зло носит твое имя

      Эгг ему как-то так и говорит, когда под сапогами чавкает вязкая грязь, а зубастые кроны деревьев сжирают заходящее солнце, что носить лицо благородного человека легко до первого исполнения клятвы. Трава липнет к сырой накидке, сочится соком, под деревом, скрывающим их от теплого весеннего бриза. Волосы влажно щекочут затылок, загривок чешется, и когда Дункан чешет шершавую шею, под поломанными неровными краями ногтей застревают липкие жирные куски кожи. Он пытается вытереть их о холщовые брюки, но вместо этого растирает по ткани и пальцам, грязь смешивается с потом, западает в морщинки линий ладони. Ничего не отвечает. Смешно, как высоким голосом Эгг — ребенок, не видевший и двух зим, с по-детски пухловатыми щеками, — говорит о не менее высоких вещах. Шесть лет назад, когда Дунку исполняется примерно столько же, сколько и ему, он носится по Блошиному Концу — слякоть хлюпает под ботинками, носочные швы расходятся от мокроты, — и никогда не задумывается о благородстве.       Лионель ему это припоминает в жаре своей палатки, запах его резкого дыхания, броженный сидр — прогорклые яблоки, настоянные на вине, — жжет глотку. Он наклоняется близко, теплый свет играет бликами на его золотых кольцах, и говорит, с легким оттенком непонимания, как будто бы видит перед собой кого-то другого, что-то про рыцарство и честь. Две бутылки эля, ловкие пальцы местного барда, скользящие поперек струн, как тела людей, смешивающиеся и теряющие конечности в круговороте танцев, вина и песен. Благородство Лионеля пахнет теплом, алкоголем и историями про кулаки в задницах, приземленность — слово подсказывает Эгг, подпирая их стол в углу комнаты, когда Дункан путается в звуках, — кажется ему не тем, что он видит в сире Арлане до того, как тот умирает.       Дуб, под которым его хоронит. Пролетающая звезда недосягаемого неба, согласно кивающие кони, фырчащие в тишине ночи, блеск меча, чистота в его отражении — защищать невиновных, помогать нуждающимся; от крови, затекающей под обитую застарелой кожей гарду, не заржавеет металл рукояти и отливающий серебром в свете сумерек клинок.       Отливающие серебром в серости Эшфордского замка волосы принца, оглядывающего его с ног до головы. Эйрион — дорнийский бархат плаща, позолоченная цепочка между брошами, напоминающими раскрытые драконьи пасти, темнеющие глаза цвета лилового заката в самой темной точке неба, — едва достает ему до груди. Дункан видит его макушку и ему приходится смотреть вниз, чтобы поймать взгляд, ядовитый и выжидающий, от которого нервно зудит и жжется кожа, будто обоженная огнем. Вся красота и изящество лица напротив отталкивает. Съеденное с утра засоленное заветренное мясо неприятно тяжелеет в животе, жаром обдает лицо и ему кажется, что он ни к месту огромный, занимающий слишком много пространства. Слова застревают в гортани, скребутся на языке, как наждачная бумага. Принц наверняка это замечает, недовольство, скрашенное скукой и разочарованием, неприветливо кривит тонкие черты его лица. Он перекатывается с ноги на ногу, пошло и широко облизывает край своего рта и его слова змеятся, рассыпаясь по воздуху: — Печальные времена для рыцарства.       Он разворачивается и уходит. Его накидка отшита ровно по уровень щиколотки, но нижняя тесьма все равно западает на кочки грязи, тонет в землистых лужах, и комья серой слизи размазываются по дорогой, блестящей бордовой ткани. Дункану кажется, что она застревает у него в горле и он ей давится, потрясенный, задыхающийся звуками в попытках что-то сказать вдогонку пустоте перед ним. Сир Арлан однажды ему говорит, незадолго до своей смерти, в такой же мокрый и влажный день, что “Таргариены всегда были не от мира сего”, и он тогда кивает, не понимая слов. Смотрит вверх, голубые своды, огромные и вечные, простираются над их лагерем, сейчас вместо них — серые пасмурные облака, нависающие над ним, как темные сырые стены замка.       Где-то между последними двумя годами, похлебками и пятой пощечиной, греющей щеку теплее уставшего, наполовину потухшего костра, сир Арлан тыкает в небо полупустой бутылкой и говорит, заплетаясь на сложных слогах и звуках: “Когда-то давно они тут на драконах все вдоль и поперек перелетали, а сейчас на конях катаются, как обычные люди”. Догорающие угли отражаются в его пьяных, блестящих глазах, и Дункан в тот день думает, что никогда драконов не видел.       Почему-то это вспоминается сейчас, когда трава сменяется на грязь между палатками, ствол дуба — такой же, под которым лежат кости и вбит крест, — растворяется за их высокими шпилями, высящимися вверх в серость заволоченного облаками ночного неба. Блеклые и темные; предзнаменующие, пугающе неподходящие и неподвижные в волнах разбегающихся в страхе и криках людей. Земля липнет к ботинкам и тянет его обратно, тяжестью повисает на подошве, праздничная арка театрального шатра мрачнеет в отсветах грязных луж.        Лицо Тансель, переломанное в боли. Тянующиеся сухожилия ее пальцев, хруст, расходящиеся края кожи, вытягивающееся мясо, как вяленая свинина, рвущееся и съезжающее с обломанной под кривым углом кости — вывернутая наизнанку ножом гортань Рейф, отрыгивающаяся кровь в такт ее захлебывающимся попыткам открыть рот, — крик, дробящийся и больно ударяющий по слуху. Звон мечей, сталкивающихся с деревом манекенов, глухие хлопки падающих стульев, удаляющиеся отзвуки толпы.       Эйрион, стоящий посреди сцены, как главный герой постановки, позади него искуственный, сбитый из кусков крашенного дерева дракон с фальшивой, бумажной кровью. Он упирается пятками в пол, оттягивая руку Тансель, жмет на разодранные сухожилия и висящее, мягкое мясо. Его лицо перекашивает ярость, и отблески теплого огня от ближайшего факела играют на его лице тенями пугающего, жестокого пламени. Его рука, перстень с трехглавым драконом, хрустит ее фалангами, проворачивает обнаженную кость.       