Холод твоего мира — тепло моей души

"Осуждать чужую ошибку легко. Трудно представить себя на месте того, кто её совершил."

Утро следующего дня встретило Чонгука привычной тишиной. Он открыл глаза и первым делом повернул голову. Кровать Тэхёна была пуста, одеяло небрежно откинуто, подушка хранила вмятину от головы. Чонгук прислушался — в доме ни звука, ни шороха из соседней комнаты. Только где-то далеко за окном перекликались птицы. Он зевнул и потянулся, чувствуя, как приятно хрустнули кости. Тихо? Ну и пусть. Ему не привыкать. Тэхён часто уходил раньше, чем Чонгук успевал проснуться. Патрули, собрания, срочные дела — альфа вечно был нужен стае. Чонгук давно перестал удивляться, просыпаясь в одиночестве. Иногда Тэхён даже не успевал попрощаться — просто уходил на рассвете, пока Чонгук ещё видел десятые сны. Бывало, конечно, обидно. Хотелось проснуться в тёплых объятиях, почувствовать поцелуй, услышать хриплое со сна: "Доброе утро, родной". Но Чонгук понимал — Тэхён не просто так встаёт ни свет ни заря. Он альфа. У него ответственность. И если надо вставать затемно — значит, надо. К тому же сегодня была особая причина. Вчерашний пленник, суд, разбирательства. Чонгук помнил, как сквозь сон чувствовал тяжёлую ладонь на своей голове, как муж наклонился и поцеловал в висок, прошептав что-то неразборчивое. Наверное, «спи» или «я скоро». Это было приятно — значит, не забыл. Ведь «скоро» в делах стаи могло значить и полдня, и целый день. Чонгук сел на кровати, взъерошил волосы и широко зевнул. Вчера они легли поздно. Вернувшись домой, Тэхён долго стоял под душем, смывая с себя чужую кровь, грязь и напряжение. А потом они просто лежали, обнявшись, и Чонгук гладил его по груди, слушая, как постепенно выравнивается дыхание, как уходит из мышц каменная твердость. Тэхён молчал, только прижимал его к себе так крепко, будто боялся потерять. Посидев ещё пару минут, Чонгук встал, заправил постель, умылся прохладной водой. Холод сразу прогнал остатки сна, взбодрил. На кухне его ждал холодный очаг и пустой стол. Чонгук вздохнул — Тэхён опять ушёл без завтрака. Вечно так: набегается, напереживается, а потом целый день на адреналине, пока не рухнет без сил. Чонгук быстро разжёг огонь, поставил греть вчерашний бульон. Сам есть не особо хотелось, но поесть было надо. Сегодня предстоял длинный день, и пустой желудок тут не помощник. Он знал, что Тэхён сейчас наверняка с отцом и другими альфами обсуждает, что делать с тем пленником. Решение должны были принять только ближе к вечеру, а значит, у Чонгука была куча времени, чтобы чем-то себя занять и не сойти с ума от мыслей. Бульон он выпил быстро, обжигаясь, просто чтобы в желудке что-то было. Потом прибрался в доме — сложил вещи, протёр пыль, подмёл пол. Дела на пару минут, их оказалось маловато, чем он думал. Взгляд упал на корзину с травами, которую он вчера так и не разобрал. Чонгук подошёл, перебрал сухие стебли и листья, отложил те, что уже можно использовать, и те, что нужно досушить. Работа отвлекла, но ненадолго — руки делали своё дело сами, а голова всё равно возвращалась к одному: "Что там с тем альфой? Допросили уже? Не случилось ли чего?" Он тряхнул головой и посмотрел в окно. Солнце уже поднялось выше, день обещал быть тёплым, несмотря на постоянный холодный ветер. — Надо проверить мастерские, — решил он вслух. — Да и пройтись полезно. Он накинул лёгкую куртку, сунул ноги в удобные башмаки и вышел из дома. Утро было прохладным, пахло сырой травой и свежестью. Чонгук глубоко вдохнул и зашагал по тропинке. Мастерские, где омеги работали с тканями, нитками и травами, находились совсем рядом — минут семь ходьбы, если идти не спеша. Чонгук любил эту дорогу. Сначала мимо нескольких домов, потом через небольшую рощицу, а дальше уже видно крыши. Близко, удобно и в то же время своё отдельное пространство. Мысли о Тэхёне никуда не делись, но теперь к ним примешивалось и другое — любопытство. Вчерашнее происшествие всколыхнуло всю стаю, и Чонгуку было интересно, что говорят об этом в мастерских. Омеги всегда всё знают и всегда обо всём судачат. Он уже подходил к рощице, когда заметил впереди знакомую