Ты не вписываешься ни в одну формулу

«Противоположности не притягиваются. Притягиваются люди, которые стоят друг друга». Университетский коридор гудел, как встревоженный улей, но для неё этот шум был лишь фоном. Она стояла у открытого окна, втягивая носом тяжелый, влажный воздух. Только что прошел короткий ливень, и запах мокрого асфальта казался ей лучшим парфюмом на свете. Она поправила белый галстук, контрастирующий с её чёрной рубашкой, и обернулась к подруге. — Шэрон, если ты сейчас же не перестанешь мучить этот несчастный ремешок сумки, он оторвется. И твоя уверенность вместе с ним. — Прости, Миш, — Шэрон робко улыбнулась, убирая руки. — Просто сегодня совместная лекция с физматами. А там… ну, ты знаешь. — Знаю, — отрезала Мишель. — Там Харрис. Источник вселенского пафоса и белой ткани. Как говорится, «вспомни черта, и он появится». В конце коридора появился он. Джон Дейви Харрис шел так, будто этот университет принадлежал ему лично, а не государству. Белоснежный пиджак с небрежно подвернутыми рукавами, оранжевая оправа очков, за которой не было видно глаз, и этот нелепый, но чертовски идущий ему галстук в черно-оранжевый квадратик. Он казался воплощением чистоты и света, но Мишель догадывалась: внутри там выжженная пустыня, надежно спрятанная за сарказмом. Когда они поравнялись, Джон даже не замедлил шаг. — Элеонора, — бросил он, используя её второе имя, которое она просто терпеть не могла. — Всё так же пытаешься слиться с тенями? Тебе бы подошел готический склеп, а не аудитория. Мишель остановилась и медленно перевела на него взгляд своих «болотных» глаз. — А тебе бы подошла роль манекена в магазине свадебной моды, Джонни. Столько белого, а смысла — ноль. Ты бы хоть раз вышел под дождь, может, смыл бы этот слой напускного безразличия. Джон остановился. Он медленно сдвинул очки на кончик носа, и Мишель увидела его карие глаза. В них на мгновение промелькнуло что-то острое, почти болезненное, но через секунду маска вернулась на место. — Дождь — это слишком мокро и непредсказуемо, — ответил он своим фирменным бархатным голосом, в котором сквозил холод. — Я предпочитаю контролировать среду. Он подошел на шаг ближе. Слишком близко. Мишель почувствовала резкий запах мяты и цитрусов. Она не отвела взгляд, хотя сердце Харриса в этот момент предательски ускорило ритм, словно выбивая ту самую чечётку, о которой он никогда и никому бы не признался. — Ты пахнешь пылью и сыростью, — прошептал он, глядя ей прямо в лицо. — А ты — зубной пастой и дешевым освежителем воздуха, — не осталась в долгу Мишель, хотя внутри всё странно сжалось. — Правда глаза колет, Харрис? Он лишь усмехнулся, поправил очки и, не сказав больше ни слова, направился в аудиторию. Джон прошел к самым верхним рядам, где обычно сидели те, кто хотел видеть всех, оставаясь в тени. Он сел, небрежно бросив на стол тонкий планшет. Мишель же вместе с Шэрон расположилась в центре — там, где обычно кипела жизнь. Лектор еще не пришел, и в зале стоял гул. — Слушай, — шепнула Шэрон, оглядываясь на Харриса. — Ты ведь знаешь, что его факультет считается самым сложным? Говорят, он вычисляет траектории полета мух в уме, когда ему скучно. — Лучше бы он вычислил траекторию своего самомнения и направил его куда-нибудь подальше отсюда, — Мишель достала из сумки блокнот с чёрно-белой обложкой. — Он математик, Шэрон. Для него мир — это набор цифр. А история — это люди, страсть и ошибки. Поэтому мы никогда не поймем друг друга. Джон сверху наблюдал за макушкой Мишель. Отсюда её черные волосы казались еще темнее, почти поглощая свет ламп. Он открыл чистый файл для заметок, но вместо того чтобы вписать тему лекции, на полях стилусом быстро набросал сложный график. Линии изгибались, стремясь к бесконечности, но так и не пересекались. «Асимптоты», — подумал он. — «Мы с ней как две асимптоты. Всегда рядом, но точка пересечения невозможна по определению». В кармане его пиджака лежит мятный леденец. Резкий вкус охладил язык, возвращая привычное чувство контроля. Но когда Мишель вдруг резко обернулась, словно почувствовала его взгляд, и их глаза снова встретились через всё пространство аудитории, его рука непроизвольно дрогнула, оставив на цифровом листе длинную, некрасивую черту. Она не улыбнулась. Она просто