Ее глаза, красные, испуганные, в бешеной агонии мечущиеся из угла комнаты на отслаивающиеся куски своих пальцев. Дункан в три шага пересекает комнату — сено под ногами хрустит, липнет к грязи на подошве, — и ударяет принца по лицу. Кулак, его мозолистые, сухие костяшки, проезжаются по нежной, бледной коже, едва не тронутой первыми весенними лучами, стесывая ее в кровь, настоящую, стекающую вниз по такого же цвета рубахе. Голова Эйриона отлетает вбок, мыщцы длинной, тонкой шеи напрягаются, оранжевые блики огня очерчивают их и отражаются на влажной от пота коже. Дунк ударяет его еще раз, его кулак встречается с твердой скулой — с другой стороны, — та лопается и уродливо трескается. Эйрион сопротивляется: толкает его руками, пытаясь обхватить его предплечья, и где-то между его попыток и топотом поспевающих стражников, он вглядывается в его глаза — лиловое небо в закатный час, — как будто он хочет отыскать в них ответ и причину, но не находит ничего, кроме пугающей, нечеловеческой жестокости и удивления. Рука стражника резко дергает его за воротник, Дункан подхватывает принца — удивляется его легкости, — и перекидывает через себя на пол.        В какой-то момент боя он ударяет его ботинком по лицу — есть в этом что-то неправильное, не рыцарское, не то, чему учил сир Арлан, но он не успевает об этом задуматься, — губы Эйриона, влажные в крови и слюне, лопаются, и тот падает обратно, ударяясь затылком. Стражники набрасываются на Дунка, удерживая на месте, он дергается, сбрасывая некоторые из их рук в белых плотных перчатках, так неправильно ощущающихся на его льняной рубахе в дырках и дорожной пыли. Грубая хватка больно впивается в тело.       Эйрион медленно поднимается. Он мотает головой, будто злясь и не понимая одновременно, его движения — оттягивание момента перед тем, как напасть. Дункан не привык к медленным, высокопарным дракам с наслаждением; в Блошином Конце все случается быстро. Эйрион сплевывает кровь, медленно слизывает ее с разбитых, опухших губ, как сладость; его длинный язык в темноте шатра кажется раздвоенным, болезненно-красным, вязкий, густой ярко-красный комок пузырящийся слюны скатывается с него на тонкий, аккуратный подбородок. Он будто смакует каждое слово, скользящее из его рта, как яд.       Тансель позади глубоко вдыхает через нос, баюкая руку. В нос бьет резкий металлический запах размазавшейся по кольчуге крови и несправедливости. Глаза Эйриона напротив — чернота заполняет радужку полностью, — смотрят на него, как на раздражающую грязь под ногами, которая липнет на плащ и тянет к земле, пока ее не смыть, впитываясь в ворсинки бархата.       Дункан не слушает его слов. Чувствует, как злится, как желание снова замахнуться жжется, дергается рука, удерживаемая в хвате четырех человек. Эйрион качает головой, вытягивает губы — его зубы в кровавой окантовке выглядят зловеще и нечеловечески, — как будто и правда не понимает. Он злится, ярость трещит в резкости его жестов, в пугающих бликах глаз.       Тансель давит всхлипы позади. Краем глаза Дункан замечает быстро опухающее запястье, растущую лужу под ее рукой, торчащую, заляпанную кость. Приглушенные крики из-за шатра, скрежет металла доспехов, топот десятка ног. Пыль со сцены на языке, зубы, упирающиеся в дерево, но все, что он запоминает — зло, тлетворное, гниющее, раскрашивающее лиловый закат в страшные оттенки. —       Потная рубашка липнет к телу, спина чешется и зудит. Засохшая комьями грязь на руках, склеившиеся волоски. Дункан пытается стереть куском засаленной ткани кровь с костяшек. Сухая и шершавая, царапающая стесанную кожу, заново открывающая запекшиеся раны. Проступающие ярко-красные бусины через свежие порезы смешиваются со свернувшейся, крошащейся темной кровью принца — единственное, что у него остается от него и случившегося пару часов назад, помимо тревожных мыслей.       Барабанящий ливень, далекое ржание лошадей вдалеке. Камера три на четыре крупных шага: решетчатое мелкое окно, выходящее на уровень дороги, протекающий потолок и капли, срывающиеся с неровной, объеденной временем каменной кладки.        Стены пахнут мочой и влагой. Резкий, спертый запах приближающегося неизбежного, от которого крутит желудок и холодит ноги. Так воняют загнанные крысы в Блошином переулке, до того, как их убивают и свежуют, сдирая кожу. Дункан представляет, как на рассвете его также казнят — сделают надрез поперек плеч, подцепят крюками срез и будут тянуть, отрывая и обнажая мясо, неказистые ровные красные полосы. Эйрион и его ядовитая, победная улыбка, определенно будет смотреть и наслаждаться очередной победой.       Соленая говядина, которую он ест вчерашним утром, неприятно ползет вверх по гортани — красно-желтые соки, жгущие рот. Ему страшно. Страх ест его изнутри, он чувствует его зубы, впившиеся в глотку. Вспоминает лицо Тансель, кривое и переломанное в красных оттенках памяти этого вечера, губы Эйриона, некрасиво-красиво изогнутые, блестящие от крови и размазанного будущего Дункана по грязи и сену театрального шатра.       Завтрашний день повисает над ним тяжестью. Темнота и тени рисуют силуэты, снисходительный взгляд Арлана мерещится среди отбитого песчаника стены. Торчащие каменные выступы-иглы складываются в его лицо: может быть, пощечину за глупый поступок, может быть, разделенную на двоих флягу дорнийской бродильной настойки, потому что Дункан поступает правильно, даже если правильность завязывается петлей на шее.       Крысы скребутся по металлу, скрежет их маленьких лап сливается со горечью, сводящей корень языка. Завтра, вероятнее всего, от него ничего не останется, кроме тошноты, сырых, пропитавшихся подвальной влагой волос и попыток сыграть в благородство. Содранные заусенцы ноют; грязь под ногтями — чернозем, соль и лошадиный пух, — жжется.       Удаленный, но приближающийся топот нескольких пар ног сменяется треском поднимаемого деревянного засова с металлических, звенящих петель, не заглушающих доносящиеся голоса. Дверь открывается.       Эйрион входит один, его шаг — плавный перекат с пятки на носок, чистые сапоги, их правильно дубленная кожа, — стража остается снаружи. Он отмахивается от них, небрежно махнув рукой, не оборачиваясь, факелы из коридора аккуратно обрисовывают бархат его накидки эфемерным, кровавым светом. От него пахнет влажными звеньями кольчуги, йодистым раствором, которым воняют все сыновья знатных домов после битв, немного землей и сеном.       Его лицо помечено Дунканом — лопнувшая губа, паутина из красной мелкой сеточки, ползущая вокруг его пухлых губ. От ударов они становятся еще тяжелее, наливаются кровью, неправильно выделяются на фоне белого лица. Отблески луны скользят по взъерошенным, торчащим в разные стороны волосам, выбеливая так, что их серебро на фоне сырой плесени, ползущей по стене у ночного горшка, кажется призрачным.       