фигуру — это был Исан. Исан стоял у развилки тропинок — одна вела к реке, другая к мастерским. В руках он держал какой-то свёрток и, кажется, кого-то ждал. Увидев Чонгука, его лицо просветлело, и он помахал свободной рукой. — Чонгук-щи! — окликнул он. — А я как раз тебя ищу! Чонгук улыбнулся и ускорил шаг. С Исаном они успели подружиться за этот месяц. Тот был тихим, скромным, но очень добрым и старательным. Чонгук часто брал его с собой за травами, учил, какие растения где растут, какие для чего нужны. Исан схватывал всё на лету и всегда был благодарен. — Исан! — Чонгук подошёл ближе. — А я в мастерские собрался. А ты чего здесь? И что это у тебя? Исан чуть смутился и протянул ему свёрток. — Это... я для Соля собрал. У него же пару дней назад жар поднялся, видно, простудился. Я вот травяной сбор сделал, какой мой папа всегда варил, и мёда немного добавил. Думаю, может, поможет. Чонгук с теплотой посмотрел на него. Исан всегда был таким — заботливым, внимательным к другим, хотя самому ему до сих пор было тяжело. — Молодец, — искренне сказал Чонгук. — Это очень хорошо, что ты о других думаешь. Давай я передам, если хочешь. Или пойдём вместе? Я как раз туда иду, проведаю всех, заодно и Соля навестим. Исан заколебался, видно было, что ему и хочется, и страшно. — А можно вместе? — спросил он несмело. — Я просто... ну, вдруг помощь какая нужна будет. Или просто посидеть рядом, если он один. — Конечно, можно, — Чонгук улыбнулся и хлопнул его по плечу. — Пошли. Вдвоём веселее. Они зашагали по тропинке к мастерским. Исан шёл рядом, чуть сутулясь, но с каждым шагом всё больше расправлял плечи. Рощица осталась позади, и впереди уже показались знакомые крыши. — Ты как сам вообще? — спросил Чонгук, поглядывая на него. — Осваиваешься? — Потихоньку, — ответил Исан. — Все здесь добрые, помогают. Тяжело ещё, конечно. Особенно ночью, потому что ночью холоднее. Но днём, когда делом занят, легче. Особенно когда с тобой за травами хожу или в мастерских. Отвлекаюсь. — Это хорошо, — кивнул Чонгук. — Главное — не замыкаться в себе. Если что — приходи, поговорим. Я всегда рад. А насчёт холода ты прав, я до сих пор не привык. Исан благодарно улыбнулся. — Спасибо, Чонгук-щи. Ты первый, кто меня вот так... принял. По-настоящему. — Брось, — Чонгук махнул рукой. — Мы теперь одна стая. Значит, одна семья. Так что привыкай. Исан ничего не ответил, только улыбнулся ещё шире и крепче прижал к себе свёрток с лекарством для Соля. *** Мастерские встретили их привычным шумом — стук ткацких станков, негромкие голоса, шорох тканей. Чонгук любил это место. Здесь всегда было уютно, пахло травами и нитками, а омеги работали дружно, помогая друг другу. Когда они вошли, несколько голов повернулось в их сторону. За одним из станков сидел Джин — он ткал что-то большое, узорчатое, и, заметив Чонгука, приветственно кивнул. — Чонгук, здорово, — сказал он и снова уткнулся в работу. Чимин рядом с ним разбирал нитки по цветам и тихо напевал что-то себе под нос. Он тоже поднял руку и улыбнулся: — Привет, Чонгук! Остальные омеги, кто был поближе, заулыбались и закивали. Кто-то сказал: "Хорошего дня, Чонгук", кто-то просто помахал. Чонгук в ответ улыбнулся и махнул рукой — мол, работайте, я только проведать. — Всем привет, — ответил он. Приятно было, что его наконец услышали. Почти год ушёл на то, чтобы убедить стаю обращаться к нему проще. Сначала все упирались — традиции, статус, муж сына вожака как-никак. Но Чонгук был настойчивым. Каждый раз, когда кто-то говорил "Чонгук-щи", он поправлял: "Просто Чонгук". Снова и снова. И в конце концов омеги сдались. Поняли, что он не из гордости просит, а потому что так ему самому комфортнее. Теперь почти все обращались к нему по имени, без церемоний. Почти все — омеги младшего возраста всё равно обращались уважительно. Чонгук обернулся к Исану, который шёл следом, чуть позади. — Иди сюда, не прячься. Тут все свои. Исан несмело шагнул вперёд, сжимая в руках свёрток. Он поздоровался со всеми тихо, но его тоже встретили приветливо — за месяц в стае Исан уже стал своим, даже несмотря на то, что был иногда неуклюжим. В дальнем углу мастерской, у