Подари меня ему

***

— Как думаешь, каким он будет? — Сынмин беспокойно переминается с ноги на ногу и то и дело заглядывает в зеркало. Он действительно переживает за свой внешний вид и ему важно выглядеть хорошо. Колкая мысль, что, если бы он в целом выглядел или вел себя как-то иначе, то всего этого вообще не потребовалось бы, в очередной раз посещает его голову, но он отмахивается, пытаясь пригладить непослушную челку. — Не переживай. Он… у него есть бизнес, и он вроде как достаточно успешный человек. Я очень постарался, чтобы найти такого как он. Достойного. — Да… — тянет Сынмин, все еще разглядывая себе и придирчиво вертясь то так, то этак, — прошлый был таким грубым! Это даже удивительно. Я имею в виду, что понятно, что он альфа и все такое, но он ведь сам сидит на сайте знакомств и ищет чего-то подобного. Странно ведь злиться, что с ним в одной комнате помимо омеги будет кто-то еще? Странно было злиться на меня. Он меня чуть не задушил. — Прости, — Чан подходит ближе и улыбается, мягко кладя руки ему на плечи. Он отражается в зеркале, и Сынмин думает, что тот сейчас его обнимет, но Чан лишь подмигивает ему и кивает, — ты отлично выглядишь. И я больше не позволю, чтобы кто-то вел себя невежливо по отношению к тебе. Прошлого мы выгнали слишком поздно. Если такое повторится, я лично этого идиота задушу. Эти слова звучат странно приятно. Сынмин откидывается назад, стараясь прижаться к Чану, но тот отстраняется и с вежливой улыбкой отходит на шаг в сторону. Он никогда не участвует в происходящем. Наблюдает со стороны, но даже не пытается присоединиться. Но, что еще хуже, он больше не подходит близко, даже когда никого третьего в их доме и постели нет. А Сынмин предпочел бы, чтобы его обняли, поцеловали, рассказали о любви. И тогда, может быть, им никакой третий и не понадобился бы. Из беспокойных мыслей его вырывает дверной звонок. — Сам встретишь или мне? — деловито осведомляется Чан. Для него это так просто — в их дом, их семейное гнездо сейчас зайдет другой альфа, да еще и не просто так, не в гости, а чтобы провести ночь с его омегой. И Чан при этом вполне способен держать себя в руках, не злиться и не источать ревностные феромоны. Он как будто доволен всей сложившейся ситуацией. На самом деле Сынмин знает, что тот доволен. Это его идея — приглашать в их постель других людей. Чан говорит, что его это возбуждает. — Я открою, — твердо говорит Сынмин, и, кажется, впервые за все время идет встречать своего нового любовника на эту ночь сам. Он не знает, что его ждет. Буквально не представляет. Каждого нового альфу подбирает для него Чан, потому что Сынмин каждый раз надеется, что тот будет достаточно во вкусе Чана, чтобы в конечном итоге он к ним присоединился. С этой мыслью Сынмин спит с другими альфами, поглядывая на Чана, изгибаясь для него, издавая красивые стоны для него и кончая тоже для него. Чтобы в полумраке собственной спальни увидеть желание в глазах мужа и услышать наконец заветное «подвиньтесь». И единственное, на чем настаивает Сынмин — это чтобы Чан выбирал только тех, кто согласен на такой вариант — согласен не только трахать чужую омегу, но и оказаться в одной постели с ее мужем. И вроде бы этот новый альфа вполне мирно ответил на такую возможность согласием. Так, по крайней мере, сказал Чан, когда Сынмин в очередной раз расспрашивал его о том, кого он приведет в их дом. — Привет, — Сынмин едва успевает полностью открыть дверь и видит за ней невысокого мужчину с осветленными волосами, выразительными глазами и яркой задорной улыбкой. Он и правда улыбается, приветствуя Сынмина первым, все в его лице будто смягчается и озаряется светом, и движения его такие плавные, тягучие, и он тянет Сынмину букет синих роз, касается пальцами пальцев, чуть задерживается, будто смакуя этот момент, и только потом проходит внутрь, обходя застывшего в изумлении Сынмина, и здоровается с его мужем. Сынмин и правда удивлен. Потому что этот альфа хорош собой. Нет, они все были хороши, все, сколько бы их ни было за этот долгий год, но все предыдущие были альфами в самом классическом смысле этого слова — крепкие, сильные, с тяжелым взглядом и запахом, чаще немногословные и взирающие на него с молчаливой яростью вожделения. Они не приносили цветы. Не улыбались. Они говорили по большой части с Чаном. Они оценивали их обоих, — Чана с насмешливым раздражением и азартом будущей битвы за омегу, а Сынмина… Для них Сынмин был