Холод твоего мира — тепло моей души

"Мы смотрим на чужую боль не для того, чтобы привыкнуть к ней, а чтобы никогда не забывать о цене мира."

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда по стае разнёсся низкий, протяжный звук рога. Один долгий сигнал, за ним два коротких — что гласило об общем сборе. Чонгук вздрогнул и отложил одежду, которую аккуратно расставлял по полкам. Тэхён, дремавший в кресле, мгновенно открыл глаза — сон как рукой сняло, возвращая привычную собранность. — Пора, Чонгук, — сказал он коротко, поднимаясь. — Одевайся теплее. Вечером у костра будет холодно. Чонгук кивнул и направился к вешалке у двери, где висела его куртка, в которой он ходил днём. Он уже протянул руку, когда сзади раздался короткий, но крайне выразительный кашель. Этот кашель Чонгук узнал бы из тысячи. Тэхён не кашлял просто так. Этот кашель был целым посланием — в нём слышалось и недовольство, и лёгкое раздражение. Чонгук замер, не донеся руки до куртки, и медленно, очень медленно обернулся. Тэхён стоял совсем рядом — они и так были в небольшом коридоре, но сейчас расстояние между ними сократилось до минимума. Альфа даже не сделал шага, просто смотрел на него в упор, скрестив руки на груди. — Это что? — голос Тэхёна звучал обманчиво спокойно, но Чонгук-то знал, что за этим спокойствием скрывается ураган. — Ты собрался идти на вечерний сбор, когда ветер такой, что деревья гнутся, в этой тряпке? Чонгук открыл рот, чтобы возразить, но Тэхён уже стоял вплотную, нависая своей массой, и от этого нависания у Чонгука, как всегда, подкашивались колени. — Я не замёрзну, — попытался вставить Чонгук, но голос предательски дрогнул. — Там же костёр, люди, я просто... — Просто? — Тэхён приподнял одну бровь, и это движение было красноречивее любого крика. — Просто ты вчера полдня грелся у печи и жаловался, что у тебя руки ледяные, хотя на улице было теплее, чем сейчас. Просто ты каждый вечер кутаешься в одеяло и не хочешь вылезать, потому что "воздух холодный". А теперь собрался на целый вечер стоять на ветру в одной куртке? Чонгук почувствовал, как щёки начинают гореть. Он действительно мёрз постоянно — организм омеги, привыкший к более тёплому климату его родных земель, никак не мог адаптироваться к здешним ветрам. Но признаваться в этом вслух перед Тэхёном, когда тот смотрит на него вот так... Было стыдно. И приятно одновременно. Потому что Тэхён всегда замечал. Всегда помнил. Всегда знал, что Чонгук мёрзнет, даже когда сам Чонгук пытался это скрыть. — Я быстро, — попытался он в последней, отчаянной попытке. — Посмотрю и сразу домой... — Чонгук. Чонгук вдруг поднял глаза и посмотрел на Тэхёна с вызовом. Ну, с тем вызовом, на который был способен — скорее обиженным, чем действительно дерзким. — А ты? — спросил он, и голос его был такой, какой Тэхён хорошо знал. Нотки начинающегося нытья, которое всегда предшествовало капитуляции, но сейчас Чонгук ещё держался. — Ты сам-то? В одной тонкой куртке собрался идти! А мне то что говоришь! Он ткнул пальцем в сторону Тэхёна, который действительно был одет легко — куртка из плотной кожи на меху, но без свитера, без шарфа, без всего того, что сам требовал надеть на Чонгука. Тэхён замер на секунду, потом медленно приподнял бровь — теперь уже другую — и посмотрел на Чонгука так, что тому сразу захотелось забрать свои слова обратно. Во взгляде этом читалось одновременно и изумление его наглостью, и лёгкое веселье, и что-то очень опасное, что заставляло Чонгука немного нервничать. — Родной, — сказал Тэхён очень спокойно, очень ровно, но от этого спокойствия по спине побежали мурашки. — Ты сейчас серьёзно? Ты издеваешься надо мной? Чонгук открыл рот, чтобы что-то сказать, но Тэхён продолжил: — Я альфа, который родился и вырос в этом морозе. Для меня этот ветер — как родной. Я в нём бегал