Дверь захлопывается и сияние пропадает.        Эйрион осматривается. Его взгляд скользит по кривому полу, разводам от луж, стекающих с оконного слива по стенам, застывает на Дункане — по крови, размазанной по его большим, неуклюжим рукам, по пыли на рубашке, промокшему от пота вороту у толстой шеи, по силуэту его плеч. Неприятно — красно-желтые соки, жжение на языке, ком в горле, — то, как Эйрион смотрит, всегда неприятно. Он будто забирается под кожу и водит пальцами по мясу, вдоль и поперек, ожидая чего-то, ясного только ему. Морщит нос, лениво обводит взглядом комнату. — Ну, — его голос слышится полутихо и спокойно, —  вот, чем пахнет твое рыцарство.       Дункан не отвечает, резко замечает вонь влажных застарелых камней, въевшейся в пол мочи и убогости. Звук застревает между ртом и легкими, он им давится, пытаясь что-то сказать, но не находя ни слова. Что-то будто давит на плечи — несуществующе-реальное, — жмет на затылок, и какое-то время он рассматривает ровную вышивку брюк, не находя сил поднять глаз. То, как швы — его стежки всегда грубые и несоразмерные, — аккуратно сплетаются вместе, уходя под лацканы короткого сюртука, ткань брюк обхватывает жилистые, тонкие ноги с проявляющейся мягкостью от середины бедра и выше, натягиваясь. Клинок, рукоять с трехглавым драконом, вырезанная из качественного, приятно поблескивающего металла, висит на его боку.       Его присутствие вяжется химерно. Эйрион красивый, глупо не признать — долгий путь с сиром Арланом, десятки гостиниц и множества лиц, приятных и неприятных, симпатичных и не очень, с жесткими скулами и нежными, округлыми щеками, но ни одно из них не очерчивается в полумраке так, как лунный свет облизывает острые, ровные, правильные черты его лица, аккуратные линии челюсти, мягко уходящие в аккуратный, небольшой нос, вырисовывая глубокие, пугающие глаза, отталкивающие и холодные. Дункан никогда не видел таких не по-человечески красивых лиц, на которые хочется и смотреть, и отвернуться, чтобы никогда не видеть, тоже. — Благородство сгубило кошку, сир Дункан.        Его имя, которое Эйрион произносит на легком предыхании, его интонация — легкий подъем тона, — приказ ответить. Он ждет, не сводя взгляда, действия или слова. Ответа — как тогда, в шатре, — чего-либо, за что можно будет схватиться и тянуть, оттягивая кожу, ломая суставы, выворачивая наизнанку. Дункан видит это в его глазах — самая темная точка лилового заката в сумеречный час, — такое же, как в хищных лезвиях городской стражи до того, как они вскрывают гортань Рейф поперечным разрезом от угла до угла.       Эйрион следит взглядом, как двигается его кадык — Дункан громко сглатывает. Руки бросает в жар, поднимающийся медленно вверх, захватывающий его с головой, кипящая кровь и бурлящая ярость, когда он наконец поднимает взгляд и сталкивается с ним, ленивым и мнимо разочарованным, довольствующимся разыгрываемой перед ним сценой ничтожности. Сир Арлан всегда говорит, в промежутках между гудением песен у костра и чисткой шерсти лошадей, полу оборачиваясь в седле, протертом и старом, что “иногда люди, даже рожденные под знатным именем и гербом, не знают чести”, и он тогда задумывается об этом, давя маленькую гадюку, притаившуюся в сухой траве, перед глазами мелькают образы флагов и замков, которые он видит, засыпая под забором. — Может быть, — Эйрион снова тянет, — в твоей пустой голове появилось хоть какое-то подобие мысли?       На его лице нет ни настоящего интереса, ни сожалений. Он чужероден до крыс под ногами, до стеблей сена, застрявших на камзоле, до капающей с потолка грязной дождевой воды, его глаза, подернутые игривостью, отвратительные в своем очаровании, снова оценивающе скользят по Дункану, и это злит. То, что под роскошностью бархата, благородным именем и безупречным, не по-земному красивым лицом, нет ничего, кроме зла и жестокости. — У тебя нет чести. — О, — Эйрион удивляется и легкая полуулыбка касается его губ, — не я ударил принца, сир Дункан. Если мы говорим о бесславии, то это скорее вы. Кровь и воля дракона неприкосновенна.       Он перекатывается с ноги на ногу, кладет руку на клинок в ножнах на бедре, обводит пальцем резной край драконьей пасти на нем.  — Мой дядя не отличается верой в мои слова, к сожалению, — он говорит безразлично, — так что вероятнее всего, он захочет поговорить с тобой, но тебя врядли это спасет, — приближается к двери. — На рассвете тебя казнят.        Эйрион оставляет свои слова буднично, стучит по двери, ждет открытия, приветствует стражников и выходит. Оборачивается, чтобы взглянуть в последний раз, и на его губах, разбитых, с перекашивающей их ссадиной, все еще рисуется его мерзкая, ядовитая улыбка.       Крыса у решетчатого окна снова скребет когти о камень. Голоса за дверью стихают, его снова тошнит, прогорклый вкус на языке, фантомная петля на шее. Через какое-то время заглядывает Эгг и просит прощения, его слова звучат, как за мутной пеленой, другая одежда — черное с красным, — проезжается по грязному полу, как пару часов назад также пыль и разводы собирают сапоги его брата. Он сидит в углу, подпирая стену, а Дункан все думает, как от него через пару часов ничего не останется. -       В следующий раз они встречаются через несколько часов, в момент черного неба и слякотного, грязного дождя. Теплое пламя ламп блестит на таргариенских брошах, стол от угла до угла комнаты, слабый влажный аромат промокших ставень. Эйрион предлагает суд семерых. Он смотрит на него с края стола, орехи хрустят на его зубах, как намек, как тонкая насмешка. Его взгляд постоянен — вечно на нем, обкарнывая огнем, не давая ни минуты Дункану расслабиться и опустить плечи. У него ощущение, что Эйрион будто что-то пытается молчаливо сказать.  -       Рассветы никогда не бывают лиловыми. Рвота тоже, красно-желтые соки, срыгнутые под копыта его коня, блеск брони, легкой кольчуги, закрывающей гладкую шерсть. Его недоваренный вчерашний ужин — кусок хлеба и похлебка, — с прожилками чего-то неясного, полупрозрачного, смешивается с мутной грязью турнирного поля. Слова Бейлора звучат как вбиваемый крест в крышку гроба. Земля хлюпает под конем, когда он встает на линию, ожидая начала.       