окна, они увидели Соля. Тот сидел за небольшим столиком и перебирал сухие цветы — раскладывал их по кучкам, что-то откладывал отдельно. Выглядел он уже намного лучше, чем пару дней назад. Щёки чуть порозовели, глаза блестели не от температуры, а от обычного дневного света. Увидев Чонгука, он отложил цветы и улыбнулся. — Чонгук! — обрадовался Соль. — А я как раз думал, зайдёте сегодня или нет. — А мы тут как тут, — Чонгук подошёл ближе и присел на табурет рядом. — Ты как? — Хорошо, — ответил Соль бодро. — Уже совсем хорошо. Вчера температура спала, сегодня сил прибавилось. Ребята не дают бездельничать, говорят — раз сидеть можешь, помогай цветы разбирать. — Он кивнул на свою работу. — Я и помогаю. Лучше, чем лежать и в потолок плевать. Чонгук одобрительно кивнул. Молодец, не раскисает. — А я тебе компанию привёл, — он чуть отступил, показывая Исана. Соль посмотрел на Исана и снова улыбнулся — открыто, дружелюбно. — Здравствуй, Исан. Исан покраснел до корней волос, но шагнул вперёд и протянул свой свёрток. — Это я тебе принёс, — сказал он быстро, почти скороговоркой. — Травяной сбор, мой папа всегда такой варил, когда кто-то болел. И мёд немного. Ты это... если хочешь, заваривай и пей. Помогает. Соль удивлённо посмотрел на свёрток, потом на Исана, и на его лице появилось такое тёплое выражение, что Чонгук даже залюбовался. — Спасибо, — сказал Соль тихо, принимая свёрток обеими руками, как самую большую ценность. — Спасибо большое. Мне никто тут ещё... ну, кроме Чонгука, никто вот так лично ничего не приносил. Я очень тронут. Исан совсем растерялся, не зная, куда девать руки. Он переступил с ноги на ногу и пробормотал: — Да ладно... это же просто травы. Я бы и заварил, если надо. Если хочешь, я могу прямо сейчас... — Хочу, — перебил Соль и улыбнулся ещё шире. — Если тебе не трудно. — Не трудно, — мотнул головой Исан и, кажется, впервые за весь разговор улыбнулся открыто. Он метнулся к печке в углу мастерской, где всегда стоял горячий чайник, и принялся колдовать над заваркой. Чонгук смотрел на него и чувствовал тепло в груди. Хороший он всё-таки парень, этот Исан. Добрый. Таким в новой стае легче прижиться, если рядом есть те, кто тоже нуждается в заботе. — Ну а ты как вообще? — спросил Чонгук, поворачиваясь обратно к Солю. — Не болеет больше никто? В мастерских порядок? — Всё хорошо, — Соль кивнул. — Ребята молодцы, работают. Я вот только выпал на пару дней, но теперь догоню. — Главное — не спеши, — Чонгук похлопал его по плечу. — Здоровье важнее. Исан принёс кружку с дымящимся настоем, осторожно поставил на стол. — Немного остынет — выпей, — сказал он. — И мёд добавь, он вон там, в свёртке. Соль взял кружку в ладони, греясь о тёплые стенки, и посмотрел на Исана с благодарностью. — Ты хороший, — сказал он просто. — Спасибо. Садись с нами, если время есть. Исан поколебался секунду, потом присел на краешек лавки рядом. Чонгук улыбнулся про себя — кажется, тут завязывается что-то хорошее. Он уже хотел снова повернуться к Солю, когда до его слуха долетел обрывок разговора с другого конца мастерской. — ...говорят, сегодня утром должны были метку ставить... — А я слышал, что уже поставили. Чуть свет, пока стая ещё спала. Чонгук замер и прислушался. Голоса принадлежали двум омегам, которые сидели за соседним станком — Чарын и Дияр. Они тихо переговаривались, склонившись над работой, и не замечали, что их слышат. — И правильно сделали, — это уже говорил кто-то третий, кажется, пожилой омега, который заведовал ткацкими делами. — Я его вчера видел, когда мимо проводили. Мерзкий тип. Глаза бегают, сам весь трясётся, но в них такая злость... — А чего его жалеть? — вмешался ещё один голос, звонкий и молодой. — Он же на наших охотился! Если бы не господин Тэхён и его патруль, могло бедой кончиться. — Тише ты, — шикнул на него кто-то. — Не ори на всю мастерскую. Но разговор уже разгорался. Чонгук сделал вид, что занят своим делом, но краем уха продолжал слушать. Исан и Соль тоже, кажется, что-то уловили — они замерли и прислушались. — Я вообще не понимаю, как таких земля носит, — горячо зашептал молодой голос. — Прийти на чужую территорию, выслеживать