make me behave like an animal

"ты сказал, что я выхожу за рамки. возможно.

но я не могу забыть о боли, которую ты причинил."

Это было… партнёрство. Во всех смыслах. Тогда, сидя за стойкой в опустевшем баре поздно ночью, Аластор это знала. Ей предлагали не управлять одним бизнесом в четыре руки; не вести деловые переговоры с демонами, которые посягнули бы втереться к ним в доверие; не выступать по телевизору, обещая инновации в технологическом развитии, которые стоят безобразно много, но, эй, без этого хуй кто проживёт в наше время! Нет. Точнее, предлагали не только это. Винсент нервничал, и это было заметно даже с закрытыми глазами. Возникшая между ними пауза давила, и мужчина явно ожидал худшего. Он продолжал нервно тараторить о плюсах их возможного дуэта, хоть и не сводил глаз с женщины перед ним, и даже не моргал. Ему было страшно, и что-то внутри Аластор расцветало от этого осознания. Милый, маленький энигма. Тёмная ладонь с ярко-красными когтями медленно обвела ободок прохладного рокса, кубики в сазераке таяли в свете приглушённой, старой лампы. Винсент, заметив, что алкоголь почти на дне, вскинулся и сразу позвал бармена. Лафлёр улыбнулась. Милая, маленькая коробка с картинками. — Винсент, — позвала она мурылкающее, не без удовльствия отметив, как заискрились антенки на голове её спутника. Очаровательно, — продолжай говорить… о партнёрстве, так ты это назвал? Мне интересно послушать. На экране вспыхнул голубой румянец, на секунду картинку закоротило от внезапного импульса, и Аластор улыбнулась чуточку шире, принимая из рук бармена новый стакан алкоголя. В баре звучала приглушённая мелодия из автомата, и женщина дёргала оленьим ухом каждый раз, когда игла слишком грубо проезжала по пластинке, создавая помехи. Или на всю эту атмосферу влиял перевозбуждённый Винсент, который никак не мог взять себя в руки? Уиттман прокашлялся, почесав угол своей смешной, по истине нелепой головы. Аластор всё ещё думала над тем, не тяжело ли ему спать и как он принимает душ. Надевал специальную шапочку на всю конструкцию? Чего же только не встретишь в аду. — Я... — он прокашлялся, вновь поднимая взгляд на Радио-Демона. — Это сотрудничество будет выгодно нам обоим, разве нет? — Ты спрашиваешь меня, дорогой? — Только подумай! — ножки стула противно скрипнули об старые половицы, когда он отодвинул его подальше, поднимаясь с места. — С твоей силой и моим влиянием! Сколько бы мы могли сделать! — он замялся, не уверенный в том, стоит ли продолжать эту тираду. Аластор выглядела заинтересованной, но в той же мере и уставшей. Моргала она дольше, уши её всё больше и больше клонились к голове. Они сидели вот уже четвёртый час и без передышки занимались тем, к чему привыкли за эти несколько лет: разговаривали, пили и курили. — Вместе. Аластор дёрнула ушами, подпирая щёку когтистой ладонью. Винсент выглядел, как просящий игрушку ребёнок, и этот вид её веселил. Ни один демон в аду в принципе никогда не вызывал у неё хоть какие-либо чувства, кроме неподдельного веселья и тоскливой жалости от чужого ничтожества. Но этот энигма и правда... будоражил. Своим поведением, идеями, тем, что он горит чем-то новым... Своим вторичным полом. Доминантным, самым редким что на земле при жизни, что в аду. Интересно, был ли Винсент энигмой, когда жил человеком, а не монстром с шипящим ящиком вместо головы? Как жилось ему на свете, осознавая, что эволюция кончилась на нём, истратив все краски? Лафлёр была омегой при жизни, но, попав в ад, сменила свой пол на ступень выше. Было ли то обычным делом или тут постаралась Рози, чтобы подчеркнуть её положение сильнейшей грешницы в аду, она не знала и знать не хотела. Жизнь отвергла её, а смерть преподнесла настоящий подарок. Упиваясь собственным могуществом, она добилась того, что никто в аду не смел ставить её ниже себя, даже альфы-мужчины. Никогда. Но Винсент... осознавал ли он, что был, пожалуй, единственным существом, которого она встретила тут и который наверняка мог бы подчинить её, если бы захотел? Другое дело, что вряд ли бы он прожил дольше десяти минут, попытайся