Облака сжирают ранние солнечные лучи, утренняя прохлада, сталкиваясь с подступающим теплом дня, раскладывается в тумане. Через него Дункан видит резные края черных доспехов — парных для лошади и всадника, — их ровные, острые концы искусно вырезанных форм. Шлем Эйриона маячит перед ним, как далекий ориентир, пламя из металла, сквозь гомон собирающейся толпы.       Он опять чувствует подступающий ком к горлу, забрало узкое, мешающее видеть, и воздух в легких внезапно становится тяжелым.       Звучит рог.       Хлюпающий топот копыт, копье, прижимаемое крепко к телу; приближающееся столкновение, трехглавый дракон на щите, растущий с каждой секундой. Попасть, он думает, помощь семерых. Удар, дерево о дерево, опилки, отлетающие от металла, скользящие по плотной, удушающей кольчуге, крик слева, искривленный, ужасающий шлем, боль в боку, резь. Дункан опускает трясущуюся руку — перчатка в крови, — пульсирующая, бьющая фонтаном. Резкий запах металла, хлопок осознания, торчащий из живота кусок копья, режущий внутрь, раздвигающий мясо, кусающий за плоть. Он пытается вытянуть его обратно, то дергает кишки — снова резь, белые вспышки перед глазами, звезды, серое небо — ему больно, агония звучит в мокрых хрипах страдающего тела. Металл по красному, розовому мясу, а затем перед ним появляется большой, черный шар с шипами, перекрывающий безликие облака.       Снова удар.       Он думает, чем было его рыцарство — наплыв мыслей тяжелеет черепом, — до пальцев Тансель и театрального шатра, до промокших расползшихся сапог, до сира Арлана, до падающей звезды; до пульсирующей под руками гортани Рейф, до ее испуганных мечущихся глаз, до слез в глазах Эгга; до того, как он решает стать рыцарем и носить клятву, как щит; до первой зимы, встреченной в не по размеру рубашке, до последней зимы в седле позади худой, скривившейся спины старика; до эмблемы драконов, трехглавой печати на кольце, до принца Бейлора и его вкрадчивых речей; до того момента, как Эйрион смотрит на него, его глаза — черные зрачки съедают лиловое небо, и его кровь прожигает кожу на костяшках, как яд.       В какой-то момент он встает. Боль простреливает дыру в боку, жгущая и парализующая, не чувствуется нога, спазм прокатывается по левой стороне. Длинный меч Эйриона, блеск его наточенной грани в замахе, шаг в его сторону, плоский хлюп грязевой лужи — булькающий хлюп сквозной раны, красное по броне вниз. Взрывная резь в ладони, он хватает доспех — стертые грани, — они падают, тело на тело.       Глина и вода липнет к ткани, делает ее тяжелой, прижимает к земле, к воде. Дункан дергается, под ним дергается Эйрион, жар и яростная энергия его попыток скинуть с себя тело. Он упирается ногами, скользит по мокрому чернозему и песку, ремни ботинок цепляются за комки бесформенных кочек. Давление его рук — удары в плечо-грудь-живот-рану, — шипоподобные перчатки, проникающие в разъезжающиеся под кольчугой края мяса, вываливающиеся, льющееся через металлические петли брони. Они перекатываются снова, чернозем мажется по глазам, три моргания и жжение, слабые касания его тела, рука с кинжалом, вдавливающая лезвие, потрошащее, выворачивающее плоть наружу, в его ногу. Дункан кричит, Эйрион сбрасывает его с себя, ищет меч.       Земля принимает его с хлюпом, врезается твердью в ноющие раны. Он слепо щупает землю, тоже ища меч, слышит чвакающие шаги позади, вскрики и звон мечей. Оборот — скрежет, тело тяжелое и неповоротливое, движение медленное, Эйрион сечет его в другой бок. Кровь заполняет рот, Дункан перекатывает грязь с языка на зубы, пытаясь сплюнуть, онемевшие губы не открываются.       Удар, искры металла о металл, невозможность дышать, пронзающее жжение в глазу. Его меч, неуклюже лежащий в перчатке, выскальзывающий из хватки, вгрызается во внутреннее бедро Эйриона. Нажать сильнее, двинуть туда-сюда, зубьем лезвия распиливая кожу и мясо, размозжая сталью живую плоть. Он падает, хватается за рану, кричит. Его стоны приглушенные, будто доносящиеся издалека, как вскрики, чуть менее человеческие, животные. Его тело змеится, вертится в грязи, плеск воды из вязких луж на обломанное пламя его шлема.       Силы заканчиваются, Дункан чувствует под собой землю, затем ощущает у лица, ее холодные, могильные объятия одеяла из месива песка, кишков и глины. Влажная вонь жижи, прохлада липкой илистой слякоти у лба, отдаленный голос Эгга, напоминающий что-то важное. Бок, дыра в нем, пульсирующая и отрыгивающая кровь, тишина, зовущая и ласкающая.       Крик. Кажется, его кто-то зовет. Он встает, опираясь на меч, Эйрион напротив, хромая, его правая, тонкая нога кривит, сдает и заваливает тело. Ткань штанины, перегрызенная металлом, сочится темным, почти черным месивом, пузырится и стекает вниз, по мягкому изгибу колена на крепление брони, тянущей вниз. Дункан ловит его яростный, отчаянный взгляд в калейдоскопе кружащегося вокруг него мира, сливающихся воедино людей и коней, грязи и воды, заливающейся под ножные доспехи, промакивающиеся носочные швы.       Он валит ослабевшего Эйриона на землю где-то между десятью ударов, которыми они обмениваются. Перехватывает его щит, ровные, изящные грани, твердая материя и тяжелая металлическая кайма, обшивающая его по кругу. Удар — треск шлема, скрежет царапин, — удар — лязг, ломающееся крепление, откидывающаяся в сторону голова, — два удара, — слетающее забрало, обнажающее окровавленное, стесанное грубым соприкосновением со сталью лицо. Дункан замахивается, натяжение плеча, боль, отдающая в рану, проезжается кулаком по расходящейся ссадинами коже, трескающимся щекам, наливающимся кровью глазам. Еще раз и еще — сталь перчатки въедается в скулы, оставляя рваные борозды ран, рытвины из грязи на безупречности соединений его линий, будто порочит ядовитые, правильные черты, красивые и холодные. Кровь заливается ему в рот, через лопающиеся губы, и зубы — такие же мало человеческие, их острота, обведенная алым, — двигаются в попытках что-то сказать.       Порезы на его лице складываются в узоры, напоминающие чешую. Лиловое небо, залитое кровавым дождем, отравленное странным, сдающимся выражением, дрожащими словами, срывающимися в тишине бессильного голоса. Он смотрит на него с просьбой и мольбой, в единственный здоровый глаз, и тогда Дункан останавливается, вглядывается — все плывет, лицо перед глазами размывается среди грязи и глины, — и не видит в нем зла.       