смотрела на него своими глазами цвета хаки, в которых сейчас было больше вызова, чем в любой математической задаче, которую ему доводилось решать. — Ну что, Харрис, — негромко произнесла она, зная, что в наступившей тишине перед входом профессора он её услышит. — Готов к уроку прошлого? Или будешь и дальше прятаться за своими иксами и игреками? Джон медленно снял оранжевые очки и положил их на стол. — Прошлое — это константа, Элеонора. Его нельзя изменить. А вот будущее… будущее вариативно. И в моем варианте на сегодня ты слишком много говоришь. *** Профессор постучал указкой по столу, призывая к порядку. Тема была специфической: «Влияние человеческого фактора на исторические катастрофы». — Итак, — начал профессор, — многие считают, что история — это лишь цепь случайных событий. Но что, если мы посмотрим на неё как на систему? Джон усмехнулся, подавшись вперед. — Любая система стремится к энтропии, профессор. Катастрофы — это просто ошибки в расчетах или пренебрежение вероятностями. Если бы люди использовали логику вместо эмоций, история была бы ровной линией, а не кардиограммой инфарктника. Мишель почувствовала, как внутри закипает то самое язвительное желание «ткнуть носом в правду». Она медленно подняла руку, даже не дожидаясь кивка преподавателя. — Логика, Харрис? — она резко обернулась к нему, и белый галстук на её груди качнулся в такт движению. — Ты рассуждаешь как человек, который никогда не любил и не терял. Ты хочешь превратить живых людей с их болью, страхами и амбициями в переменные? История — это не линия в твоем планшете. Это кровь и пот. Ни одна формула не предскажет поступок человека, которому нечего терять. — Это лишь потому, что твоя наука слишком гуманитарна, чтобы вывести точный алгоритм безумия, — парировал Джон. Он крутил в пальцах дужку своих оранжевых очков, и это движение выдавало его внутреннее раздражение. — Дай мне вводные данные, и я рассчитаю тебе исход любого восстания. — О, неужели? — Мишель встала с места, игнорируя шиканье Шэрон. — Тогда рассчитай мне вот что: почему ты, такой весь из себя «контролирующий», сейчас так сильно сжимаешь эту несчастную дужку очков, что она вот-вот треснет? Какая тут переменная, Джон? Мой голос или то, что я сомневаюсь в твоем всемогуществе? В аудитории повисла такая тишина, что стало слышно, как на улице снова забарабанил дождь. Шэрон вжалась в стул, мечтая стать невидимой. Джон замер. Его пальцы действительно побелели от напряжения. — Ты переходишь на личности, Элеонора, — голос его стал еще тише и опаснее. — Это признак слабости аргументации. — Нет, это признак того, что я вижу тебя насквозь через твой стерильно-белый фасад, — Мишель не отступала. — Ты боишься хаоса, Харрис. Боишься всего, что нельзя поделить в столбик. Поэтому ты и носишь этот нелепый галстук — хоть какое-то яркое пятно в твоей предсказуемой жизни. Джон резко встал. Стул за его спиной с противным скрежетом отъехал назад. На его скулах проступили желваки. Сердце снова забилось в сумасшедшем ритме, и он ненавидел себя за это — физика тела отказывалась подчиняться математике разума. — По крайней мере, я не пытаюсь казаться «доброй и открытой», на самом деле являясь ядовитой змеей, — выплюнул он. — Я не ядовитая, Джонни, — она улыбнулась самой своей обезоруживающей и одновременно острой улыбкой. — Я просто искренняя. Тебе стоит попробовать. Говорят, это освобождает. Профессор с силой захлопнул журнал, и звук рикошетом ударился о стены аудитории, заставив студентов вздрогнуть. ​— Мисс Дарсонваль, мистер Харрис! — голос преподавателя звучал суше, чем страницы архивного фолианта. — Если вы желаете обсудить теорию хаоса или методы психологического анализа, я с удовольствием выделю вам время на пересдаче. А пока — тишина. Или оба покинете аудиторию. ​Мишель медленно опустилась на свое место, поправив манжеты черной рубашки. Она чувствовала на себе взгляды половины потока, но её это не волновало. Куда важнее был тот факт, что рука Джона, всё ещё сжимавшая очки, заметно подрагивала. ​Джон сел, резким движением вернул очки на переносицу, вновь скрываясь за оранжевым стеклом. Больше ни одного слова не было произнесено до самого конца пары, но воздух между верхними и средними рядами, казалось, был наэлектризован до предела.