омег... Это же ненормальный совсем. — Ненормальный или нет, а своё получил, — это снова говорил Чарын. — Метка позора теперь с ним навсегда. Ни одна стая не примет, ни один альфа не возьмёт в патруль. Будет бродить один, пока не сдохнет где-нибудь в лесу. — А может, и хорошо, — хмуро добавил Дияр. — Меньше будет таких, кто на слабых руку поднимает. — Слабых? — усмехнулся пожилой омега. — Ты наших омег слабыми назвал? Мы может и не альфы, но зубы тоже имеем. Просто не показываем без надобности. — Я не в том смысле, — смутился Дияр. — Я в том, что он же на тех охотился, кто себя защитить не может. На травников, которые без альф за травами ходят. — А вот это уже серьёзно, — кивнул Чарын. — Наши травники — они же для всей стаи стараются. Если бы не Чонгук с его сборами, половина стаи прошлой зимой переболела бы тяжелее. При упоминании своего имени Чонгук внутренне сжался, но виду не подал — видимо, омеги забыли о том, что Чонгук тоже находится в мастерской, просто сидел чуть дальше остальных. — Кстати о Чонгуке, — понизил голос Дияр. — Вы видели, как он господина Тэхёна вчера с площади уводил? Весь в кровище, злой как демон, а как увидел своего омегу — сразу подобрел. Даже улыбнулся. — Истинная пара, — вздохнул кто-то мечтательно. — Это же какое счастье — вот так друг друга чувствовать. — Счастье счастьем, а я б на месте Чонгука испугался, — хмыкнул молодой голос. — господин Тэхён когда в ярости — это же зрелище не для слабонервных. — А Чонгук не испугался, — уверенно сказал Чарын. — Я видел. Он прямо в первом ряду стоял и смотрел. Не отводил взгляд. И когда господин Тэхён его увидел, сразу видно стало — всё, отошёл и даже успокоился немного, что ли. Чонгук почувствовал, как уши начинают гореть. Он кашлянул, делая вид, что просто прочищает горло, но даже это, похоже, омеги не услышали — так как разговор продолжался. — А что с тем альфой теперь будет? — спросил молодой голос. — Вышлют сегодня, — ответил пожилой омега. — С меткой и без всего. Даже одежды не дадут, говорят, голым пойдёт, как родился. Чтобы каждая стая на границе сразу видела — изгой. Чонгуку, если честно, правда интересно, откуда омеги это всё знают — даже он, будучи мужем Тэхёна, пока не знал, какое там решение приняли. — Совсем голым? — ужаснулся кто-то. — Не слишком жестоко? — А ты его жалеешь? — резко оборвал Чарын. — Он бы твоих жалел? Если бы нашёл тех омег, которых выслеживал? — Ну... наверное, нет... — Вот именно. Так что нечего тут. Чонгук сидел и слушал, и внутри всё смешалось — и облегчение, что справедливость восторжествовала, и какая-то странная жалость к тому, кто скоро пойдёт в никуда, голый и с клеймом на лице. Но жалость быстро прошла, когда он вспомнил, за что этого альфу наказали. — Чонгук-щи, — тихо позвал Исан. — Как думаешь, правда ли такое решение приняли? Чонгук встряхнулся и посмотрел на него. — Звучит правдоподобно, Исан, но альфы ещё не вышли с совета, и с Тэхёном я ещё не говорил, так что даже не знаю. Разговор в мастерской тем временем не утихал. Чонгук снова прислушался. — А я слышал, что этот альфа не один был, — загадочно сказал кто-то. — Что у него сообщники есть, которые в лесу ждали. — Да ну, — усомнился Дияр. — Откуда такие слухи? — Люди говорят. Патрульные вчера весь лес прочесали, но никого не нашли. То ли правда были, то ли почудилось. — Если были — ушли, — уверенно сказал Чарын. — Как увидели, что ихнего поймали, так и смылись. Трусы. — Или умные, — хмыкнул пожилой омега. — Умные знают, когда надо уносить ноги. — А если вернутся? — испуганно спросил молодой голос. — Не вернутся, — отрезал Чарын. — Во-первых, теперь патрули втройне ходить будут. Во-вторых, вся стая на ушах стоит. А в-третьих, господин Тэхён пообещал лично шкуру спустить с любого, кто сунется. А его слово равняется слову вожака. Чонгук улыбнулся своим мыслям. Да уж, Тэхён умеет внушать страх и уважение. — А вообще, — задумчиво сказал Дияр, — страшно становится. Раньше такого не было, чтобы на омег охотились. Что происходит-то? — Времена меняются, — вздохнул пожилой омега. — Стаи слабеют, границы смещаются. Кому-то легче украсть, чем своё завести. Вот и шастают