добычей, трофеем, живым доказательством, что его собственный муж-альфа оказался слишком слаб, чтобы отстоять его перед другими. Сынмин и сам чувствовал себя добычей, и в каком-то смысле так было даже легче — отдаваться, терять контроль, не думать. В конце концов, все это было в его природе, и рядом с сильным альфой он себя таким чувствовать и должен был. И он чувствовал себя маленьким и хрупким, он позволял себе растворяться в чужом запахе, позволял своей глубинной сути выйти наружу, стонать, кричать, извиваться, раздвигать бедра шире, чтобы все альфы, находящиеся с ним в одной комнате, видели, каким он может быть для того, кто выиграл его, получил над ним власть. Даже если никто в конечном счете не знал, что Чан никому его не проиграл. Что Чан отдавал его сам, хотел его отдать, хотел поделиться и смотреть, как рычащие, опасно щелкающие зубами альфы подминают его под себя и прожигают жадным голодным взглядом, думая, что в этой спальне сегодня они победители. Но они не знали или предпочитали просто забывать главное. Чан любит смотреть, как Сынмин трахается с другими. Так он, по крайней мере, говорит. Так, по его словам, он пытается сохранить их брак. Но даже если это была игра в основном для Чана, другие альфы тоже получали свое удовольствие, заполучая в свои руки ручного послушного безотказного омегу. Но этот новый сегодняшний альфа явно отличается от всех предыдущих. Это видно, это заметно, это бросается в глаза так сильно, что Сынмин трет свои собственные, не выпускает букет из рук и тихо подкрадывается ближе, вслушиваясь в чужой низкий хриплый голос. Этот новый альфа тоже крепкий и сильный, его запах тоже глубокий, яркий, даже давящий, его голос чарует и заставляет колени дрожать, и все в нем — темный костюм, дорогие часы, идеальная укладка с пробором, открывающим его лоб, расслабленная поза, спокойный, не темный оценивающий взгляд — абсолютно все говорит, что он, вероятно, серьезный и, возможно, успешный человек, но… стоит посмотреть в его лицо внимательнее, стоит только обратить внимание на его улыбку, и… Сынмин моргает, сбитый с толку, а альфа поворачивается к нему и улыбается снова, чуть показывая выступающие клыки. — Меня зовут Чанбин. И я, честно говоря, не ожидал, что ты будешь так красив. Я имею в виду, что я, конечно же, знаю, для чего я здесь, но это все равно удивительно — ты слишком необыкновенен, чтобы тобой хотелось поделиться. Чанбин говорит, глядя ему в глаза, а Сынмин и хотел бы отвести взгляд и проверить, что там с реакцией Чана на подобный выпад, но он просто не может, смотрит и смотрит, как Чанбин склоняет голову и щурится, а потом моргает и сглатывает, и его кадык дергается, заставляя Сынмина завороженно повторить это движение, тоже сглатывая. Чанбин скалится, и его нос морщится, как у дикого кота, и это выглядит вовсе не опасно, не страшно, не отталкивающе, он выглядит… милым. И Сынмин удивленно приоткрывает рот, понимая, что этот человек, конечно же, несомненно, является альфой, но рядом с ним будто по умолчанию чувствуется безопасность, легкость и желание уже подойти поближе. Они довольно часто сначала выпивают вместе с новым альфой или просто чинно беседуют, сидя в гостиной и просто обсуждая, что ищут от подобного опыта, но сейчас Сынмин вдруг думает, что это лишнее. Чего тут обсуждать? Чанбин пришел сюда развлечься с новой омегой, а Чану нравится смотреть, как его трахают другие альфы. Сынмин не устает себе напоминать про этот прискорбный факт. А сам Сынмин просто подчиняется своему альфе, принимает его предложение, не отказывается от возможности получить внимание хоть от кого-нибудь. Потому что в последнее время Чан просто не может ему этого дать. Сам он не может подойти ближе, обнять, прикоснуться губами или, тем более, разделить с ним близость. Чан просто не может. И это обидно, странно и немыслимо, и они так и не смогли разобраться, в чем дело и почему это происходит с организмом Чана, но… в любом случае, это не первый альфа, который пришел в их дом, и сейчас Сынмин точно не станет заниматься саморефлексией. Он отдает букет Чану, буквально вручает его ему, а сам тянет руку к Чанбину и восторженно урчит, когда тот тянется в ответ. — Мы можем познакомиться… поближе, — выдыхает Сынмин, впервые проявляя инициативу, впервые приглашая альфу пойти за собой, а не плетясь за ним следом и тоскливо оборачиваясь назад. В этот раз он вообще забывает о Чане и вспоминает о нем уже лежа на постели