отработанными: сначала ниже колена, фиксируя сустав, потом восьмеркой, плотно, но не слишком. Чтобы держало, но не сковывало движение. Чтобы никто не заметил. Он натянул штанину обратно, застегнул кроссовки и встал. Боль притупилась, стала фоновой, терпимой. «Просто усталость, — сказал он себе. — После отдыха пройдет». Он почти поверил в это. Достал телефон, чтобы проверить время, и увидел сообщение от Антона. Оно пришло пять минут назад. Арсений открыл его, пробежал глазами один раз, потом второй. Слова складывались в холодный, вежливый отказ. «Арсений, привет. Я завтра не смогу. Тренер сказал, режим перед стартами — никаких лишних нагрузок. Ты же понимаешь. Давай после. После квалификации. Если захочешь. Мне правда важно. Удачи тебе. Серьезно». «Ты же понимаешь». Он не понимал. Он всю жизнь жил по правилам, никогда не пропускал тренировок, никогда не позволял себе лишнего. И вдруг кто-то говорит ему, что он не может прийти, потому что надо сосредоточиться на спорте? Будто Арсений не понимал этого лучше всех? Он убрал телефон, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не обида даже — странная, острая пустота. И боль в колене вдруг стала острее, будто сустав решил напомнить о себе в самый неподходящий момент. В раздевалке было тихо. Морозов ушел, тренер ушел, остались только запах льда и тишина. Арсений сидел на скамейке, смотрел на свои руки и думал о том, что в шесть утра он, наверное, все равно выйдет на аллею. По привычке. Просто побежит, если сможет вообще встать с кровати. А потом одернул себя. Нет. Не надо. Он здесь ради дела, а не ради чьих-то дурацких улыбок. Он застегнул молнию на толстовке, поднялся и пошел к выходу, стараясь не переносить вес на правую ногу. Каждый шаг отдавался в колене глухим, ноющим эхом.