заявить права на женщину. Аластор испытывала нелюбовь к иерархичному строю общества, что, на удивление, остался даже в посмертии, но особенную ненависть у неё вызывали те, кто этому строю беспрекословно следовали. Маленькие, ничтожные букашки, имеющие шанс возвыситься и спокойно упускающие его из рук. Из мыслей её выдернула когтистая ладонь, чуть ли не вдвое больше её собственной, которая легла на плечо и легонько сжала. Аластор напряглась, пушистые уши поджались в протесте, и она оскалилась, готовая откусить руку по локоть наглецу, но услышала: — Вместе, ты и я, могли бы править адом здесь, — пообещал Винсент, словно это уже было решено. Уголки губ Аластор дрогнули, но из-за пришитых нитей не опустились на уровень ниже дозволенного. — Радио и видео, — заглянул он ей в глаза, сглотнув. — Альфа и... энигма. Ох уж этот поганец. Сколько омег он очаровал этими глазами и нежными речами? Многим ли пел в уши? Аластор прикрыла глаза. Винсент Уиттман, что же ты за неумелое животное. Неужто всё, на что тебя хватило, будучи наедине с Радио-Демоном, это кидаться жалкими намёками на кое-что большее и ждать, пока она сама сделает первый шаг? Кошка с мышкой и то играет интереснее, как-то повеселее. Она хватает и отпускает, смотря, как поступит маленькая жертва, а не сидит в ожидании, что мышка первая побежит. Женщина тихо засмеялась, и Винсент сразу заискрил от испуга. — Я... сказал что-то не то?.. — Ты сказал предостаточно, мой милый друг, — она вновь провела когтем по ободку рокса, и Винсент вжал свою смехотворную голову в плечи, насколько мог. — Это всё, что предполагает твое... партнёрство? Телевизор у него вместо головы наверняка горел так, что на нём можно было жарить мясо. Аластор чуть придвинулась и провела остреньким когтем по месту, где предположительно должна была находиться щека, оставив на нём крошечную царапинку. Винсента закоротило. — Милый, я не люблю, когда мужчина не искренен в том, что говорит, — мурлыкнула она с радиопомехами в голосе, склонив голову к плечу. Тяжёлые, красно-чёрные кудри мягко покачнулись у руки. Теле-Демон сглотнул, осторожно прикоснувшись к чужим когтям своими. Сжал на пробу и, поняв, что ничего страшного ему не грозит, — в лучшем случае пока, — нервно продолжил. Кошка всё же решила сделать шаг вперёд. — Не всё. — Не всё? — Я бы... — экран на секунду погас и вновь загорелся, являя демонице умоляющее выражение лица. Аластор усмехнулась. — Господи, Ал, ты же... ты же сама всё понимаешь. П-партнёрство... как альфа и энигма, оно... п-предполагает и... — он сглотнул. — И кое-что другое? — И снова этот вопросительный тон. Винсент, дорогой, я люблю, когда мужчина жалок, но лишь настолько, чтобы меня это веселило. Это финишная прямая. Аластор и так великодушна, раз продолжала сидеть тут и слушать всё, что лепечет этот ящик с картинками. Разве не стоящий подарок для такого послушного пса, как Винсент Уиттман? Прямо сейчас он выглядел жалким, и это Лафлёр будоражило ещё сильнее. Насколько демон отчаялся, что готов показывать себя со своей самой постыдной стороны, лишь бы женщина, которую он хотел на равных, не рассмеялась с его глупостей? Долго ли он был готов играть по чужим правилам? Слепо следовать туда, куда укажет чужая рука? Если да, Аластор была готова рассмотреть его предложение... более детально. Иногда это так одиноко — проводить свои гоны наедине, потому что ни одна душа в Пентаграмм-Сити не осмелилась бы даже подумать о чём-то грязном в отношении женщины. Иногда это так утомляет... когда нет партнёра, готового играть послушную мышку, но лишь когда этого захочет сама кошка. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Аластор приподняла голову. Винсент выглядел ещё более жалким, чем до этого. Видимо, ему пришлось побороть не мало собственных страхов внутри, чтобы сказать это глаза в глаза демонице, которой ничего не стояло проглотить его живьём и даже не срыгнуть кости. Ох, по взгляду было видно, что он об этом только и мечтал. Лафлёр улыбнулась, оскалив зубы. Тень за её спиной заинтересованно качнулась в сторону напуганного энигмы и тоже показала свои чёрный оскал, высунув язык. Рога у неё разветвились больше положенного, и свет в старых лампах на секунду мигнул. — Мне и сейчас хорошо, Винсент, — побарабанила она когтями по экрану, и энигма сглотнул. — Будь конкретнее, мой дорогой. Эта женщина могла убить одним словом, и Винсент это знал. Добровольно ложился на плаху, прекрасно осознавая последствия. Но разве такая демоница, как Аластор, не стоила всех свеч? — Я знаю, какого это, когда... в гон... — он прикрыл глаза, сильнее вжимая тёплую ладонь в свой экран. — Ради всего проклятого, Аластор, я хочу быть твоей вещью, — выпалил он с такой наглой честностью, что тень удивлённо округлила свои прорези вместо глаз. Какой смелый... нахал. — Хочу, чтобы... чтобы... чтобы ты пользовалась мною в своё удовольствие, когда тебе это необходимо, — он совсем поплыл. Бедный, маленький ящик с картинками. — Вот как я хочу, чтобы тебе было хорошо. Тень радостно захрипела, завилась за спиной хозяйки, урча, как дикая кошка. Переводила взгляд с Аластор на Винсента и обратно, нетерпеливо мурлыкая. Лафлёр подалась вперёд, тёмный язык мелькнул за острыми зубами, и Винсент стыдливо застонал от одного только представления, что этот язык мог бы с ним сделать наедине. Если бы Аластор только не думала и приняла бы его предложение... быть вместе с ним целиком и полностью. Может, не душой, — чуть потом, — но телом. Приходить, когда это необходимо; нуждаться до ломоты костей в ком-то, кто мог быть наравне и кто бы никогда не осудил. Кто бы никогда не побоялся сделать так, как того просят. Винсент мечтал быть на поводке, как щенок в магазине. Братьев и сестёр разобрали, а он оставался сидеть в углу коробки с грустным скулежом и поджатыми ушами. Если Аластор хотела послушную собаку на привязи, Винсент был готов склонить голову в подчинении. Лишь бы женщина никогда не думала, что он пытается быть выше. Энигма мечтал быть наравне с ней и ещё больше желал, чтобы Аластор тоже этого хотела. Вторая когтистая ладонь легла на другую щёку, и Винсент сразу вскинулся, как олень, услышавший вдалеке хруст веток под ногами охотников. Аластор держала его жалкую голову в своих руках, и Уиттман мечтал, чтобы она свернула ему шею и забрала с собой, как трофей. Пусть. Пусть сделает, что угодно с его ничтожным телом, только позволит принадлежать ей без остатка. О большем демон не мог мечтать. — Так бы сразу, мой дорогой, — шепнула она, скрывая восторг, и у Винсента на секунду перестало биться его сердце. Он не ослышался? — Ты же знаешь, я не люблю, когда мой мужчина строит из себя недотрогу. Такое партнёрство мне очень нравится, мой прекрасный энигма. Ад закончился в эту же секунду, за ним распахнулись двери в рай. Винсент застонал от произнесённых слов, подался вперёд, ближе к женщине всей его мечты что в жизни, что в смерти, и почти заскулил, как щенок. На экране заискрили помехи, вызвав у альфы улыбку, и Винсент жалобно потёрся об когтистые ладони, всхлипывая. — Я твой, — проныл он так восхитительно ничтожно, что Аластор пришлось закусить губу от желания опрокинуть его на барную стойку и откусить кусочек. — Всё, что угодно... Аластор, всё, что угодно, лишь бы ты позволила быть рядом. Я буду твоей собакой, твоей безделушкой, твоим... энигмой, — всхлипнул он, прижимаясь экраном к пушистой груди, скрытой за бордовым жилетом. — Я умру за тебя, если позволишь, слышишь? Аластор хихикнула и погладила его по угловатой голове. — Почему бы тебе просто не жить ради меня, м? Партнёр. Это восхитительно и одновременно страшно — то, с каким желанием Винсент готов валяться под чужим каблуком, лишь бы он принадлежал одной определённой женщине. Лишь бы она была с ним, на нём, под ним, смотрела только на него и уделяла своё время лишь ему одному. Когда захочет, разумеется. Аластор хотела. Больше всего на свете она хотела, чтобы кто-то выше нее по природе видел в ней равную и мечтал стоять на одной ступени пьедестала. Аластор мечтала быть любимой без внушения страха и подчинения. И Винсент был готов отдаться ей без остатка и глупых вопросов. Потому что Винсент был хорошим мальчиком.