без рубашки, когда Чанбин выцеловывает его шею и шарит руками по его промежности. Чан привычно садится в кресло в углу комнаты, шумно вдыхает и замирает там, во все глаза разглядывая происходящее. Он говорит, что ему нравится смотреть. Что это пока единственный вид удовольствия, который он может получить. Что стресс на работе, давление, ожидание окружающих, родители Сынмина, никогда тепло к Чану не относившиеся и требующие от них внуков, — все это не позволяет ему чувствовать себя альфой и по-настоящему хотеть близости. Что раньше он мог справляться, но с каждым годом на него ложится все больше ответственности и ожиданий. Что в какой-то момент он сломался и больше не может чувствовать себя в порядке, но при этом не может бросить бизнес, закрыться в комнате и перестать отвечать на звонки отца Сынмина. Что возможно неспособность больше проявлять тепло к кому бы то ни было, холодность и отстраненность — это попытка его нервной системы справиться со стрессом. Что он не сбежал, не развелся, не бросил компанию. Он просто перестал чувствовать желание и способность разделить с кем-то близость. Но Чан всегда говорил Сынмину, что не хочет его потерять и что их семья важна для него так же, как и работа и общественная роль. Что ему стыдно перед Сынмином, но он хочет все исправить. Что возможно им стоить попробовать нечто такое, что смогло бы снова разжечь огонь их былой влюбленности и толкнуть друг в другу в объятия. И тогда всплыло это. Кажется, Сынмин даже сам спросил Чана об этом, в очередной раз с болью наблюдая, как его муж отворачивается и сбрасывает его руки со своего тела. Как собирается встать и уйти спать в другую комнату. Сынмин сам спросил Чана о его фантазиях. Что, может быть, есть что-то такое, чего Чан всегда стеснялся, но отчаянно хотел. Сынмин не был слепым и не жил в пузыре, он знал, что порой желания альф могут быть такими извращенными, что это может казаться чем-то немыслимым. Что зачастую они подавляют их, особенно те, кто вступают в союз с омегами из известных и влиятельных семей. Что потом они живут под гнетом собственных фантазий, с каждым годом мрачнея и глядя на своих омег с неудовлетворением в глазах. Что они все хотят большего. Мечтают о большем. И количество альф, которых они довольно легко смогли найти, чтобы приглашать в свой дом, достаточно наглядно это подтверждало. И тогда Чан признался ему. Что у него были такие фантазии. Что его собственные желания, раньше успешно подавляемые, теперь берут над ним верх, и что теперь он только об этом и думает, не способный прикоснуться к Сынмину сам. Что он больше не может доставить ему удовольствие, но смотреть, как Сынмин получает удовольствие с кем-то другими, могло бы ощущаться как исцеление. Как нечто, что заставит его возжелать его снова. Из ревности или из невероятной извращенной распутности происходящего. Глаза Чана горели, когда он об этом рассказывал. Когда говорил, какой спектр эмоций способен ощутить альфа, когда на его глазах и с его согласия прикасаются к его омеге. Что все подавленные чувства смогут наконец освободиться, и они наконец будут вместе. Как раньше. И Сынмин поверил ему и, хоть и не сразу, но согласился. И для него это все еще ощущается как нечто странное, но поняв, что спустя и два, и три, и шесть месяцев, Чан так и не пришел в его постель за чем-то, кроме сна, Сынмин отпустил эту ситуацию и просто позволил себе действительно получать удовольствие с другими. Он был молод и близость альфы, безопасная, подконтрольная, неокрашенная чувствами, но запретная, все равно будоражила, и он все еще смотрел на Чана, пытался издалека пробудить в нем хоть какие-то эмоции, но сам действительно отдавался другим. И, что удивительно, почти не чувствовал себя после этого грязным или использованным. Потому что Чан все еще был рядом с ним и все еще говорил, что очень его любит. И Сынмин верил ему безоговорочно. В конце концов, о таком мечтал именно Чан, верно? Сынмин не хотел подозревать его во лжи, иначе бы причина, по которой Чан несколько раз в месяц впускал в их дом чужих мужчин, была просто недостижимой. Но сейчас отчего-то думать о Чане и его любви было сложно. Особенно, когда Чанбин коснулся его подбородка, очертил нижнюю губу и выдохнул совсем тихо, хрипло, томно: — Я очень хочу тебя поцеловать, но не стану, если ты не позволишь. И ничего делать не стану, пока ты не дашь на это свое согласие. Мы многое обговорили с твоим мужем, но для меня