Горнолыжный комплекс, тренировочная трасса

Девять утра

Трасса блестела на солнце — идеально подготовленная, быстрая, опасная. Антон стоял наверху, смотрел вниз и не мог сосредоточиться. В голове было не то. Обычно перед спуском он отключался от всего — мысли уходили, оставалось только тело, только трасса, только скорость. Он знал это состояние — полное слияние с доской, когда ты не думаешь, а просто едешь, и тело само знает, когда наклониться, когда оттолкнуться, когда сгруппироваться перед трамплином. Сегодня мысли не уходили. Сегодня в голове крутилось одно и то же: утренний разговор, слова Арсения про то, что с ним тоже легче, и собственное обещание прийти завтра в шесть. Антон улыбнулся, вспоминая, как Арсений сказал это — тихо, будто признаваясь в чем-то сокровенном. "Я тоже… с тобой легче". Три слова, а внутри все переворачивается. — Шастун! — рявкнул тренер. — Ты с нами или где? — Здесь я, — отозвался Антон, встряхиваясь. — Тогда соберись. Третий заезд, пошел. Трасса ждет, мать твою. Антон кивнул, поправил шлем, проверил крепления. Вдох-выдох. Оттолкнулся и поехал. Первые секунды все было нормально — скорость, ветер, снег под доской. Он вошел в первый вираж чисто, вылетел на прямой участок, добавил скорости. Второй трамплин — вылет, доля секунды в воздухе, приземление, все хорошо. Краем глаза он заметил, как тренер наверху что-то кричит, но ветер уносил слова. А потом он поймал себя на том, что думает не о трассе, а о завтрашнем утре. О том, как они побегут вместе. Успеет ли он купить два кофе до встречи. О том, что Арсений, кажется, не пьет кофе до тренировки, но после можно будет посидеть где-нибудь, поговорить. О чем? Неважно. Просто побыть рядом. Посмотреть, как Арсений улыбается — редко, но так, что хочется смотреть вечно. Следующий вираж он прошел слишком широко. Он понял это сразу — как только доска вошла в поворот не под тем углом. Тело дернулось, пытаясь исправить, но было поздно. Он зацепил флаг, сбил его, потерял скорость и равновесие. Выровнялся, но ритм был безвозвратно сбит. До финиша доехал кое-как, на зубах, чувствуя, как внутри закипает злость — на себя, на свою рассеянность, на эту дурацкую ситуацию. Остановился внизу, тяжело дыша, и уткнулся взглядом в снег. — Шастун, твою мать! — донеслось сверху. Антон поднял голову. Тренер уже спускался к нему по склону — не на лыжах, а пешком, проваливаясь в снег, и лицо у него было такое, что Антону захотелось провалиться сквозь землю. Он подошел, остановился в паре метров, тяжело дыша после спуска. Молчал, просто смотрел. Антон выдержал этот взгляд секунд десять, потом отвел глаза. — Объясни мне, — тренер заговорил негромко, но от этого негромкого голоса становилось еще страшнее. — Объясни мне, Шастун, что с тобой происходит? — Ничего, — буркнул Антон, глядя в сторону. — Не ври. Ты всегда был собранным на трассе. Даже когда тупил в школе, даже когда с девушками ссорился — на трассе ты был собран. А сейчас — как будто голову дома оставил. Вторая тренировка подряд — как первый раз на доску встал. Глаза в разные стороны, реакция никакая. Что случилось? Антон молчал, глядя на свои ботинки. Снег таял на них, стекал каплями. — Я тебя спрашиваю! — тренер повысил голос. — Может, заболел? Может, с девушкой поссорился? Может, мама заболела? Что? — Ничего, — повторил Антон. — Просто… мысли. — Мысли? — тренер усмехнулся, но как-то невесело. — У тебя были мысли? Вот это новость. А ну-ка поделись, о чем думает наш великий спортсмен вместо трассы? Антон поднял голову, посмотрел на тренера. Тот стоял, скрестив руки на груди, и ждал ответа. В глазах у него была не злость даже — усталая тревога. Он правда волновался, не за результат даже — за него, за Антона, за парня, которого тренировал полжизни, которого таскал по соревнованиям, которому вытирал слезы после поражений и обнимал после побед. — Не могу я сказать, — тихо ответил Антон. — Просто не могу. Тренер смотрел на него долго. Потом вздохнул, подошел ближе, положил руку на плечо. — Ладно. Личное — оно личное. Я лезть не буду. Но ты пойми, Шастун: послезавтра старты. Если ты туда такой рассеянный выйдешь — мимо пролетишь и никакого финала. Ты этого хочешь? — Нет. — Тогда возьми себя в руки. Иди на подъемник, повтори заезд. И чтоб без сюрпризов. Я серьезно. Тренер развернулся и пошел вниз, к домику с оборудованием. Антон постоял еще минуту, глядя ему вслед. Потом отстегнул доску и пошел к подъемнику. Внутри было пусто и тревожно одновременно.