***

Вокс, к огромному разочарованию, совсем не такой. Он появился через тридцать восемь лет после принятия партнёрства. Предпосылки, впрочем, появились ещё раньше, но Аластор тогда решила их не замечать: в глубине её несуществующей души теплилась надежда на то, что Винсент, её дорогой, любящий энигма, вернётся к ней, и они просто над этим посмеются. Снова прижмутся друг к другу, сплетаясь феромонами, закроются от всех в спальне Винсента на его личном этаже и... останутся наедине со своей нуждой. Долгой, полыхающей, такой, о которой они заключили словесную сделку в том баре. Сначала он сменил имя, аргументируя это тем, что Винсент не подходит ему по статусу, — слишком длинно, слишком сложно, слишком... не то. Аластор притянула его к себе собственнически, вынуждая вновь зарябить помехами, и, скромно поцеловав в уголок экрана, сказала, что только в его мечтах он станет для неё Воксом, а не Винсентом. Потом пошли новые контракты, расширение сферы, новые офисы, демоны... новые партнёрства, о которых Аластор всегда узнавала первой и не имела ничего против. Она доверяла ему глубоко внутри так же, как и при первой встрече, пусть лодка спокойствия уже тогда кренилась к кромке воды в ожидании неминуемой гибели. Альфа отказывалась в это верить. Так не могло быть. Но так случилось. Когда Вокс впервые посмотрел на неё не как на равную. Аластор сразу же узнала этот взгляд, пропитанный желанием доминировать. Винсент никогда не смотрел так мерзко, он стелился жалобно и с особой любовью, целовал её нежно и заглядывал туда, кому никогда не давали доступ. Он был счастлив видеть её рядом, а Вокс, который похоронил в себе эти чувства, желал быть выше. Он прижал её за шею к подушке, мурлыкнул что-то отвратительно пошлое и облизал мягкое место на шее, куда обычно ставят брачную метку. Альфа в женщине замерла в неверии и завыла от ненависти с такой силой, что Аластор поджала уши, вытаращилась на стену напуганным оленёнком, перед которым охотник освежевал собственную мать. Нет, Винсент бы никогда... никогда бы не посмел. "Винсента нет!", рявкнула внутри сущность, вынуждая взбрыкнуться. "Он умер!" Аластор прикрывает глаза. Она уже плохо помнит, что именно тогда случилось. Вокс прошептал ей что-то мерзкое, что пора наконец им остепениться, поддаться воле природы. Что теперь всё будет хорошо, хотя Лафлёр всегда думала, что лучше уже и некуда. Он обнажил перед ней мерзкую пасть с острыми зубами, попытался продавить феромонами, и женщина взбрыкнулась сильнее, дёрнула с ненавистью головой назад и разбила ему экран, столкнув с кровати. Зарычала отчаянно, гневно, обнажив собственные клыки, и... испарилась в тени. Это было партнёрство. И тогда ему пришёл конец. Аластор хмыкает. Спрашивает себя, почему тогда не оторвала зазнавшемуся энигме голову, почему не указала на его жалкое место, почему... почему не спросила, за что он так с ней поступил. Почему предал этот дуэт, о котором трепетно мечтал столько лет? Что было не так, что случилось, что он впервые посмотрел на неё не как на партнёра, а как на женщину, которая должна была ему подчиниться? Вокс перед ней всё ещё жалкий. С новой головой, в новом костюме и с новыми абмициями, но Аластор помнит его преданным и нежным, смотрящим сквозь пленку из слёз, потому что это был их первый раз и энигме никогда не было так хорошо. Он на коленях перед ней, связанной и скованной рамками сделки, слабой по собственной воле. С мокрым языком между ног, захлебывающимся собственным желанием и чужой смазкой. Аластор смеётся. — Посмотри на себя, — говорит она, когда когтистая рука грубо рвёт на ней тёмную блузку, обнажая тяжёлую грудь под мягким мехом и уродливый шрам, еле держащийся воедино засчёт магических нитей. — Посмотри, в кого ты превратился, Винсент. В уродливое, мерзкое животное. Она поджимает