голышом, когда ещё был щенком. А ты — омега, который родился в тепле, где снег, наверное, только в легендах видели. Сравнивать меня и тебя — это просто смешно. Ты же сам это знаешь, Чонгук. Чонгук хотел возразить, хотел сказать, что это нечестно, что Тэхён просто пользуется своим положением, но слова застряли в горле. Потому что Тэхён был прав. Как всегда. Чонгук действительно родился там, где зимы были мягкими, где снег выпадал раз в несколько лет и таял за день. А Тэхён... Тэхён родился в холоде, который Чонгуку даже представить было страшно. И от этого осознания стало обидно — по-настоящему, по-детски обидно. Он опустил голову, уставившись в пол, и надул губы. Совсем как ребёнок, которому не дали конфету. Вся его поза выражала крайнюю степень несправедливости происходящего — плечи опущены, подбородок почти касается груди, руки безвольно висят вдоль тела. — Ну вот, — пробормотал он себе под нос, но так, чтобы Тэхён услышал. — Всегда ты прав. Всегда. Тишина повисла в комнате. Чонгук стоял, глядя в пол, и чувствовал, как от обиды начинает защипывать в носу. Глупо, конечно, обижаться на такое, но он ничего не мог с собой поделать. Тэхён стоял так близко, что Чонгук чувствовал тепло его тела даже сквозь слои своей одежды. И запах — родной, знакомый, от которого всегда хотелось прижаться и забыть обо всём на свете. Но сейчас он упрямо смотрел в пол, не поднимая глаз. — Эй, — голос Тэхёна вдруг стал мягче, совсем не таким, каким был минуту назад. — Ты чего? Чонгук молчал, продолжая сверлить взглядом пол. Обида всё ещё клокотала внутри, хотя он уже понимал, что глупо себя ведёт. Но признавать это вслух не хотелось. Тэхён вздохнул и вдруг протянул руку, взял Чонгука за подбородок — осторожно, но настойчиво — и заставил поднять голову. — Смотри на меня, — сказал он тихо. Чонгук поднял глаза и тут же утонул в этом взгляде. Тэхён смотрел на него не строго, не властно, а с такой теплотой, с такой нежностью, что вся обида мгновенно испарилась, оставив после себя только лёгкое смущение. — Глупый ты мой, — сказал Тэхён, и в голосе его слышалась улыбка. — Думаешь, я тебя просто так закутываю? Думаешь, мне делать нечего, кроме как над тобой командовать? Он провёл большим пальцем по щеке Чонгука, очертил скулу, задержался на уголке губ. — Я за тебя волнуюсь, — сказал он просто. — Ты у меня один. И если ты замёрзнешь, заболеешь, я с ума сойду. Понял? Чонгук кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло перехватило от этой простой правды, сказанной так открыто. — Поэтому не обижайся, — продолжил Тэхён. — Да, я альфа. Да, мне этот холод — как тёплый ветерок. Но я не потому тебя кутаю, что хочу командовать. Я не хочу, чтобы ты заболел, родной. Он наклонился и поцеловал Чонгука в лоб — долгим, тёплым поцелуем. — А теперь давай, — сказал он, отстраняясь, и голос его снова стал деловым, хотя в глазах всё ещё плескалась нежность. — Надевай свитер. И куртку. И шарф. И чтобы без разговоров. Чонгук шмыгнул носом и кивнул. Обиды не осталось — только тепло и лёгкое смущение от того, что он повёл себя как ребёнок. — Иди сюда, — Тэхён уже развернулся к сундуку, откинул тяжёлую крышку, порылся внутри и достал толстый шерстяной свитер — грубой вязки, тёмно-серый, с высоким горлом, который Чонгук обычно надевал только в самые лютые морозы. — Надевай. Чонгук послушно стянул через голову тонкую рубашку и нырнул в свитер. — И куртку сверху, — добавил Тэхён, протягивая тёплую, с мехом. — Не эту тряпку, в которой ты сегодня по роще бегал. — Я не бегал, я ходил, — буркнул Чонгук, просовывая руки в рукава. — Ходил он, — проворчал Тэхён. Он ловко запахнул полы куртки на груди Чонгука, застегнул тяжёлые металлические пряжки — одну, вторую, третью, — и его пальцы на мгновение задержались на вороте, поправляя его. — Всё ты у меня ходишь. А