всякие. — Но у нас-то стая сильная, — возразил молодой голос. — Вожак у нас сильный, сын у него сильный не дадут в обиду. — Не дадут, — согласился Чарын. — Но и мы сами должны уметь за себя постоять. Не всё на альф надеяться. — Это как? — удивился Дияр. — А так. Внимательнее быть. В лес поодиночке не ходить. Чонгука слушать, он умный, он научит, где какие травы без опаски собирать можно и куда лучше не соваться. Чонгук снова почувствовал, как краснеет. Похвала от старших омег была приятной, но всё равно немного смущала. — Ладно, — сказал он тихо, обращаясь к Исану и Солю. — Нам, наверное, пора. Ещё на реку заглянуть надо. Он встал, отряхнул руки и направился к выходу. Исан заторопился следом. Они уже почти дошли до двери, когда Чонгук случайно оглянулся. И в этот момент его взгляд встретился со взглядами Чарына и Дияра. Те сидели за своим станком и смотрели на него широко раскрытыми глазами. Лица у обоих резко изменились — из расслабленных и увлечённых разговором они стали растерянными, даже испуганными. Чарын побелел, Дияр приоткрыл рот и замер с ниткой в руках. — Чонгук... — выдохнул кто-то из них одними губами. Похоже, только сейчас до них дошло, что всё это время, пока они обсуждали вчерашнее, Тэхёна и самого Чонгука, объект их разговора находился в той же мастерской. Сидел тихо в углу и всё слышал. Повисла неловкая тишина. Чонгук замер на мгновение, глядя на их испуганные лица, и вдруг ему стало смешно. Ну правда, они так старательно обсуждали его, хвалили, переживали, а теперь смотрят так, будто он их за чем-то постыдным застал. — Вкусный чай? — спросил он вдруг с лёгкой улыбкой. Чарын и Дияр переглянулись. Чарын нервно сглотнул, Дияр покраснел так, что уши стали малиновыми. — Чонгук, мы... — начал Чарын, но запнулся. — Ты это... — подхватил Дияр. — Мы не хотели... ну, что ты услышишь... — Мы просто так, — добавил Чарын быстро. — Ты не подумай ничего плохого. Мы с уважением. Правда. — Мы не со зла, — закивал Дияр. — Мы наоборот... мы восхищаемся... Они говорили наперебой, путаясь в словах, и Чонгук с трудом сдерживал улыбку. Исан рядом с ним тихо хихикнул в кулак. — Да всё я понял, — сказал Чонгук, поднимая руку, чтобы остановить этот поток. — Я ничего плохого не думаю. И не обижаюсь. Чарын выдохнул с облегчением, но всё ещё смотрел настороженно. — Точно? — спросил он неуверенно. — А то мы... — Точно-точно, — Чонгук покачал головой. — Вы же хорошее говорили. Ну, про Тэхёна, про то, что я не испугался... — он чуть смутился, но договорил: — Мне даже приятно было. Только в следующий раз, когда обсуждаете меня, проверяйте сначала, есть ли я в мастерской. Дияр издал какой-то странный звук — то ли смешок, то ли всхлип. — Мы больше так не будем, — пообещал он истово. — Будете, — усмехнулся пожилой омега из угла. — Куда вы денетесь. Но теперь хоть оглядываться научитесь. Все вокруг засмеялись — и Чарын с Дияром тоже, хоть и смущённо. Напряжение, к счастью, спало, и Чонгук почувствовал, как тепло разливается в груди. Свои. Родные. Ну что с них взять. — Ладно, — сказал он, махнув рукой на прощание. — Мы пойдём. Работайте. — Счастливо, Чонгук! — крикнул кто-то вдогонку. — Заходи ещё! — добавил другой. Исан вышел следом за ним и, когда дверь закрылась, тихо засмеялся. — Ты видел их лица? — спросил он, всё ещё хихикая. — Они чуть не умерли, когда поняли, что ты всё слышал. — Видел, — Чонгук улыбнулся. — Бедные. Я думал, Чарын в обморок упадёт. — А Дияр покраснел, как тот мак, который мы в прошлый раз собирали, — Исан уже смеялся открыто. — Я так давно не смеялся. Чонгук посмотрел на него и обрадовался. Исан улыбался по-настоящему, без той затравленности, которая обычно была в его глазах. — Пойдём на реку, — сказал Чонгук, трогая его за плечо. — Там, наверное, уже заждались. — Пойдём, Чонгук-щи, — ответил Исан, и в голосе его было столько тепла, что Чонгук даже не стал в этот раз поправлять. Ну его, это «щи». Главное, что друг рядом и ему хорошо. *** Чонгук с Исаном дошли до реки, проведали тех, кто там работал, помогли немного с тяжёлыми тазами, перекинулись парой слов с омегами, которые стирали бельё. Те тоже встретили Чонгука