Горнолыжный комплекс, тренировочная трасса

Два часа спустя

Четвертый заезд был еще хуже. Он упал. Впервые за долгое время — просто упал, на ровном месте, на вираже, где сто раз проходил без проблем. Доска ушла в сторону, тело не среагировало, и он кубарем покатился по склону, собирая снег всеми частями тела. Остановился только у сетки. Лежал, смотрел в небо и матерился про себя — тихо, зло, бессильно. Небо было высоким, холодным, равнодушным. Облака плыли медленно, будто издеваясь. Антон лежал в снегу и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое, липкое — паника, что ли? Он не умел паниковать. Он всегда был тем, кто прет вперед, не думая о последствиях. А сейчас думал. И от этого все валилось из рук. Подбежали тренер, врач, кто-то из команды. — Жив? — Тренер склонился над ним, и в голосе уже не было злости — только страх. — Жив, — выдохнул Антон. — Встать можешь? Он попробовал. Тело слушалось, но везде ныло. Голова кружилась слегка — то ли от удара, то ли от всего сразу. — Могу. — Иди вниз. С тебя на сегодня хватит. Завтра поговорим. И к врачу зайди, пусть посмотрит. Антон поднялся, отряхнулся, подобрал доску. В раздевалку шел медленно, чувствуя, как ноют ушибленные места. Не сильно, не опасно, но унизительно. Падать на тренировке за день до стартов — последнее дело. В раздевалке уже кто-то был — Дима сидел на скамейке, пил воду из бутылки, листал телефон, но лезть не хотел, искренне веря в то, что его друг сможет разобраться в собственных проблемах, которые он и создал. Антон сел рядом, уронил голову на руки. — Просто все плохо, Дим. Дима молчал, давая время прийти в себя. Он умел это — не лезть с расспросами, не пытаться развеселить, просто быть рядом. За это Антон его и ценил. Дима был старше на пять лет, спокойнее, опытнее. — И я не могу ни о чем другом думать. — Антон провел рукой по лицу. — Я на трассу выхожу и думаю о нем. О том, как он улыбается. Редко, но так, что… Дим, я не знаю, что со мной. Я никогда такого не чувствовал. Ни к кому. Ни к девушкам, ни к кому. Дима молчал долго. Потом отставил бутылку, повернулся к Антону всем корпусом. — Ты влюбился, Шастун. — Глупости, — отмахнулся Антон, но внутри все упало. — Не глупости. Я это уже видел. У людей так бывает. В самый неподходящий момент, с самым неподходящим человеком. И ничего с этим не сделать. Антон смотрел на него, и внутри все холодело. — И что делать? — Не знаю, — честно ответил Дима. — Я не психолог. Но ты спортсмен. Ты знаешь, что перед стартами надо выкидывать все лишнее из головы. Иначе — мимо. Ты этого хочешь? — Нет. — Тогда решай. Либо ты сейчас берешь себя в руки и идешь на старт, либо ты проваливаешь Олимпиаду и потом всю жизнь жалеешь. Выбор за тобой. Антон сидел, смотрел в пол и думал. Перед глазами стояла улыбка Арсения. Та самая, редкая, ради которой хотелось делать глупости. Падать в сугробы. Разливать кофе. Бегать по утрам, хотя терпеть не можешь бег. Рассказывать глупости, лишь бы увидеть, как уголки его губ приподнимаются. И рядом с этим — трасса. Скорость. Медаль, о которой мечтал всю жизнь. Тренировки с детства, пот, кровь, слезы, травмы, победы, поражения — все это привело его сюда. Не для того, чтобы он все испортил из-за кого-то, кого знает два дня. — Я не буду с ним завтра бегать, — сказал он тихо. — Напишу, что не могу. Дима кивнул: — Это взрослое решение. Правильное. — Тогда почему так хреново? — Потому что правильное и легкое — редко одно и то же. Антон закрыл глаза. В раздевалке было тихо, только где-то капала вода из крана. Кап. Кап. Кап. Как время, уходящее сквозь пальцы. — А после стартов? — спросил он, не открывая глаз. — А после стартов — посмотришь. Если захочешь. Если он захочет. Но сначала — Олимпиада. Антон кивнул. Решение было принято. Но от этого не становилось легче.