потом чихаешь, кашляешь, и я ночами не сплю, слушаю, дышишь ты или нет. — Я не кашлял, — Чонгук уже улыбался, несмотря на всё смущение. — Это было один раз, и давно. — Один раз, — фыркнул Тэхён. — Один раз, а я до сих пор помню, как ты трясся в ознобе и я грел тебя своим телом трое суток. Он отошёл на шаг, оглядывая Чонгука критическим взглядом. Кажется, остался доволен — куртка сидела хорошо, плотно, мех на вороте касался подбородка, обещая тепло. Но Тэхён всё ещё хмурился, что-то прикидывая в уме. — Постой, — сказал он и снова полез в сундук. Чонгук вздохнул, но покорно замер. Он уже знал этот ритуал. Когда Тэхён входил в роль заботливого альфы, остановить его было невозможно — проще подчиниться и сэкономить время. Из сундука появился длинный шарф — тёмно-бордовый, мягкий, невесомый на вид. У Чонгука глаза стали как два шара для боулинга от шока. — Ну нет, Тэхён, его я точно не одену. — Оденешь. — Не одену! Тэхён, это смешно! — Чонгук даже попятился, насколько позволяло небольшое пространство прихожей. — На улице не зима же! Я в этом шарфе буду как... как... — Как тот, кто не будет кашлять ночами? — закончил за него Тэхён, делая шаг вперёд. Шарф свисал с его руки, покачиваясь, как удав, выслеживающий добычу. — Как тот, кто меня не доведёт до сердечного приступа? — Тэхён, — Чонгук выставил руку вперёд, пытаясь сохранить дистанцию, — ты хочешь замотать меня так, что я буду похож на кокон! — На очень тёплый и здоровый кокон, — невозмутимо поправил Тэхён. — На барана! — выпалил Чонгук в отчаянии. — Я буду похож на барана! У меня даже глаза потеряются! Тэхён остановился, прищурился, внимательно разглядывая свою жертву. Чонгук стоял напротив — раскрасневшийся, взъерошенный, с упрямо сжатыми губами и совершенно невероятными глазами, которые сейчас метали молнии. Красивый. До безумия. До дрожи в пальцах. — Баран, значит, — протянул Тэхён задумчиво. — А знаешь что? Он шагнул вперёд рывком, сокращая расстояние до нуля. Чонгук ахнул, уткнувшись носом ему в грудь, и даже не успел дёрнуться, как Тэхён одним ловким движением обернул шарф вокруг его шеи. Мягкая ткань скользнула по коже, и Чонгук возмущённо замычал, пытаясь высвободиться, но Тэхён только крепче прижал его к себе свободной рукой. — Тш-ш-ш, — выдохнул он куда-то в макушку, продолжая наматывать шарф. — Стоять смирно. — Ты... ты издеваешься! — голос Чонгука звучал приглушённо, потому что половина лица уже скрылась под мягкой тканью. — Я же задохнусь! — Не задохнёшься, — Тэхён чуть ослабил натяжение, поправляя шарф так, чтобы тот закрывал щёки, подбородок, шею, но оставлял свободу для дыхания. — Носом дыши. Я же вижу, что дышишь. Он закончил своё дело и чуть отстранился, но руки не убрал — так и держал Чонгука за плечи, разглядывая результат. — М-м-м, — довольно протянул он. — И правда, на барашка похож. Чонгук дёрнулся, пытаясь возмутиться, но из-под шарфа донеслось только неразборчивое: «М-м-м-м-м!» — Сам напросился, — усмехнулся Тэхён, большим пальцем поглаживая его щёку поверх шарфа. — И не снимай. Я знаю, ты снимешь, как только я отвернусь, но я буду следить. Если увижу, что шарф болтается на шее, а не закрывает лицо как положено — домой отправлю. Понял? Чонгук хотел возмутиться, но, встретившись взглядом с Тэхёном, передумал. Замер, чувствуя это прикосновение через мягкую ткань. Смотрел на Тэхёна снизу вверх — только глаза и остались, огромные, тёмные, с длинными ресницами, которые сейчас хлопали в растерянном ритме. — Красивый, — выдохнул Тэхён тихо, почти неслышно, но Чонгук услышал. И замер окончательно. — Даже в шарфе, — добавил Тэхён, наклоняясь и целуя его в лоб — прямо через ткань, пахнущую хвоей и домом. — Особенно в шарфе. Чонгук моргнул. Раз. Другой. А потом шмыгнул носом — шарф и правда щекотал, но было в этом что-то уютное, правильное. И