просто, по-свойски: кто кивнул, кто улыбнулся, кто окликнул по имени. Только Исан рядом с ним всё время немного суетился, то и дело порываясь то таз поднести, то верёвку подать. Чонгук посмотрел на небо. Солнце уже перевалило за полдень и медленно клонилось к закату. Где-то часа четыре, прикинул он. Самое время для обеда, но есть пока не хотелось. А вот ноги уже гудели — можно сказать, день выдался насыщенный. — Ладно, — сказал он Исану, отряхивая руки. — Я, наверное, пойду домой. Ты как? — Я тоже, — Исан кивнул, — пойду в палатку, помогу там с травами: их надо было разобрать, я вчера не успел. — Давай. Если что — заходи. — Хорошо, Чонгук-щи. Чонгук только вздохнул на это «щи» и махнул рукой. Бесполезно просить этого ребёнка называть его просто по имени. Они разошлись, и Чонгук не спеша побрёл к дому. Идя через рощицу, он с удовольствием вдыхал свежий воздух, слушал птиц и шум листвы. Хорошо. Спокойно. Вот только мысли о Тэхёне никуда не делись, как бы он ни старался себя отвлечь. Чонгук знал, что альфы сейчас где-то там, решают судьбу того пленника. Наверное, уже всё обсудили и скоро разойдутся. Может, Тэхён даже домой скоро придёт. А может, и нет. С этими советами никогда не угадаешь. Он уже подходил к дому, когда заметил вдалеке знакомую фигуру. Тэхён. Он стоял у крыльца, прислонившись плечом к столбу, и смотрел куда-то в сторону леса. Услышав шаги, повернул голову, и на его лице появилась та самая усталая, но тёплая улыбка, от которой у Чонгука всегда сердце пропускало удар. — А вот и ты, — сказал Тэхён, когда Чонгук подошёл ближе. — Я уж думал, где тебя носит. — По делам ходил, — Чонгук улыбнулся в ответ и остановился напротив. — Какие это дела были у моего шустрого омеги? — голос Тэхёна прозвучал низко и вкрадчиво, с той особой, будто бы хозяйский интонацией, от которой у Чонгука всегда слабели колени. Он шагнул ближе, заполняя собой всё пространство, и его пальцы, твёрдые и уверенные, коснулись подбородка омеги, заставляя того запрокинуть голову. В этом жесте не было грубости — лишь собственничество. Взгляд Тэхёна, тяжёлый и прожигающий, скользнул по лицу Чонгука, отмечая каждую деталь, каждый румянец, вызванный ветром с реки. — В мастерских был, потом на реке, — Чонгук послушно замер в его руке, но в глазах его плясали озорные искорки. Он не пытался вырваться или отвести взгляд; наоборот, в его позе чувствовалось доверие и мягкая податливость, свойственная только ему. — А ты чего здесь? Совет уже закончился? — спросил он, и в его голосе послышалась неподдельная забота, смягчившая черты лица. Он слегка коснулся ладонью груди Тэхёна, словно проверяя, всё ли в порядке, и этот маленький жест был полон той самой нежности, которую он берёг только для своего альфы. Тэхён перехватил его ладонь и чуть сжал пальцы. Не отпуская, не отстраняя, а наоборот — закрепляя этот жест, делая его своим. — Закончился, — ответил он коротко. — Даже быстрее, чем я думал. Чонгук улыбнулся уголками губ, чувствуя, как от тёплой ладони альфы по телу разливается приятное тепло. Он не спрашивал, почему совет закончился раньше — с Тэхёна вообще многое можно было не спрашивать. Если захочет — скажет сам. А если нет — значит, неважно. — И сразу меня искать пошёл? — в голосе омеги проскользнули лукавые нотки, но глаза смотрели открыто и доверчиво. Он чуть качнулся вперёд, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. — А если бы я ещё на реке был? — Нашёл бы, — Тэхён пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. И действительно — для него это было именно так. Где бы Чонгук ни был, Тэхён всегда знал, где его искать. Чувствовал. Это была просто часть его натуры, альфьей, собственнической, которая не позволяла выпускать своё из виду надолго. Чонгук тихо рассмеялся, запрокидывая голову, и тут же встретился взглядом с потемневшими глазами Тэхёна. Смех замер на губах, сменяясь тёплой тишиной, которая всегда наступала между ними в такие моменты. — Замёрз? — спросил Тэхён, и в голосе послышались знакомые ворчливые нотки. Он провёл большим пальцем по щеке омеги, будто проверяя, не остыла ли кожа. — На реке ветер сильный, а ты лёгкий, как пух. Унесёт