Олимпийская деревня, комната конькобежцев

Поздний вечер

Шульгин вернулся в номер позже всех. Морозов уже храпел, зарывшись лицом в подушку, а Арсений сидел на своей кровати, поджав ноги, и смотрел в окно. На тумбочке рядом с ним лежал эластичный бинт — тот самый, старый, потертый на сгибах. — Не спишь? — Шульгин прикрыл дверь, стараясь не шуметь. — Не спится. Шульгин прошел к своей кровати, сел напротив. В полутьме комнаты лицо Арсения казалось бледным, осунувшимся. Под глазами залегли темные круги, губы сжаты в тонкую линию. — Колено болит? — спросил Шульгин, хотя ответ знал заранее. — Немного. — Покажи. — Не надо. — Арс. — Шульгин сказал это тихо, но твердо. — Хотя бы мне не ври, тем более что я принес мазь и несколько мармеладок. Сказал врачу, что потянул запястье, он долго косился, но все же отдал тюбик. Арсений промолчал. Шульгин ждал. Он умел ждать. С ним невозможно было спрятаться, невозможно было притвориться. Он всегда знал, когда ты врешь, когда пытаешься казаться сильнее, чем есть. — Я бинтовал, — сказал наконец Арсений. — Держит. Хватит на старты. — А если не хватит? Если порвешь связки на разгоне? Ты хоть представляешь, что тогда? — Не порву. — Ты не знаешь! — Шульгин повысил голос, но тут же осекся, покосившись на спящего Морозова. — Ты чертов упрямец, Арсений, мать твою, Сергеевич. Арсений повернулся к нему. В его глазах была такая тоска, что Шульгин на миг растерялся. — Пожалуйста, — сказал Арсений. — Не надо. Шульгин смотрел на него и понимал: сейчас не то время, когда можно давить. Арсений и так на пределе. Что-то сломало его сегодня, что-то, кроме колена. — Из-за того… ты понял. — спросил Шульгин. — Из-за него? Арсений отвел взгляд, и этого было достаточно. — Он отказался? Не придет завтра? — У него тренировки. Режим перед стартами, — голос Арсения звучал ровно, слишком ровно и пока лекарство падало на тумбу рядом, Саша мог лишь шумно вздыхать, выражая тем самым свою поддержку. Или ее подобие. — Он прав. Я бы тоже отказался. — Но ты бы не отказался, — поправил его Шульгин. — Ты бы пришел. Даже с больным коленом. Даже если бы тренер запретил. Ты бы пришел. Арсений ничего не ответил. Он смотрел в окно, на снег, который все падал и падал, укутывая Олимпийскую деревню в белое одеяло. За стеклом было темно, только далекие огни соседних корпусов мерцали сквозь снежную пелену. Шульгин вздохнул. Он знал Арсения с тех пор, как они оба встали на коньки в одной секции. Видел его победы и поражения, видел, как он улыбался, когда выигрывал юниорский чемпионат, и как молчал, когда травма выбила его на полгода. Но такого — чтобы Арсений сидел и смотрел в одну точку, не замечая ничего вокруг, — Шульгин не видел никогда. Он вспомнил, как они вместе начинали. Как Арсений, маленький, тощий, с огромными серыми глазами, выходил на лед и боялся упасть. Как он падал. Как вставал. Как снова падал. И снова вставал. И ни разу не заплакал. Ни разу. Даже когда разбил колено в кровь на первенстве области, даже когда ему накладывали швы без анестезии, потому что врач сказал, что обезболивающее может повлиять на результаты. Арсений просто стиснул зубы и смотрел в потолок. А потом вышел и выиграл. И сейчас он сидел, смотрел в окно и молчал. И Шульгин вдруг понял, что этот парень — этот громкий сноубордист, которого он видел пару раз мельком, — смог сделать то, что не удавалось никому за столько лет. Он пробил броню. — Послушай меня, — сказал Шульгин, подавшись вперед и опускаясь на корточки перед другом, чтобы смотреть снизу вверх. —Ты — лучший, кого я знаю. На льду и вне его. Но иногда ты такой дурак, Попов. Если этот парень — тот, ради кого стоит рисковать коленом, значит, он разберется. Увидит. Поймет. Но только если ты сначала разберешься сам. С собой. Со своим здоровьем. Потому что если ты выйдешь на лед и упадешь из-за того, что пожалел сказать тренеру правду, никакой сноубордист тебе не поможет. И себя ты не простишь. Арсений молчал долго. Потом перевел взгляд на Шульгина. — Ты правда считаешь, что я лучший? — Я считаю, что ты тот, кто не сдается. Даже когда тупо. Даже когда больно. Но иногда лучше сдаться вовремя, чем проиграть по-крупному. Арсений усмехнулся — слабо, но это была хотя бы не маска. — Ты философ, Шульга. — Я конькобежец, который заботится о твоей дурацкой коленке. — Шульгин все же взял бинт с тумбочки, бросил Арсению куда-то в плечо и едва заметно улыбнулся. — Завтра покажешь врачу. Я прослежу. — А если он скажет, что нельзя стартовать? Шульгин посмотрел на него. Вопрос был не праздный. Они оба знали, что врач может сказать что угодно, но решение всегда остается за спортсменом. — А что ты сам думаешь? — спросил Шульгин. Арсений помолчал. Потом медленно, будто каждое слово давалось с трудом, сказал: — Я не знаю. Я думал, что знаю. А теперь… — Он замолчал, провел рукой по лицу. — Я думал, что спорт — это все. Что я могу отключить все остальное, когда выхожу на лед. А теперь не могу. Я выхожу и думаю о нем. О том, как он улыбается. О том, что он не придет завтра. О том, что, может быть, он вообще не хотел приходить. Просто вежливость. — Думаешь? — Не знаю. — Арсений снова посмотрел в окно. — Он написал, что ему важно. Но что именно важно? Чтобы я не обиделся? Или чтобы я ждал? Шульгин сел на свою кровать, положил руки на колени. — А ты ждешь? Арсений не ответил. Но Шульгин и так знал ответ. — Знаешь, что я думаю? — сказал Шульгин. — Я думаю, что ты слишком много думаешь. Это твоя проблема. Ты всегда все анализируешь, взвешиваешь, просчитываешь. А иногда надо просто… довериться. Не головой, а чем-то другим. — Он постучал себя по груди. — Если тебе хорошо с ним — это уже ответ. Если ты готов рискнуть коленом ради встречи с ним — это ответ. Если он тебе написал, что ему важно, — это тоже ответ. — А если он не придет после стартов? — Тогда ты будешь знать, что он не тот, за кого ты его принял. И будешь бегать по утрам один. Как раньше. Арсений усмехнулся. В этой усмешке была горечь, но была и благодарность. — Спасибо, Шульга. — За что? — За то, что… не даешь мне сойти с ума. — Это моя работа. — Шульгин хлопнул его по плечу и лег на кровать. — А теперь спи. Завтра покажешь колено врачу. И не вздумай сбежать на утреннюю пробежку. Я проверю. — Проверишь? А как же крепкий сон? — А то. Я твоя нянька, забыл? Арсений улыбнулся — на этот раз теплее, по-настоящему. Лег, накрылся одеялом, уставился в потолок. В комнате стало тихо. Только Морозов всхрапывал на своей кровати да за окном шумел ветер, поднимая сухой снег с карнизов. Арсений лежал, смотрел в потолок и слушал, как бьется сердце. Колено ныло — тупо, настойчиво, напоминая о себе с каждым ударом пульса. Он провел рукой по бинту, поправил край, чтобы не давил. Завтра он покажет ногу врачу. А потом выйдет на лед. И будет делать свое дело. Но где-то в глубине, под болью, под усталостью, под привычной маской спокойствия, жила надежда. Глупая, детская, неправильная для спортсмена перед стартами. Надежда на то, что после квалификации, после финала, после всего — он снова увидит этого парня с дурацкой улыбкой и добрыми глазами. И что в этот раз он уже не отпустит.