Рыцарство Эйриона пахнет серой и поражением. Чем-то горьким и пронзительным: потом, страхом, может чем-то иным. Дункан прижимает его, качающегося, к себе — поломанные драконьи доспехи впиваются в открытую шею, — под перчаткой, держащей чуть выше живота, ему мерещится жар, плавящий пластины стали. Эйрион падает на него полностью, его голова на плечо, обессиленное, внезапно маленькое тело, как набитая опилками кукла. Один оборот локтя вокруг корпуса, и он на нем повисает.       Дункан видит его лицо близко к своему. Запятнанное серебро его волос, рассеченная бровь, присохшая грязь к жгущей крови; лицо, которое он говорит себе, что ненавидит, которое он уничтожает, сдирая чешую с дракона, гнется в болезненном стоне, судорожном вдохе, горячее дыхание, на выдохе он говорит — кричит, Дункан слышит через звон оглушенного уха, — что сдается. -       Следующий день ветреный. Дым от костра погребения веется под нависающей серостью неба, рисующейся за узким каменным окном. Коридоры эшфордского замка пусты, слова Мейкара эхом звучат в голове, изредка два или три стражника пройдут мимо скамьи, на которой он отдыхает. Лен рубахи, пропитанный застарелой кровью, воняет. Тишина, прерываемая отдаленными звуками, угнетает.       Он проходит мимо одной из комнаты, держась за стену и опираясь на палку. Спотыкается ботинком о нешлифованный камень пола, в молчании коридора звучит громко, быстро переступая со ступни на ступню. Дыра в его боку, зашитая мейстером Лионеля, тянет и болит, кривоватый шов, стянутый буграми, будто открывается с каждым движением. Дверь справа качается туда-сюда, поскрипывает на старых петлях и слабом, свистящем ветру. Дункан заглядывает внутрь, проходя мимо. Темно, вдали стоит кровать, серо-зеленый балдахин, шелестящий хрустящей тканью на сквозняке, привязан к ее ножкам; на постели беспорядок из одеяла и покрывал, прикрывающих по пояс обнаженное тело. В куче тряпок он не сразу понимает, кого видит.       Пол под ним тихо отзывается стуками палки, на которую Дункан опирается. Он заходит в комнату, семь шагов до кровати, но силуэт угадывается с первых трех. Зачем-то задерживает дыхание.        Эйрион неподвижно лежит на спине, его голова приподнята на плотной подушке, левая рука согнута на перевязанном животе, сине-фиолетовые пятна на нем расползаются вдоль всей груди, плотной и нежно-ровной, разрисовывают правое плечо, переплетаясь с разрезами и потемневшей кровью в них. Его лицо, потерявшее остроту и эфемерность правильных углов, оттекшее синяками и рваными ранами, безмятежно во сне. Сложно поверить — Дункан думает, — что в нем есть что-то большее, чем огонь, страсть к насилию и зло. Какое-то время он вглядывается в его опухшие, раздувшиеся губы, кровоподтеки на еще вчера ровных скулах, уродующие что-то некогда красивое. На сердце противоречиво тяжелеет, как будто бы ему жаль — как только Дункан об этом задумывается, то перед глазами снова возникает шатер, хрустящие сухожилия Тансель, ее крик; мокрые от слез щеки Эгга в таверне перед прошлой ночью; взгляд лиловых глаз, сквозь визор шлема за секунду до того, как проткнуть его копьем.       Бок отзывается болью, расплывающейся по телу волной. Спазм дергает легкие, и он закашливается, предательски громко.       Эйрион внезапно шевелится, жмет одутловатые, синие веки в попытках открыть глаза, замечает громоздкий силуэт Дункана, нависающий над ним. Болезненно стонет, хриплый скулеж, правой рукой беспорядочно водит по простыни, пытаясь что-то найти, дергается, порывается встать. Он испуган — дрожь сотрясает сонное тело, все равно пытающееся напрячься и найти хоть что-то, чем себя защитить.  — Если бы я хотел вас убить, мой принц, — зачем-то объясняется. Видеть жалкие попытки Эйриона подняться неприятно. — я бы сделал это на турнире.       Тот застывает напротив. Снова в него всматривается, долго и затянуто молчит, задерживается взглядом на порезах, оставленных его рукой.  — Само благородство, сир Дункан, — он выдыхает на драматичном полувздохе. Изрезанный и избитый, в его словах отсутствует зловещий, пугающий тон. Может быть потому, что в голове все еще ярка картина его испуганных, просящих глаз под занесенным кулаком металлических перчаток. — Не думаю, что корона не пережила бы потерю королевской крови в двойном размере.       Дункан отпускает смешок. Эйрион хрипит и булькает сломанными ребрами — прерывистое поднятие и опускание грудной клетки, — но все равно держится за клинок несгибаемыми, синими пальцами и отпускает ядовитые слова, едва ими не давясь. — Удобно быть огромным, — он продолжает, его привычная недобрая улыбка на губах, — тебя протыкают мечами, копьями, а для тебя это как монетки вбивать в дуб. В двери, наверное, входить неудобно.       Макушка при упоминании начинает чесаться. Дункан делает усилие, чтобы не потянуться к ней, ведомый странным рефлексом, и не отводить взгляд. Как будто бы Эйрион только этого и ждет, напряженный и зажатый в бинтах и болезни, по-страшному тонкий и иллюзорный в пространстве без объемов брони. Слабость лишает его химерности, делает беспомощным перед лицом мира. Он ищет слово или жест, чтобы за него уцепиться, как тогда в шатре или темнице. Взгляд его глаз — едва приоткрытых под весом боли и ноющих, темнеющих фиолетовым пятен, — медленно скользит от рук к его ногам, обратно и снова по тому же пути, выжидая. — Мои соболезнования насчет твоего дяди.       Сипящие дыхание, прекращающееся рывком — все, что ему достается в ответ. Эйрион пытается смотреть на него яростно, но слабость тела и малоподвижность онемевших мышц только неприглядно гнет его лицо. Какое-то время он продолжает молчать, продолжая их поединок в гляделки.       Где-то в коридоре хлопает дверь, звенят доспехи стражи, их шаги, проносящиеся мимо комнаты. — Думаешь, ты теперь рыцарь? — Эйрион говорит погодя. Голос снова ровный, ядовитый. — Доблестный и благородный? — взглядом вдоль и поперек его тела, изучая, задерживаясь в точке, где прошлым утром торчало копье, разъедая мясо. — Защитил ту шлюху, убил наследника Железного Трона. Ну и честь.       Дункан не отвечает. Рассматривает вышивку на одеяле, прикрывающем ноги, очерчивающем их силуэт, делает глубокий вдох — спертый воздух пыли, пропитавшихся кровью бинтов, отдающих йодистой смесью, все еще мокрых стен. Эйрион следит за движениями его взгляда, слишком нарочито-обязательно, будто боясь упустить момент метнуть нож ему промеж бровей.       