ещё. — Не унесёт, — Чонгук мотнул головой, но тут же прижался щекой к его ладони, пряча улыбку. — Ты же поймаешь. Тэхён ничего не ответил, только сжал пальцы чуть крепче. Но в этом молчании читалось больше, чем в любых словах. Конечно, поймает. Всегда ловит. — Пойдём в дом, — сказал Чонгук, беря его за руку. — Посидим, отдохнёшь. Есть хочешь? — Хочу, — признался Тэхён. — С утра не ел. — Ох, Тэхён, — Чонгук покачал головой. — Ну сколько можно? Я же тебе говорил и не раз, просил не убегать по своим делам, не покушав. — Знаю, — Тэхён улыбнулся устало и позволил увести себя в дом. — Но когда совет, там не до еды. — А надо, чтобы было до, — Чонгук уже хозяйничал на кухне, разжигал огонь, ставил греть суп. — Садись давай, сейчас накормлю. Тэхён послушно сел за стол и наблюдал, как Чонгук суетится у печи. Смотрел с такой теплотой, что Чонгук спиной чувствовал этот взгляд. — Расскажешь? — спросил Чонгук, помешивая суп, и голос его прозвучал тихо, почти виновато. — Как прошло? Он мялся, переступая с ноги на ногу, хотя они вместе вошли в дом всего несколько минут назад. Тэхён только сбросил куртку, только сел за стол, устало проведя ладонью по лицу, а Чонгука уже разрывало изнутри. Вопрос жёг губы, не давая покоя, кололся изнутри острыми иглами. Любопытство сжирало его заживо — правду ли шептались сегодня омеги в мастерской. Но спросить прямо он боялся. Тэхён никогда не любил впутывать его в стайные дела, в эти тёмные, тяжёлые разборки, от которых у самого Чонгука руки начинали дрожать. Альфа словно пытался оградить его от всего этого, держать подальше, в их тёплом, уютном гнёздышке, хотя и сам понимал, что от всего уберечь не сможет. Конечно, Чонгук понимает, что характер у Тэхёна был — ох, не сахар, прекрасно знал, как легко наткнуться на острый ответ или тяжёлый взгляд, если сунуться не вовремя. Потому и мялся, теребил ложку, поглядывал украдкой через плечо, надеясь, что Тэхён ответит спокойно на его вопрос. Тэхён молчал. Сидел за столом, медленно стаскивая тонкие перчатки, в которых пальцы были свободны, — сначала одну, затем вторую. Кожаные, тёмные, они глухо шлёпнулись на столешницу, и в этом звуке Чонгуку почудилось что-то окончательное. Тишина затягивалась, становилась тягучей, почти осязаемой. Чонгук уже приготовился к ледяному «это не важно», к тяжёлому взгляду, который припечатает его к месту, и почти сдался, почти опустил глаза в кастрюлю, решив, что не дождётся ответа. Но он всё же обернулся. Встретился взглядом с Тэхёном и замер. В этом взгляде было всё сразу: и предупреждение — не лезь, не надо, тебе это не нужно, — и усталость, и что-то ещё, что Чонгук не сразу смог разобрать. Тэхён смотрел на него тяжело, испытывающе, словно давал последний шанс отступить, пока не поздно. Чонгук видел, как альфа борется с собой — не хочет рассказывать, не хочет тащить эту грязь в их дом, в их тихий вечер за ужином. Челюсти сжаты, взгляд колючий, закрытый. Но Чонгук не отвёл глаз. Стоял у плиты, сжимая ложку побелевшими пальцами, и смотрел на Тэхёна так открыто, так доверчиво и ждал. Тэхён держался долго — Чонгук чувствовал это каждой клеткой, видел, как ходят желваки на скулах, как напряжены плечи. Но под натиском этой тихой, преданной любви, что светилась в глазах его омеги, альфа дрогнул. Сдался. Выдохнул — тяжело, с хрипотцой, сбрасывая с себя тяжесть. — Решили, — наконец заговорил он. — Вышлем завтра утром. С меткой позора, чтобы каждая стая знала, кто он и за что изгнан. Отец сказал — пусть идёт и рассказывает другим, что бывает с теми, кто на наших омег охотится. Чонгук замер на секунду, ложка застыла в воздухе. Потом медленно обернулся. — Метка позора, — тихо повторил он. — А она... она больнее, чем наши метки? Тэхён посмотрел на него внимательно. Чонгук сам не заметил, как его рука потянулась к шее, где под одеждой прятался след от укуса Тэхёна — их брачная метка, которую альфа оставил в день свадьбы. Она давно зажила, но Чонгук всё ещё иногда чувствовал её — не больно, а тепло. Как напоминание о том, что он теперь не один. Тэхён проследил за его жестом и чуть улыбнулся — устало, но нежно. — Нет, родная, — ответил он тихо. — Наши