губы в оскале и издаёт глухой треск радиопомех, когда энигма переворачивает её на бок и закидывает правую ногу себе на плечо, сгибая чуть ли не пополам. Юбка трещит по шву, скованные проводами руки ноют, стреляя болью в плечах. Вокс толкает внутрь опухшего влагалища холодный, склизкий язык ярко-голубого цвета, когтем растирая клитор. Член, больше похожий на тёмный, большой отросток, выглядывает из мягкого меха, кренится к бедру женщины и подрагивает. Альфа внутри мечется с ненавистью, ревёт, что оторвёт эту безобразную голову и повесит на стену, как трофей, и при этом подчиняется. Лафлёр тошнит от собственного тела. Вокс выныривает между пушистых ног, облизывая местами мокрый от выделений экран, склоняется над её лицом и сжимает до боли второй рукой правую грудь Радио-Демона. — Уверяй себя в этом дальше, Ал, — шепчет он. Косится вниз, туда, где его пальцы с особой жадностью потирают чужое естество, слишком горячее для той, кто его ненавидит. Для кого он мёртв. — Но посмотри, кем стала ты. Нет, кем ты всегда была, — Вокс ухмыляется, ускоряет темп, вынуждая альфу елозить от нетерпения кончить эту агонию. — Моей женщиной. Я был не животным, а слепым идиотом, которого ты использовала в собственных целях, а я этого не видел. — Ты и сейчас идиот, — равнодушно выплёвывает она, пытаясь заехать копытом ему по бедру. Из спины энигмы тут же вырастают новые путы и связывают до боли её ногу, отводя в сторону. Лафлёр сжимает губы. — Просто жалкий пёс, неспособный вернуть меня обратно и довольствующийся физиологией моего тела. Погавкай от счастья, — она ухмыляется, видя, как от ненависти коротит экран энигмы. — Большего тебе не перепадёт, дружище. Он был для неё всем, кроме друга: партнёром, возлюбленным, энигмой. Он был её стеной, за которой она никогда не пряталась, но знала, что всегда могла это сделать. Он был тем, кто всегда откладывал свои дела ради неё и бежал по первому зову. Вокс рычит по-звериному, вынуждая покрыться мурашками против воли. Аластор прижимает уши к голове и с ненавистью смотрит на энигму, проклиная собственную сущность за то, что она такая. Альфа внутри тоже мечется от собственной безнадёжности, рвёт на себе мех, заливает его бордовой кровью. И ненавидит не Вокса, потому что он так поступает, а себя, потому что позволяет. Потому что глубоко внутри хочет, чтобы это произошло где-то в прошлом, где-то, где они... снова счастливы с такой любовью. Аластор сжимается на чужих пальцах, когда Вокс загоняет в неё холодные когти, закусывая губу, и запрокидывает голову. Её член болезненно пульсирует, оставленный без внимания, у основания уже тяжелеет узел, и альфа внутри со слезами на глазах умоляет приласкать и его тоже. Это ведь... её часть. Это её тело, оно такое с самого первого дня нахождения в аду, и Вокс — Винсент, — всегда боготворил его таким, какое оно есть. Лязгает пряжка ремня, собачка на ширинке медленно ползёт вниз, и Аластор запрокидывает захмелевший взгляд к потолку, лишь бы не видеть эту гадко улыбающуюся скотину. Ей всё равно, что он будет делать с её телом. Глубоко внутри Лафлёр и так прекрасно знает, что оно уже много лет принадлежит не ей. Как и Винсент не властен над собственным. — Посмотри на меня, — шепчет энигма, не приказывая. Он дорывает юбку по шву, откидывая бесполезный лоскут ткани куда-то за спину, и обхватывает женскую талию, с удовольствием урча от ощущения бархатистого меха. Шерсть у Аластор кремово-чёрная, такая нежная, с вкраплениями бордового в некоторых местах. Идеальная. Говорят, трёхцветные кошки приносят удачу. А олени? Что приносит Аластор? Вокс обвивает проводами её копыта, вынуждая закинуть их ему за поясницу. Вклинивается между ног и, уткнувшись экраном в тёплый живот, целует, посылая лёгкие электростатические импульсы. Аластор дрожит снова, плотно закрыв