от этих слов внутри разлилось такое тепло, что никакой мороз был не страшен. — Дурак, — сказал он тихо, но в голосе совсем не было обиды. — Вредина, — отозвался Тэхён, беря его за руку. — Пойдём, барашек мой. Он потянул Чонгука к двери, и тот послушно пошёл — закутанный, тёплый, пахнущий Тэхёном и шерстью. *** На центральной площади уже собиралась вся стая. Горели факелы, врытые в землю по краям, их пламя трепетало на ветру, отбрасывая длинные пляшущие тени. В центре, там, где обычно проходили собрания или, зачастую, разборки, была расчищена широкая площадка, утрамбованная до каменной твёрдости. Вокруг неё полукругом стояли альфы — те, что постарше, и позади всех остальных. Чуть ближе расположились омеги и дети, которых родители не могли оставить дома одних. Многие омеги держали в руках корзинки с цветами или веточки полыни — Чонгук с удивлением понял, что это, наверное, для защиты, чтобы запах чужой крови не притянул диких зверей. — Чонгук! — окликнул его знакомый голос. — Иди к нам! Чимин махал рукой, стоя в первом ряду омег, рядом с Джином и Исаном. Чонгук вопросительно посмотрел на Тэхёна. — Иди, — альфа кивнул. — Так тебе будет лучше видно, но не лезь никуда, ладно? — Ладно, — Чонгук быстро кивнул. Тэхён отпустил его руку, но прежде чем Чонгук отошёл, наклонился и быстро поцеловал в висок. Чонгук поспешил к друзьям. Чимин тут же схватил его за руку и притянул к себе, укутывая краем своего плаща — ветер действительно начинал пробирать до костей. — Замёрз? — спросил Джин, протягивая ему какую-то тёплую лепёшку, завёрнутую в ткань. — На, погрей руки. Или съешь, если хочешь. — Спасибо, — Чонгук благодарно принял лепёшку, но есть не стал — прижал к груди, греясь. — Я не замёрз, ты посмотри на меня. Джин и Чимин осмотрели его с ног до головы, посмотрели друг на друга и заулыбались. — Это Тэхён тебя так укутал? — спросил Джин, улыбаясь. — Да, я на барана похож, — снова обиженно выдал Чонгук. — Дурачок, что ли? Ты глянь на себя, какой милый, как мишка, — сказал Чимин. — Ага, жирный мишка, — пробубнил Чонгук, немного снимая свой шарф. — Вы давно тут стоите? — Минут десять, — ответил Чимин. — Как сигнал услышали, так сразу пришли. Хотели поближе встать, чтоб всё видеть. — А ты бояться не будешь? — спросил Исан тихо, с какой-то странной смесью страха и любопытства в глазах. — Крови? — Не знаю, — честно признался Чонгук. — Наверное, будет страшно, но я хочу видеть это своими глазами, чтобы понимать. — Правильно, — одобрительно кивнул Джин. — Такие вещи надо видеть своими глазами. Тогда начинаешь ценить то, что имеешь. Вокруг них уже собралась небольшая группа омег. Чонгук заметил знакомые лица — Чарын и Дияр тоже были здесь, стояли чуть поодаль, но приветственно кивнули. Даже Соль пришёл, хоть и выглядел ещё бледноватым после болезни. — Тихо! — раздался громкий голос. Все разом замолкли и повернулись к центру площади. Впереди шёл вожак, а за ним — трое альф из совета старших, уважаемых. И чуть позади, между двумя крепкими альфами, шёл пленник. Чонгук невольно задержал дыхание. Тот самый альфа, которого вчера приволокли в крови и грязи. Сейчас он выглядел иначе. На нём не было одежды — только какие-то жалкие лохмотья, прикрывающие самое необходимое, да и те, кажется, держались на честном слове. Голова опущена, плечи ссутулены, ноги подкашивались на каждом шагу. Альфы по бокам буквально тащили его, не давая упасть. Вчерашняя ярость, которой горели его глаза, исчезла. Остался только тупой, животный страх. И злость. Чонгук видел её — глубоко, на самом дне зрачков, которые пленник то и дело поднимал, оглядывая толпу. Злость загнанного в угол зверя, который знает, что умрёт, но всё равно готов рвать зубами. — Какой же он... жалкий, — прошептал Чимин, и в его голосе не было ни капли жалости, а только брезгливость. — Не