В какой-то момент они снова пялятся друг на друга в невыносимом продолжении битвы, морщинка, залегающая между серебрянных бровей, лишенная бывшей театральности. Униженный униженного видит сразу — вдруг думается Дункану, когда он собирается развернуться и уйти.       Эйрион, давая разрешение, кивает на дверь позади. Рука чешется закипающей яростью — он разрешения на то, чтобы уйти, не спрашивал. -       Следующим вечером ветер успокаивается, легкий бриз треплет липнущие ко лбу волосы. Какое-то время Дункан отлеживается в тени дуба, его корни обнимают тело, как кровать, подсохшая земля после нескольких дней дождей под ним проминается. Слева растут небольшие, белые бутоны, их лепестки твердые, ровного круглого изгиба без лишних прогалин и изъянов, ничем не пахнущие. Почему-то вспоминается вчерашний день и Эйрион — который как вдыхать цветы и не чувствовать их аромат, — затем отголосками прошедшей недели снова отдает рана в боку. -       Лицо принца Мейкара кривится в недовольстве. Было ожидаемо, что он вряд ли согласится на предложение отправить Эгга спать под мшистыми заборами и иссохшими дубами, закусывая ничтожность жизни соленой вяленой говядиной.       Сегодня получается ходить без палки. Отголоски дыры в его животе по-прежнему разносятся волнами боли, но передвигать ноги уже заметно проще. В коридорах все также пусто — прислуга существует между стен, как призраки. В голове разнятся странные, сложные мысли на фоне заполняющей все тишины, они звучат громко и ярко, как картинки, возникающие перед глазами, невозможные забыть. Кровь на черных доспехах, кровь на сене, кровь в грязи, то, как она растекается по глине, затекает под железо; кровь на треснувшей коже, разошедшейся, пузырящейся с чужого языка; кровь в разбитых глазах, под ногтями и в носу, ее металлический, гнойный запах, смешивающийся на его костяшках.       Странно теперь не видеть ее в серости пола, неприятно окутывающем молчании и зелености балдахина в комнате, мимо которой проходит Дункан. Дверь, как и в прошлый раз, приоткрыта наполовину.       Незатейливо глупо. Дункан не понимает, зачем заглядывает внутрь. Услышать хоть какой-то звук из позавчера или убедиться в чем-то, что скребется внутри, не имея имени.       Эйрион сидит на кровати, сгорбившись. Бинты на его спине влажно липнут к потной спине, под ним скомканная простынь. С порога он кажется слишком худым, темные серые стены красят серебро его волос в седину. Он дышит, его плечи неровно поднимаются, зажатые болью ушибов и ран. Пятна синяков покрывают его спину, одутловатые переливы желто-фиолетовых цветов с вкраплениями красных точек, напоминающих чешую.  — Я слышу твое дыхание.       Дункан дергается от неожиданности. Шелестят покрывала, Эйрион плавно разворачивает деревянное тело, на его изломанных чертах застревает мутный, полуденный свет. Изуродованное, изувеченное лицо в страшных отметках его рук и его же справедливости-чести.       Эйрион скользит по нему взглядом в очередной раз. Оценивает, на момент в нем застревает разочарование, ожидание чего-то, затем он смотрит за его широкую спину, что-то там рассматривая. Его дыхание — тяжелое, сиплое, слышное за десять шагов между ними. — Так и будешь стоять на пороге?       Дункан выпадает из оцепенения, бормочет как-то между “нет, мой принц”, делает четыре шага внутрь, потом думает, зачем ведется — неравномерный, битый ритм плохо передвигаемой ноги, разлитая, удушенная резь в боку, — на пятом приостанавливается, делает шестой, неуверенный насчет седьмого.       Снова видеть Эйриона так близко некомфортно. Что-то против естественного, разглядывать его с расстояния вытянутой руки, смотреть на глубокие, въевшиеся в мясо порезы, после которых утонченность и недосягаемость правильных линий приравнивается к земле эшфордского турнира, его грязи и лужам, шрамами, нанесенными его рукой.       Эйрион клонит голову в сторону, втягивает щеку, двигает челюстью. Избитый и оттекший, его лицо не чертится также зловеще, как в шатре театра, хотя движения повторяют себя же — оттягивая момент, известный только ему. Они снова сталкиваются взглядами, Дункан, в этот раз, его не отводит. Эйрион хмыкает, облизывает зубы, движения его языка за тонкой кожей щек.       Он кивает на иссиня-черную гематому, закрывающую один из его глаз. — Надеюсь, ты ослепнешь.       Его голова плавно скатывается вбок, растягивая мышцы шеи до видимой боли, челюсть двигается, втягивая одну из щек внутрь. Наблюдает, пытаясь утопить Дункана в удушающем, болезненном ожидании. Как змея, он думает, которая пытается распотрошить его, не кусая, следящая за возникающей в нем яростью. Огонь, текущий по венам, расчесывающий желание содрать запекшуюся корку крови с лица еще одним ударом.       Дункан давит это желание — лицо Эйриона застывает перед глазами, сменяется на быстрые, плывущие картинки его мольбы в грязи, его тонкой, хрупкой формы, разбитой металлической перчаткой. Он выглядит жалко — как половая тряпка, из которой выжали всю грязь. — Глаз в порядке, мой принц. Как ваша нога?       Эйрион молчит и неприятная, ядовитая ухмылка тянется на его лице.       Он медленно опускает свою руку — ломаная плавность его движений оттягивает край покрывала, которым укрывается, с тихим шуршанием плетенной ткани по повязке, пропитавшейся потом, сукровицей и кровью, туго обвязанной вокруг его бедра и уходящей вверх, под прикрытый пах. Его пальцы — тонкие, плохо гнущиеся, — заползают под край, оттягивая марлю и ослабляя ее, тянут сетку нитей, обнажая белые волоски, уходящие выше, и ровный шов, уродливо перетягивающий грубой нитью края глубокого разреза, бугристые и мертвецки белые, от которых расходится в стороны тошнотворная, опухшая воспалением, ярко-красная кожа.       Рана, безобразная и отталкивающая, на его ноге выглядит противоестественно. Дункан громко сглатывает, отводя от нее взгляд, когда Эйрион еще раз дергает несуразную простынь, едва прикрывающую его член. Расстояние трех пальцев между тем, что он видит, и тем, что нет.       От его очередного взгляда — пронизывающего, изучающего — липко и неприятно. Холодный пот на затылке, куда липнут отросшие, криво срезанные волосы. Эйрион над ним насмехается, не раскрывая рта.       