глаза, и отворачивается, утыкаясь в подушку. Пусть он прекратит быть нежным, пусть прекратит пускать эту никому не нужную пыль в глаза, альфа прекрасно знает теперь, какой он на самом деле. Пусть делает, что захочет, но только... но только не притворяется Винсентом. Голубые когти сплетаются с ярко-красными левой руки, прижимают к подушке рядом с головой. Лафлёр всхлипывает. Пусть он прекратит вести себя в постели так, словно она для него снова весь мир. Не просто женщина, созданная подчиняться воле пола сильнее, а та, ради которой он убьёт любого. Это хуже пытки. — Аластор, посмотри на меня, — снова шепчет он, обхватывая свободной рукой истекающий член альфы, и та давится вздохом, распахивая мокрые ресницы. Улыбка дрожит на её лице, но не может совсем исчезнуть. Вокс давит на узел, водит рукой вверх-вниз, собирая липкий эякулят. — Ты моя, — заглядывает он ей в глаза и урчит любовно, как пятьдесят лет назад. — Всё твое тело принадлежит мне, абсолютно всё, — он тычется собственной эрекцией между набухших половых губ, проезжает со сладкой истомой, щекоча жадно сжимающийся вход. Энигма вновь ревёт бешеным псом, требуя прекратить прелюдию и наконец взять то, что с самого начала принадлежало им. Аластор всхлипывает жалобно, кусая собственный язык до крови. — Никогда, — хрипят помехи в её голосе, но улыбка Вокса становится только шире. Тяжёлый язык высовывается из его рта и мажет по чужим губам, прося разрешения войти. — Это тело принадлежало другому, но теперь только мне, — позволяет она медленно поцеловать себя, заполнить рот холодным языком. Энигма улыбается в поцелуй, чувствуя, как сжимают его руку: осторожно, едва нажимая. Ей не хватает этой близости, всегда не хватало, недоставало того, чего она лишила себя много лет назад, — мужчины, что принадлежал ей без остатка, готового всегда и везде прийти к ней и опуститься на колени. Как маленькая, послушная собачонка с бантиком на хвостике. Она невероятно тугая, когда Вокс наконец заканчивает пытку и толкается внутрь крупной головкой. Аластор шипит, но принимает его наполовину, бёдра сводит неистово от наслаждения и кольнувшей боли. У Вокса рябит экран от восторга, — она вновь его. Вновь на том месте, с которого никогда не должна была уходить, — под ним. Энигма обхватывает свободной рукой её поясницу, ласкает чувствительный хвост, пересчитывая хрящики под плюшевым мехом. Маленькая ласковая прелесть против воли хозяйки обхватывает его холодную ладонь, нежится в ней, и Вокс ухмыляется: животная часть Аластор никогда ему не врёт. Ни хвост, ни любимые уши, раскрывшиеся и внемлющие голосу энигмы. Он входит до тягучего хлопка, остаётся так в ней на пару секунд, довольно рыча, когда бугристые стенки её естества с жадностью обхватывают холодный член, почти засасывая внутрь. Как долго она ждала его, как долго не давалась и ускользала из пальцев. Вокс почти каждую неделю громил кабинет, когда она исчезла на семь лет и не подавала ни одного признака: дом её пустовал, эфиры прекратились. Их личный канал связи, созданный лишь под них двоих особой частотой передачи, заглох без единого намёка на общение. Энигма внутри умирал, и Вокс вместе с ним: ощущать полное отсутствие партнёра было хуже смерти, хуже, если бы она стала отрицать их связь, которую так и не удалось утвердить на животном уровне, — метками. Но теперь... ох, теперь она с ним. Теперь они вновь статически связаны, связаны интимно, Воксу надо было лишь напомнить о том, что у них раньше было. Показать, что теперь у них может быть, — с его влиянием, деньгами, связями. В аду нет никого достойнее Аластор, чем он. Может, раньше были демоны сильнее, но сейчас... Вокс сделал и продолжает делать всё, чтобы Аластор поняла эту простую вещь, — они связаны. Она хнычет под ним, стонет под слоем трещащих радиопомех так громко, что