Олимпийская деревня, комната Антона

То же время

Антон лежал на кровати и смотрел в телефон. Сообщение от Арсения так и не пришло. Он перечитал свое — короткое, сухое, чужое. "Ты же понимаешь". Арсений поймет. Он же спортсмен. Он должен понять. Но почему тогда внутри так паршиво? Дима спал на соседней кровати — ровно, спокойно, ни разу не перевернувшись. Антон завидовал. Сам он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и слушал, как за окном падает снег. Он думал о том, что завтра в шесть утра Арсений выйдет на аллею. Будет стоять, ждать. А потом побежит один. Как всегда. Как до встречи с ним. Антон сжал телефон, поднес к глазам. Набрал: "Прости". Стер. Набрал: "Я правда хотел прийти". Стер. Набрал: "Я не могу перестать о тебе думать". Стер. Положил телефон на тумбочку. Завтра он проснется, пойдет на трассу и будет делать вид, что все нормально. Что он не сломал себе голову из-за парня, которого знает два дня. Что он — спортсмен, а не влюбленный дурак. Он закрыл глаза и постарался не думать. Не получалось. За окном падал снег — крупный, тихий, укутывающий Олимпийскую деревню в белое одеяло. Где-то в соседнем корпусе, в комнате с видом на горы, лежал Арсений и, наверное, тоже не спал. И он, наверное, тоже смотрел в потолок и думал о том же. Между ними было полкилометра, сотни спортсменов, две больные головы и одно несказанное "до завтра". А завтра начинались старты.