Его пальцы двигаются дальше, аккуратно очерчивают швы раны, застывают на стыке двух опухших лоскутов кожи. Он смотрит на Дункана — Дункан смотрит на него, задерживая дыхание и не зная, что произойдет дальше, — и подцепляет ногтем нить, сшивающую разрез воедино, поднимая ее и стягивая стежки туже, чем они были. Задушенный вскрик, его тело дергается, гнется в боли, лицо ломается в неправильные изгибы, между его пальцев — снова кровь, открывшаяся рана.       Дункан их перехватывает — ширина его ладони полностью обхватывает запястье, — и дергает в сторону. Эйрион не пытается вырваться. — А ты ведь и правда туповатый, — вдруг он говорит, полушипя от боли. — Все еще… не понимаешь?       Его кожа горячая. Ее жар греет пыльные, мозолистые пальцы, плотно сомкнутые на его руке, Дункан чувствует, что странное тепло расходится по плечам-ногам, ощущает, как краснеет, как дыхание застревает внутри и тревожное, неясное напряжение, которого не должно быть, рождается в теле.       Когда ему было девять, среди мокрых, прилегающих друг к другу стен Блошиного Конца и тяжелой, хлипкой двери борделя он увидел смеющуюся девушку в легком полупрозрачном платье, и каждый раз, когда хохот сбегал с ее круглых губ, ее круглая грудь, нежно очерченная тонкой тканью, сотрясалась — тогда он впервые ощутил жар, расползающийся по нему, как лихорадка, стыд и удовольствие, мокрым пятном существующее на штанах.       У Эйриона однозначно нет женской мягкости, углы его плеч остры и широки, в нем нет нежности и никаким образом он не может быть девушкой, но Дункан непроизвольно снова опускает взгляд вниз, там, где растекающаяся кровью и желтоватым гноем рана уходит под выглядывающий изгиб узкого, мужского бедра, и чувствует, как член наливается тяжестью и неприятно упирается в завязки штанов.        Эйрион неласково смеется. — О, — ядовитая улыбка гнет его рассеченные губы в слабом оскале. — Как-то неблагородно для рыцаря, сир Дункан.        Покрывало между его ног тоже однозначно топорщится. Дункан сглатывает, не понимая, что делать, разглядывая, как плоская грудь, расписанная кровоподтеками, маленькие бледно-розовые соски, несколько раз тяжело и рывками поднимается и опускается; взгляд Эйриона все еще на нем, пронзающий, секущий насквозь. Рука выпускает его запястье.       Он перекладывает свои ладони на бедра Дункана — единственное, до чего получается достать, сидя на кровати, — дергает за шлевки брюк и тянет на себя. Его пальцы змеятся по грязной, засаленной рубашке, скользят под нее, холодные и влажные от пота, от их касаний кожа живота горит. Эйрион сжимает и скручивает ткань в кулаке, тянет вниз, вынуждая наклониться и упасть на постель.       Дункан успевает выставить вперед руки, чтобы опереться на них и не раздавить тело под собой. Снова внезапно ощущает себя не в меру большим и крупным, ни к месту здесь и в таком моменте. Глаза Эйриона под ним — опять холодное лиловое небо, — и ему хочется отвести взгляд, чтобы в них не смотреть, но руки внезапно оказываются на затылке — липкое по липкому, — и тянут сопротивляющуюся шею еще ниже, дыхание сбивается, Дункан только успевает сделать испуганный вздох.       Губы — шершавые, шелушащиеся, с ребристым краем рубцов, горькие от лекарств, — мажут по его губам, и он надеется, что в его рту нет вкуса рвоты. Объятия Эйриона удушающи, он зажимает его нижнюю губу между своими, тянет ее, затем прижимается снова, и у Дункана ощущение, что он тоже должен что-то сделать. Он пытается расслабить рот, ответить Эйриону тем же, но чувствует, как тот ехидно улыбается, растягивая шрамы на губах через поцелуй, и те лопаются горячей кровью, нежно скользящей между ними.       Внезапно Эйрион накрывает его глаза рукой, и все, что видит Дункан — просветы между тонкими пальцами. — Расслабься, рыцарь, — его горячее дыхание обжигает лицо. — Терять все равно уже… нечего.       Эйрион снова накрывает его губы своими. Дункан чувствует их резкое движение, а затем мокрое, липкое касание его горячего языка, облизывающего их и размазывающего кровь. Он больно всасывает ссадину на нижней губе, влажно ковыряет ее зубами, проскальзывает внутрь его рта. Его руки скользят по спине, отпуская затылок, ногтями спускаются, царапая, к воротнику рубашки, ее поднимая и задирая на уровень шеи. Язык на языке, они сплетаются, смешанные слюни и общая кровь затекает в глотку.       Эйрион их переворачивает, удар об постель и смена положения выбивает из Дункана дыхание. Он отстраняется, открывает глаза и смотрит перед собой — чернота сжирает глаза напротив, окровавленные губы гнутся в очередной ухмылке, — и ему кажется, что он проигрывает в какую-то игру. Эйрион погано на него смотрит, и в его взгляде по-прежнему нет ответов.       С его рта, мокрого и влажного, тянется нить слюны — яд, капающий с клыков, — пенящаяся, прозрачно-красная, стекающая пузырями по его подбородку, на перевязки, перекрученные вокруг торса, и падает на кожу его живота, ее плавит. Под спиной становится потно и неприятно, шерсть покрывала больно щекочет дыру в его боку, прежде чем Эйрион кладет на нее свою ладонь, зажимая и разогревая.       Он перебрасывает ногу через его тело и падает на него — раненое бедро не выдерживает веса. Простынь скатывается с его паха, его член, аккуратные серебристые волоски, шлепается об обнаженный живот и Эйрион ударяется голой задницей о напоясный ремень Дункана; шипит — кривится, — от резких движений шов дергается, снова кровоточит, пачкает простынь и одежду.       Эйрион ерзает на его бедрах, стараясь не тревожить рану, и наклоняется к его лицу, облизывая челюсть и слизывая кровь с раздраженных ссадин. Дункан снова задерживает дыхание — язык, горячий, мокрый и длинный, слюнявит запекшуюся кровь на брови, царапает заживающий порез на веке, оставленный его, бледной, рукой; его влажный кончик жмет на подсохшую сукровицу, давит до резкой рези и белой вспышки перед глазами — задушенный вскрик, — раздвигает края кожи и лезет внутрь, слизывая новую, бегущую вбок по виску струйку крови. Дункан пытается его отодвинуть, толкает; ладонь Эйриона сползает ниже, хватает его член через ткань, шершаво двигает вверх и вниз, корябая нежную, чувствительную плоть.       Он отстраняется сам, кровь Дункана на его разбитых губах мешается с его кровью, хлюпающе и громко всасывает их в рот. Качает головой, снова смотрит на него неотрывно и отравленно — ядовитый лиловый закат, — о чем-то задумывается и дергает носом. — Воняешь, — говорит пугающе. — Как же ты… — Эйрион опускается ниже, касается стесанным кончиком носа его шеи, липкое сало, пыль улицы, и втягивает полную грудь, — отвратительно воняешь.       