18 лет мнимой свободы

Месяц после Сингапура превратился для Макса в череду взлетно-посадочных полос, пресс-конференций и бессонных ночей. Он гнал болид на практиках так, словно хотел продырявить асфальт до центра земли. Скорость заглушала мысли. Адреналин выжигал чувства. Но тело всегда было умнее разума. Сначала Макс списал все на стресс. Постоянная усталость? Недосып. Тошнота по утрам? Нервный желудок. Задержка? Сбой цикла из-за перелетов. Он столько лет жил с регулярным, почти секундомерным циклом омеги, что отказ организма сначала показался просто очередной неприятностью. Правда настигла его в отеле, после очередного Гран-при, где он финишировал вторым, уступив Хэмилтону какую-то сотую. Макс стоял в ванной, сжимая в руках пластиковый тест, и смотрел на две яркие, как сигнальные флаги, полоски. Мир покачнулся. Он прислонился спиной к холодной плитке и сполз на пол. В груди разрастался пожар из тысячи эмоций, но главной была одна — абсолютная, всепоглощающая пустота. Потому что единственный человек, с которым он хотел бы разделить эту новость, был за тысячи километров, и между ними больше не было мостов. Макс зажал рот рукой, чтобы не закричать. Омежья половина внутри взвыла, требуя альфу. Требуя Дэна. Требуя его запаха, его голоса, его рук на своем животе. Инстинкт кричал: «Найди его! Он нужен! Ты не должен быть один!». — Нет, — прошептал Макс вслух, перебарывая дрожь. — Я справлюсь. Он посмотрел на телефон, где был забит номер Дэниела. Палец завис над кнопкой вызова. Но потом он представил лицо Дэниэла. То самое выражение загнанного зверя, которое появлялось у альфы каждый раз, когда разговор заходил о будущем. Привязанность убивала его. А беременность — это не просто привязанность. Это кандалы на всю жизнь. Макс убрал телефон. И принял решение. Он справится сам. Ему не нужен никто. Следующие недели стали испытанием, которое Макс не пожелал бы и врагу. Организм, верный омежьей природе, требовал присутствия альфы. Требовал гнезда. Требовал заботы. Вместо этого Макс получал перегрузки в самолетах, кофеин, недосып и бесконечные обязательства. Он просыпался по ночам от того, что ему физически не хватало воздуха. Не хватало запаха Дэна. Ваниль, его собственный аромат, теперь казался слишком сладким, приторным, вызывал тошноту. Он скупал в аптеках нейтрализаторы запахов, брызгал ими на подушки, пытаясь обмануть организм, но организм не обманывался. Где-то в закоулках мозга, в самой древней его части, жила программа: «альфа нужен для выживания потомства». И программа эта сходила с ума от бездействия. Дважды Макс ловил себя на том, что набирает сообщение Дэну. Просто «Привет». Без контекста. Без объяснений. И дважды стирал его. — Ты же хотел свободы, — шептал он в пустоту гостиничного номера. — Получай. Параллельно начался токсикоз. Не киношный, с утра потошнило и забыл. Нет, это была постоянная, выматывающая битва. Запах жженой резины на трассе, который раньше бодрил, теперь вызывал спазмы желудка. Ароматы еды в паддоке преследовали его, заставляя зажимать рот и убегать в туалет. Механики начали коситься. Христиан Хорнер как-то спросил, не подхватил ли он желудочный вирус. — Акклиматизация, — отмахнулся Макс, чувствуя, как омежья сущность внутри сворачивается клубком от лжи. Он пил воду маленькими глотками, жевал сухие крекеры, которые прятал по карманам комбинезона, и продолжал гнать. Только сидя в кокпите, организм забывает о всех «проблемах». ——— Самым страшным было то, что на трассе он по-прежнему был быстр. Даже быстрее, чем обычно. Адреналин перекрывал тошноту, страх за ребенка притуплялся скоростью. Макс словно раздвоился: одна его часть, пилот, хладнокровно выбирала траектории и продавливала тормоза; другая, омега, с ужасом ждала, когда же организм даст сбой прямо в кокпите. Он перестал есть в боксах. Перестал общаться с прессой дольше необходимого. Журналисты, эти гиены, сразу почуяли неладное. Сначала были невинные вопросы: «Макс, вы плохо выглядите, все в порядке?». Потом более настойчивые: «Ходят слухи, что у вас проблемы со здоровьем. Это правда?». А потом кто-то из персонала отеля проболтался, что видел, как Максу доставляли пакет из аптеки. И поползло. Папарацци оккупировали стоянку у его дома в Монако. Они караулили его у трасс, у спортзалов, у супермаркетов. Макс научился выходить через черные ходы, менять машины, носить капюшоны, скрывающие лицо. Но однажды, выходя из клиники (плановое УЗИ), он увидел вспышку. На следующий день таблоиды пестрели заголовками: «Макс Ферстаппен болен?», «Тайный визит к врачу», «Что скрывает чемпион?». Никто не написал про беременность. Еще нет. Но это было лишь вопросом времени. ——— Конец наступил на второй месяц. Это был Гран-при Абу-Даби. Макс квалифицировался на поуле, чувствуя себя при этом так, будто его пропустили через мясорубку. Ребенок (он уже знал, что там, внутри, бьется крошечное сердечко) требовал покоя. Организм кричал: «Хватит!». На прогревочном круге перед гонкой у Макса закружилась голова. На секунду картинка перед глазами поплыла, и он чудом не врезался в барьер. Он сжал руль, заставляя себя дышать ровно. — Все нормально, — сказал он по радио инженеру. — Перегрелся немного. Он проехал 30 кругов. Тридцать кругов ада, где каждый поворот давался через силу, а сердце колотилось где-то в горле. На 31-м круге он почувствовал резкую боль внизу живота. Не спазм. Предупреждение. Макс мгновенно сбросил скорость. Он проехал еще полкруга, сжимая зубы, молясь всем богам, которых не знал, чтобы с ребенком все было хорошо. Потом нажал кнопку радиосвязи. — Заезжаю в боксы. Схожу. — Что? Макс, у тебя отрыв, ты что несешь? — заорал Хорнер в наушнике, не давая Ламбьязе даже узнать, что с Максом. — Я схожу, Кристиан! — рявкнул Макс и отключил связь. Он заехал в боксы, выбрался из кокпита, игнорируя ошарашенные лица механиков, и, шатаясь, ушел в глубину гаража. Там, в тесной комнатке, он упал на колени, прижимая руки к животу. — Прости, — прошептал он. — Прости, малыш. Я больше не буду. Победу в той гонке одержал другой. Но Максу было плевать, его отрыв по очкам давал ему возможность забрать четвертый титул. В тот вечер он позвонил своему агенту и сказал всего три фразы: — Я беру перерыв из гонок. На сезон. Причина — беременность. Для общественности — состояние здоровья. Сделай так, чтобы никто, кроме команды, не узнал правду. Пока я не выношу ребенка и не выйду из декрета. ——— Остаток беременности Макс провел в изоляции. Он уехал в материнский дом в Бельгии, подальше от трасс, от журналистов, от людей. Там, в тишине арденнских лесов, он учился быть омегой. Строил гнезда из пледов и подушек, расставляя везде ароматизаторы, похожие на запах Риккардо, хотя никто не учил его этому. Инстинкты. Разговаривал с животом, слушал, как внутри ворочается новая жизнь. Как внутри него пинается ребенок, вызывая и боль, и какую то странную радость. Омежья половина постепенно успокаивалась. Ей по-прежнему не хватало альфы, но она научилась жить без него. Макс давал себе то, что мог: теплые ванны, долгий сон, здоровую еду. Он покупал вещи для малыша онлайн, боясь выходить в магазины. Он плакал ночами, уткнувшись в подушку, от одиночества и гормонов. А утром вставал, улыбался своему отражению и говорил: — Мы справимся. Ты и я. Я дам тебе все. Дам любовь, которую не смог получить сам. ——— Кесарево сечение Ферстаппен перенес довольно тяжело. То какую боль он чувствовал после операции было не передать. Но когда ему на грудь положили теплый, мокрый, орущий комочек, Макс забыл обо всем. Маленький альфа смотрел на него мутными глазками и пах лемонграссом — свежим, цитрусовым, солнечным. Запахом свободы. Запахом оттенявшим Дэна, его Дэна Риккардо. — Арвид, — прошептал Макс, касаясь губами мокрой макушки. — Привет, малыш. Я Макс. То есть папа. То есть... мы разберемся. Он улыбнулся сквозь слезы. Впервые за долгие месяцы. И впервые за долгие месяцы он почувствовал, что больше не одинок и одновременно одинок больше всего на свете. — Если бы Дэни тебя видел, он бы плакал…