жалкий, — возразил Джин тихо. — Опасный. Посмотри в его глаза, Чимин, там нет раскаяния. Чонгук смотрел и понимал, что Джин прав. В глазах пленника не было ничего, кроме злобы и страха, переплетённых так тесно, что одно от другого не отделить. Процессия остановилась в центре площади. Альфы грубо толкнули пленника, и тот упал на колени, прямо в утрамбованную пыль. Рядом с ним тут же оказались ещё двое — те, кто будут держать, если начнёт вырываться. Хотя куда ему вырываться — обессиленному, избитому, с рваной раной на боку, которую даже не перевязали толком. Видимо, чтобы не тратить на него лекарства. — Стая! — голос вожака разнёсся по площади, достигая каждого угла. — Мы собрались здесь, чтобы вершить суд. Суд справедливый, суд по закону предков! Он обвёл взглядом собравшихся и продолжил: — Этот человек, называющий себя альфой, нарушил священный закон наших земель. Он пришёл на нашу территорию не с миром, не для торговли или переговоров. Он пришёл как хищник. Он выслеживал наших омег. Он хотел украсть их, сделать своей добычей! По толпе прокатился гневный ропот. Кто-то выкрикнул ругательство, кто-то сплюнул в сторону пленника. — Тишина! — рявкнул вожак, и ропот стих. — Суд вершится в тишине, чтобы голос правды был слышен каждому! Он подождал немного, давая тишине устояться, и заговорил снова: — По закону предков, за такие преступления положена смерть. Медленная, мучительная, чтобы другим неповадно было. — Он сделал паузу. — Но мы — не звери. Мы даём шанс. Один-единственный шанс, которого он не заслужил, но который даёт ему наша милость. Вожак повернулся к пленнику, и голос его стал жёстче, холоднее: — Ты будешь жить. Но запомни: жить ты будешь с меткой позора на лице, чтобы каждая стая, каждый альфа, каждый омега знали — перед ними изгой, перед ними тот, кто предал законы. Ты уйдёшь голым, как родился. Тебе не дадут одежды, еды, оружия. Ты не сможешь обернуться волком, пока не пересечёшь границу наших земель. — Вожак кивнул, и один из альф шагнул вперёд, сжимая в руках узкий, зловеще поблескивающий прут. — А когда уйдёшь — знай: если ты вернёшься, если хоть раз ступишь на наши земли, тебя убьют на месте. Без суда, без разговоров. Просто убьют, как бешеного пса. — А теперь, — вожак повысил голос, — пусть каждый видит и запоминает! Пусть каждый знает, что ждёт тех, кто посягнёт на наше! Альфа с прутом шагнул к пленнику. Тот дёрнулся, дико закричав, пытаясь отползти, но державшие его альфы вцепились мёртвой хваткой. Один грубо схватил за волосы, задирая голову вверх, подставляя лицо, второй придавил плечи к земле, не давая пошевелиться. — Не дёргайся, — процедил тот, что с прутом, хищно глядя на жертву. — Чем сильнее дёргаешься, тем глубже войдёт. Чонгук смотрел не отрываясь. Рядом Чимин вцепился в его руку так, что, наверное, синяки останутся. Исан закрыл лицо руками, но тут же отдёрнул — заставил себя смотреть. Джин стоял бледный, но прямой, как струна. Альфа поднёс прут к лицу пленника. Чонгук только сейчас разглядел, что на конце его — не просто металл, а какое-то клеймо, сложный узор, который, видимо, и будет выжжен на коже. И узор этот — не просто рисунок. Это знак. Знак позора, знак изгоя, который навсегда останется с этим альфой. — Во имя стаи, во имя закона, во имя справедливости, — громко произнёс альфа с клеймом. И нажал. Площадь огласил дикий, нечеловеческий вопль. Пленник забился, задергался, пытаясь вырваться, но альфы держали крепко. Запахло палёной плотью — тошнотворный, сладковатый запах, от которого у Чонгука свело желудок. Он зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Смотри, — шепнул Джин, и голос его дрожал, но в нём была сталь. — Смотри и запоминай. Это цена, которую платят те, кто забывает законы. Чонгук смотрел. Сквозь слёзы, которые сами потекли по щекам, сквозь тошноту и ужас — смотрел. И видел, как клеймо вдавливается в кожу, как дымится плоть, как лицо пленника искажается гримасой боли такой силы, что, кажется, даже воздух вокруг застонал. Наконец альфа убрал клеймо. На щеке пленника, чуть ниже скулы, горел багровый, уже начинающий чернеть по краям отпечаток. Сложный узор — переплетённые линии, напоминающие разорванную цепь, — чётко впечатался в кожу. — Отпустите, — скомандовал вожак. Альфы разжали руки, и пленник рухнул лицом в пыль, содрогаясь в беззвучных рыданиях. — Встань, — приказал вожак. Пленник не двигался. — Я сказал — встань! — рявкнул вожак, и двое альф тут же подхватили изгоя под мышки, поставили на колени. — Смотри на стаю, — велел вожак. — Смотри в глаза тем, кого ты хотел обидеть. И запомни этот взгляд. Навсегда запомни. Пленник поднял голову. Лицо его было залито слезами и кровью из прокушенной губы — видимо, от боли прикусил. Метка на щеке наливалась багровым, края её уже вздувались волдырями. Он смотрел на толпу, и в этом взгляде не было ничего, кроме животной боли и такой же животной ненависти. Кто-то из толпы плюнул в его сторону. Плевок упал на плечо, смешался с пылью. Пленник даже не дёрнулся. — Увести, — приказал вожак. — К границе. Альфы снова схватили пленника и потащили прочь с площади, в сторону лесной тропы, ведущей к границе территории. Толпа расступилась, давая им дорогу, и Чонгук видел, как многие отворачиваются, шепча что-то между собой. — Пойдём, — тихо сказал Джин. — Ещё не всё. Надо досмотреть до конца. — Зачем? — выдохнул Чимин, у которого глаза тоже были на мокром месте. — Чтобы знать. Чтобы помнить, что даже в справедливости есть место жестокости. И чтобы быть благодарными за то, что мы живём в стае, где нас защищают. Они двинулись следом за толпой, которая потянулась к границе. Чонгук чувствовал, как дрожь всё ещё пробивает тело, как к горлу подкатывает тошнота от всего увиденного. Он шёл, стараясь не смотреть по сторонам, но запахи — запахи чужого страха, возбуждения толпы и крови — въедались в ноздри, заставляя желудок сжиматься. Чимин молча взял его за руку, и Чонгук благодарно сжал пальцы. Вдвоём идти было легче. Впереди уже виднелась кромка леса, где изгоя должны были вышвырнуть за пределы территории, обрекая на верную смерть в одиночестве. У границы, там, где стояли пограничные камни, процессия остановилась. Дальше была нейтральная полоса, а за ней — чужие земли. — Снимите лохмотья, — приказал вожак. Альфы сорвали с изгоя жалкие тряпки, оставляя его совершенно голым. Тот даже не сопротивлялся — видимо, боль от клейма и унижение от всего произошедшего лишили его последних сил. Он стоял, пошатываясь, глядя в одну точку перед собой, и мелко дрожал — то ли от холода, то ли от шока. — Ты пойдёшь пешком, — сказал вожак. — Обернуться волком ты сможешь только тогда, когда пересечёшь эту линию, — он указал на невидимую границу в траве. — Но знай: наши лучшие следопыты будут следить за тобой, пока ты не скроешься из виду. Если ты обернёшься раньше — тебя убьют на месте. Он помолчал и добавил уже тише, но так, что все услышали: — Ступай. И пусть боги будут милостивы к тебе, потому что люди — нет. Изгой постоял ещё мгновение, потом медленно, словно во сне, шагнул вперёд. Один шаг, второй, третий... Он шёл, не оглядываясь, спотыкаясь на каждом шагу, голый, окровавленный, с дымящейся раной на лице. Шёл в никуда, в темноту, в холод, без еды, без воды, без надежды. Чонгук смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается. Не от жалости — от понимания. От осознания того, как хрупок этот мир, как легко всё потерять и как важно ценить то, что имеешь. Рядом не выдержав, всхлипнул Чимин. Исан отвернулся и уткнулся лицом в плечо Джина. Джин обнял его одной рукой, но сам смотрел прямо, не отводя глаз. Изгой дошёл до линии, замер на мгновение, потом сделал последний шаг. И в ту же секунду, будто только этого и ждал, рухнул на землю, не в силах идти дальше. Но тут же, словно вспомнив, что за ним следят, поднялся на четвереньки и пополз. Медленно, с трудом, но всё дальше и дальше от стаи, в темноту, в неизвестность. — Всё, — сказал вожак, поворачиваясь к стае. — Расходитесь. Толпа начала расходиться. Кто-то молча, кто-то переговариваясь вполголоса. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел в ту сторону, где скрылся изгой. — Ты всё-таки снял шарф, — раздалось неожиданно за спиной. Чонгук вздрогнул всем телом и резко обернулся. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Тэхён стоял прямо перед ним и смотрел пристально, тяжело. Ждал. Вопрос про шарф и не был вопросом — скорее утверждением, констатацией факта, мимо которой он не мог пройти. Чонгук открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Перед глазами всё ещё стояла картина: альфа с прутом, дёргающееся тело, запах палёной плоти. Он моргнул, прогоняя наваждение, но взгляд Тэхёна никуда не делся — всё такой же выжидающий, немигающий. — Я... — Чонгук запнулся, чувствуя, как губы предательски дрожат. — Там было... — Всем по домам, — твёрдо сказал Тэхён, оглядев Джина и Чимина. — На улице уже не на шутку холодно, смотреть уже нечего. — Пошли домой, Чимин, — Юнги появился из-за их спин, усталый, с Юнчином на руках. Малыш крепко спал, уткнувшись носом в отцовское плечо. Чимин посмотрел на ребёнка, и на его лице впервые за вечер появилась тёплая улыбка. — Всё же уснул, вредина, — тихо сказал он, протягивая руку, чтобы поправить сползшее одеяльце. — Да, — Юнги усмехнулся, бережнее перехватывая сына. — Он же не захотел идти с тобой. Упирался, кричал, что сам пойдёт. Но его надолго не хватило, сам видишь — уснул по дороге. Чимин покачал головой, но в глазах была только нежность. Он потянулся и поцеловал Юнги в щёку, потом осторожно коснулся губами макушки спящего сына. — Идём домой, — Юнги взял его за руку свободной рукой. Чимин кивнул, бросил быстрый взгляд на Чонгука и Джина, кивая на прощание, и позволил увести себя. Джин задержался на секунду, посмотрел на Тэхёна, на Чонгука, потом коротко кивнул и направился в другую сторону. Они остались вдвоём. Тэхён снова повернулся к Чонгуку, и тот понял, что от ответа на незаданный вопрос ему не уйти. — Ну и? — тихо сказал Тэхён, глядя на него в упор. Чонгук машинально коснулся шеи и отвернулся. — Там было душно. Тэхён долго смотрел на него, но потом всё же протянул руку: — Пойдём домой. Чонгук посмотрел на его ладонь и медленно вложил свою. Они пошли не спеша, в сторону дома. Тропа уводила от площади в тишину, и с каждым шагом запах палёной плоти отступал, сменяясь привычными лесными ароматами. — Ты как? — спросил Тэхён, сжимая его пальцы. — Не знаю, — Чонгук смотрел под ноги. — Противно. И страшно, что такое вообще бывает. — Бывает, — Тэхён вздохнул. — И будет бывать, но этот альфа сам выбрал свою судьбу. — Я понимаю, — Чонгук помолчал. — Но легче не становится. — И не должно стать легче, — Тэхён остановился, повернулся к нему. — Если станет легко смотреть на такое — значит, мы сами станем хуже тех, кого наказывают. Чонгук поднял на него глаза, вглядываясь в тёмные, усталые, но такие родные глаза. — Ты поэтому не вмешался? — Поэтому. Есть вещи, которые я не имею права решать за стаю. — Тэхён убрал прядь волос с его лба. — Но если бы кто-то тронул тебя, я бы порвал его руками и плевал бы я на законы. Чонгук всхлипнул тихо и уткнулся ему в грудь. — Пойдём, — прошептал Тэхён в его макушку. — Пойдём домой, родной. Выпьем горячего чая и спать. — Угу. Они пошли дальше, почти не разговаривая. Только иногда Чонгук крепче сжимал его руку, и Тэхён отвечал тем же. Впереди горел свет в окнах их дома, и на душе понемногу становилось спокойнее.