Разгоряченная кожа к жаркой коже. Дункану хочется ее коснуться, ощутить мягкие повороты мышц под мозолями своих пальцев. Он кладет руки на его спину. Волоски на теле, кое-где склеенные запекшейся, крошащейся кровью и потом, наощупь напоминают чешуйки. Загрубевшие ладони движениями вверх и вниз, нежно поглаживая мягкие, шероховатые царапины; случайно нажимает на мягкость синяка, Эйрион дергается, но ничего не говорит.       Нестерпимо жарко. Где-то между мокрым, слюнявым поцелуем и моментом, когда он трется зажатым членом между грубым льном рубашки и собственным животом, с Дункана стягивают одежду и приспускают штаны.       Его собственный член пачкает его живот, размазывая слизь по животу. Краска приливает к лицу, рука тянется к покрывалу рядом, чтобы прикрыться. Эйрион дергает его руку, останавливает — молчаливая оценка, взгляд, прокатывающийся по длине, — а затем он снова наклоняется, неприятно качает головой, будто хочет что-то сказать, и болезненно присасывается к его рту.       Шея Эйриона блестит от пота. Марля на его лбу намокает и ее края закручиваются вовнутрь. Весь мокрый и липкий, он почти выскальзывает из рук, жар между ребер, которые Дункан неловко обводит, и его пальцами печет и распаляет до нетерпения. Прошибающая дрожь по телу, глухие удары сердца, отражающиеся в голове. Ладонью на ноге, немного сжимая, скользит под уже слабо натянутую перевязочную ткань — по внутренней стороне ноги. Касаниями поднимается выше, на складку между жилистым, твердым бедром и упругой задницей, ее царапая неровным краем обломанных ногтей.       Эйрион перехватывает его руку, сжимает указательный палец и двигает его к ложбинке между ягодиц, приставляя к колечку сжатых мышц — Дункан задерживает дыхание, неуверенный в том, что происходит, — и вдавливает его палец внутрь. Он туго входит, узкие, тесные стенки выплевывают фалангу обратно. Пытается еще раз — сжатые челюсти перекатываются под тонкой кожей его лица, — но мышца только упруго продавливается внутрь, не раскрываясь. — Блять, — Эйрион шипит ему в ухо, продолжая ерзать вперед-назад, зажав оба члена между их телами. — Что ты…       Эйрион опирается на локоть, приподнимает таз, падая головой на плечо Дункана. Слюна пузырится с края его опухших, раскрасневшихся губ, течет по ключицам вниз, на простынь.        Другое запястье Эйрион заводит между их тел. Его рука нетерпеливо двигается вниз к основанию члена, подергивая ногтями зацепляющиеся густые лобковые волоски, большим пальцем обводит головку по кругу, надавливая на уретру и оттягивая крайнюю плоть. Его лицо снова на секунду раскрашивает усмешка, болезненно кривящаяся, когда он обхватывает их оба вместе, стараясь взять в кольцо. Его ладонь маленькая, толстый, плотный член Дункана выпадает из его хвата, шлепаясь с хлюпом о кожу. Из-за мокрой слизи между ними скользко, дрожащие — от напряжения, — пальцы Эйриона скользят, ему жарко и он бесится: хмурит брови, зубы раздирают рубец с той ночи в театре. Дункан неумело кладет свою ладонь на его запястье, обводит склизкие костяшки, трепетающие безуспешными попытками, и обхватывает оба их члена рукой, полностью накрывая ладонь Эйриона своей. С его губ, судорожным вздохом, срывается ругательство — что-то про гигантов и что-то еще.       Он двигает их руками вверх и вниз, сжимая и сдавливая. Так, как делает себе в тишине дубов и дорог. Под мышцами живота переливается напряжение каждый раз, каждый раз, когда он ловит рваные вздохи и потерянный, отсутствующий взгляд. Они сталкиваются губами — резко, по-прежнему странно, Эйрион кусает и будто пытается его сожрать, попеременно пытаясь не задохнуться, беспорядочно слюнявит его лицо.       Его тело гнет и ломает, острые нити шва колются о ногу, горячее — драконье — дыхание обжигает кожу. — Грязь, — он говорит внезапно, его ребра дергаются в спазме. Задирает дрожащую, неуклюжую, слабую руку и тыкает в кость посередине груди, размазывая густую кровь, которая все еще капает с его рта, пытаясь попасть в сердце. — Она идет отсюда, Дункан.       Взгляд Эйриона теряется где-то между его задушенных стонов, он трется щекой о крепкое, широкое плечо, сдирая с ран на лице корки. Дункан двигает их руки вверх и вниз, небрежно и резковато, ускоряясь, пока не становится слишком жарко. Он доводит их до пика, размашисто проведя ладонью, соединяя их вместе — большое к маленькому, — сжимая их сильнее в подступающем, уничтожающем спазме. Кладет свою руку на раздраженную кожу узкой спины, обводя пальцем позвонки, наблюдая, как тело непроизвольно вздрагивает. Эйрион стонет-шипит, не по-человечески выгибается, когда изливается на их животы. Дункан кончает следом.       Какое-то время они тяжело дышат и молчат. Тело на тело, потно и липко, прохлада комнаты ощущается как языки пламени, кусающие за обнаженное тело. Тонкие пальцы размазывают сперму по его животу, обводя твердые линии груди и сосков.        Эйрион выглядит порочно. Дункану кажется, он никогда не должен его видеть таким, не должен чувствовать, как тот вьется на его теле, растирая и смешивая их сперму, кровь и слюни в неотделимую друг от друга грязь, воняющую потом, мокрой землей и застарелой сукровицей.        Где-то между бесконечной тишины Эйрион поднимает свою руку выше и размазывает слизь по его губам. На его лице снова неприятная, пугающая улыбка, его взгляд холоден и непонятен.  — Ну и как тебе твоя доблесть на вкус? — он говорит, прежде чем его тело сталкивается в сторону, на скомканную простынь.  -        Через несколько дней после восстановления Дункан и Эгг покидают Эшфорд. Позади остается пыль дороги, грязь и глиняные лужи, мешающиеся с кровью и песком, сырые занавески театрального шатра. — Скажите, сир Дункан, — говорит Эгг вдруг внезапно, останавливая лошадь. — Вы стремитесь к чести и благородству и ожидаете ее от других, или вы честны и благородны, не ожидая от мира ответа?       Вместо ответа он молчит. Перед ними стелится кривая дорога, убегающая вдаль, за горизонт, где горячее, жаркое солнце приближающегося долгого лета виснет над диким лугом. Дункан видит гадюку, притаившуюся в сухом шалфее у обочины, и отводит коня вбок. Он думает — жаль они не выехали на закате, тогда бы небо разгорелось красивым, холодным, лиловым цветом.