метки поставлены по любви, по обоюдному согласию, чтобы все знали, что мы друг другу принадлежим. Это больно только в первый момент, а потом становится частью тебя. Тёплой частью. Он помолчал, потом продолжил: — А метка позора — она другая. Её выжигают специальным составом, чтобы рубец остался навсегда. И не на шее, где можно прикрыть, а на лбу или на щеке. Чтобы каждый, кто посмотрит, сразу видел — это изгой, это тот, кто нарушил законы. И ни одна стая такого не примет. Никто не даст ему крова, никто не накормит, никто не обогреет. Чонгук поёжился. — Это жестоко. — Это справедливо, — Тэхён покачал головой. — Он охотился на наших омег. Он хотел украсть, связать, изнасиловать. Если бы мы его убили — никто бы слова не сказал. Отец решил дать ему шанс. Но с меткой позора этот шанс почти никакой. Чонгук кивнул и снова повернулся к печи, помешивая суп. Стало как-то не по себе от этих разговоров, но он понимал — так устроен их мир. Иначе никак. — А наши метки... — снова заговорил он тихо, не оборачиваясь. — Они правда для тебя тёплые? Тэхён встал из-за стола, подошёл к нему сзади и обнял, положив подбородок на плечо. — Правда, — сказал он хрипловато. — Каждый раз, когда смотрю на твою метку, я вспоминаю нашу свадьбу. Как ты дрожал, как сжимал мою руку, как потом улыбался сквозь слёзы. Это лучшее, что у меня есть. Чонгук прикрыл глаза и откинулся головой ему на грудь. — Я тоже... когда трогаю её, чувствую, что ты рядом. Даже когда тебя нет. Тэхён поцеловал его в макушку и чуть крепче сжал в объятиях. — Я всегда рядом, родной, никуда я не денусь. Они постояли так немного, потом Чонгук спохватился: — Суп же сгорит! — Пусть, — усмехнулся Тэхён, но отпустил. Чонгук быстро снял котелок с огня, разлил суп по мискам и поставил одну перед Тэхёном. — Ешь давай. И не смей больше пропускать завтрак. — Как скажешь, родной, — Тэхён улыбнулся и взял ложку. Они ели молча, но это было приятное молчание. Тёплое, домашнее. Чонгук смотрел, как Тэхён ест, и чувствовал, как уходит тревога, которая сидела внутри весь день. Он здесь, рядом, целый, невредимый, спокойный. — А у тебя как день прошёл? — спросил Тэхён, доедая суп. — Хорошо, — Чонгук улыбнулся. — В мастерских был, с Исаном. Помнишь Исана? Из Солнечного Леса. — Помню, — Тэхён кивнул. — Тихий такой, всё по сторонам оглядывается. Как он? — Привыкает потихоньку. Он добрый такой, заботливый. Сегодня Соля проведали — тот болел, температурил. Так Исан ему сбор травяной принёс, мёда. Соль очень тронут был. — Это хорошо, — одобрительно сказал Тэхён. — Когда омеги друг о друге заботятся, молодец, так и должно быть. — Ага, — Чонгук кивнул. — И ещё... Ткачей попросили передать, что тканей, которые нужны при дождях, почти не осталось. Да и некоторые тёплые, что были, тоже закончились. Скоро сырость начнётся, надо бы с соседями обменяться. Просили замолвить словечко перед тобой или перед вожаком. — Замолвил, — усмехнулся Тэхён. — Передам отцу. Думаю, решим. — Спасибо. — Тебе спасибо, — Тэхён потянулся через стол и накрыл ладонью руку Чонгука. — Что заботишься, что всегда со мной, не смотря на мой ужасный характер. Чонгук хотел возразить насчёт характера: да, он сложный у Тэхёна, но не ужасный, но Тэхён его остановил: — Нет, нет, молчи. Я знаю, что он ужасный, — смеясь, придержал порыв. Чонгук стушевался, но всё же улыбнулся и опустил глаза. — Ну а как иначе? Я ж твой. Тэхён сжал его пальцы и не отпускал. Они сидели так ещё долго. За окном светило солнце, в доме было тепло и уютно, и Чонгук думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Когда после долгого дня можно просто сидеть рядом со своим альфой, держать его за руку и ни о чём не тревожиться. — Ты спать хочешь? — спросил он тихо. — Нет, — Тэхён покачал головой. — Посижу ещё. С тобой. — Тогда я травы разберу, — Чонгук кивнул на корзину в углу. — А ты отдыхай. — Помочь? — Сиди уж, устал ведь. — С тобой я не устаю. Чонгук фыркнул, но в душе разлилось тепло. Он принёс корзину, уселся рядом с Тэхёном и начал перебирать сухие стебли, раскладывая их по отдельным кучкам. Тэхён молча смотрел, как ловко двигаются его пальцы, и, кажется, по-настоящему отдыхал.