Вокс на грани окончательно потерять контроль. Энигма берёт её быстро, жадно, выскальзывает несколько раз и вновь вгоняет член до набухшего основания обратно. Оставляет жалящие укусы на затвердевших сосках, лижет по краю болезненной прорези на груди, крадёт поцелуй за поцелуем, глотая крики. Его женщина. Его, его, его... — Будь моей по собственной воле, — жалобно стонет он ей в плечо, сдаваясь. Берёт её, как одичавшее от боли животное, ласкает свободной рукой чужой горячий член и всё равно умоляет. — Я не могу, Аластор, я больше так не могу! — срывается он на вой, заполняя её. Лафлёр хнычет, обхватывает его за плечи правой рукой, чтобы прижать ближе, и выгибается. Она горит, она... она совсем скоро, о, дьявол... — Я схожу с ума, блять, я ничего не стою без тебя! — В-винсент... — Ты моя! — воет он отчаянно, прекрасно зная, что это больше не так. — Ты всегда была моей! Ты... ты... — энигма осыпает поцелуями её лицо, вновь выскальзывая из растраханного влагалища, чтоб снова загнать член до основания. — Не уходи от меня больше, — молит он её, и Аластор прижимает уши к голове, лишь бы не слышать этого жалобного плача. — Забери всё, что хочешь, унизь меня, вырви сердце и съешь, только не возвращай меня в тот момент, когда ты ушла и оставила меня! Маленький, жалкий пёс. Разве Аластор может ему отказать? — Ни за что. Конечно. Гадкая пасть с треском открывается, и Аластор успевает только закричать болезненно, когда острые зубы входят ей в плечо и клеймят. Мерзкое, уродливое животное. Она кончает под ним, до звёзд в глазах сжимая чужой узел внутри, позволяя им сцепиться на следующий час. Её член выплёскивает сперму на мягкий, покрытый испариной живот, и Лафлёр жалобно всхлипывает, почувствовав руку Вокса на собственном узле. Вязаться в воздух больно и неприятно, но они не могут ничего с этим поделать. Уиттман бы никогда... никогда бы не позволил ей завязаться в ком-то. Воздух трещит от напряжения, Аластор тихо плачет: рана от ангельского оружия и брачная метка горят от боли. Алые глаза, увенчанные мокрыми пушистыми ресницами, закатываются в горькой истоме: именно так ощущается настоящая связь между двумя предназначенными. Так она закрепляется и остаётся с ними, пока кто-то из них не умрёт. В их случае — на вечность. Вокс осторожно укладывается рядом на мягкую простынь, прижимает к себе бессознательную, тяжело дышащую женщину, с болью целуя между пушистых ушек. Она всхлипывает во сне, дёргается слабо, желая выбраться. А лучше проснуться, потому что не может быть такого, чтобы этот кошмар был наяву. Энигма баюкает её, утыкаясь экраном в волосы, гладит по взмокшей спине и укладывает левую ногу себе на бедро. Осторожно пропускает нежную шерсть между когтей, поглаживает, чтобы альфа смогла хоть немного расслабиться и отдохнуть. — Грязное животное... — шепчет она на грани сна. Альфа внутри сжимается в комочек, всхлипывает и засыпает. — Как же я... тебя... Вокс с тихим треском обнимает Аластор ближе к себе, переводя дыхание. Он знает. Теперь они связаны. Как и должны были много лет назад. Аластор не с ним, он знает. Покинет его при первой возможности, сбежит и, если повезет, покалечит не до смерти, когда ей предоставится такая возможность. Она разорвёт его когтями, отделит голову от тела и выкинет к чёртовой матери, чтобы никто и никогда не нашёл. Сделает всё, чтобы об этом кошмаре ей ничего не напоминало. Но оно будет, Вокс знает. Метка ни за что не даст забыть о том, кому теперь принадлежит эта женщина. Будет пульсировать, требовать, болеть. Вокс уверен — в минуту особо тягучей нужды она придёт. Ведомая меткой и желанием, граничащим с одержимостью, явится к нему, и они вновь останутся друг с другом на несколько дней, истезая друг друга и любя, как одичалые животные. Вокс прикрывает глаза. Это всё, что ему остаётся.