его слова пустые. Мне важно, что хочешь ты, Сынмин. Его слова, которые, вероятно, Чан не смог расслышать, заставили Сынмина задрожать и рвано выдохнуть. А потом выгнуться и простонать, когда Чанбин сжал его сквозь тонкую ткань плотно сидящих кожаных штанов. Сынмин не был склонен одеваться эпатажно на публике, но в такие вечера он хотел выглядеть привлекательно, даже немного вызывающе. Он не знал, кого он хотел раздразнить больше — случайных альф или мужа. Или, быть может, их всех разом? Но сейчас вся одежда действительно ощущалась лишней, и Сынмин пожалел, что эти штаны просто так, как треники, не стянешь. А Чанбин продолжать шептать в опасной близости от его губ. — Чего ты хочешь? Скажи мне? Для меня просто трахнуть тебя — это вообще не цель. Если ты хочешь, я могу вылизать тебя. Долго, мокро, сводить тебя с ума и не позволять свести ноги, пока ты не рухнешь вниз, сгорая в агонии. Или я могу тебя целовать. Нежно, медленно. Пока ты не устанешь и не уснешь в моих руках, чувствуя себя под моей защитой. Или я и правда могу взять тебя. Со всей страстью и желанием, как и положено настоящему альфе. Я сделаю все, что ты захочешь. Просто скажи мне сам, Сынмин, чего ты хочешь? Этот шепот возбуждал Сынмина едва ли не больше, чем медленные ласковые касания. Другие альфы молчали, не могли и слова выговорить, зато рычали, щелкали зубами и явно показывали, что предпочли бы его укусить назло сидящему в этой же комнате Чану, будто обозначая, что Сынмин, буквально как вещь, перешел к другому. Чанбин же говорил с ним, и его слова отзывались внутри сладостным томлением, и Сынмин почувствовал, как его белье промокает, как скользко, стыдно и неудобно ему лежать в этих тесных штанах, как хочется ему, чтобы Чанбин его раздел и разделся наконец сам. Сынмин ощутил это странное животное желание — чувствовать альфу, кожа к коже, наслаждаться им, захлебываться в его запахе и тонуть все глубже и глубже, теряя себя. Он и раньше себя терял, но это было иначе. То была тоска и безысходность, в которые Сынмин предпочитал нырнуть, чтобы не думать, как называется то, что он делал в собственной постели не с мужем. Раньше все было иначе. А теперь он горел от желания и ему казалось, что, если Чанбин попробует отстраниться, он сам вцепится в него, не позволяя уйти. Если понадобится — вцепится зубами. Такой альфа, заставивший его почувствовать себя хищным, властным и жадным — ему попался вообще впервые в жизни. — Разденься, — выдохнул Сынмин, едва ворочая языком, — разденься и возьми меня. Я не уверен, что сегодня… что смогу еще хоть что-то. Я просто хочу почувствовать тебя. Прямо сейчас. Чанбин отстранился от него, а Сынмин так и остался лежать на простынях, тяжело дыша открытым ртом и разглядывая, как Чанбин медленными, но отчего-то властными движениями, стягивает галстук и отбрасывает его в сторону, как он расстегивает пуговицы и держит его взгляд, словно обнажается только для него, словно он танцует танец, словно соблазняет. И Сынмин застонал, не в силах это терпеть, коснулся онемевшими пальцами пряжки ремня и, то и дело сглатывая и беспощадно кусая собственные губы, расстегнул и его, и ширинку и стащил штаны вместе с бельем чуть вниз, буквально приспустил с себя, чтобы тут же завести руку назад и проникнуть в себя пальцами. Он не мог ждать, не мог терпеть, он просто смотрел на Чанбина, как тот продолжает дразнить его, обнажая свое тело слишком медленно, и просто трахал себя пальцами сам, постанывая, забывая, где он и кто он, и когда Чанбин наконец разделся полностью, Сынмин почувствовал, как по виску скатилась слеза. — Быстрее, — прошептал он на грани слышимости, — ты спрашивал, чего я хочу, так вот — быстрее. Чанбин стянул с него штаны с бельем и откинул в сторону, а потом накрыл собой, развел руками его бедра, обнял, просовывая руку под шеей, прижал к себе и вошел, плавно, легко, так, что у Сынмина перед глазами словно калейдоскоп взорвался. Он чувствовал чужие толчки, чужое рваное дыхание, обнимал Чанбина и старался подаваться ему навстречу, и этот секс с незнакомым, по сути, мужчиной, ощущался как что-то совершенно невероятное, самое лучшее, самое ценное, самое приятное, что только можно было бы получить в постели.

***

— Знаешь, — Сынмин усердно наносил маску на лицо и поймал в зеркале отражение нахмуренного Чана, — год уже прошел, как ты… как мы… вместе пытаемся справиться с твоей проблемой, но хочу сказать, что я впервые понял, что ты имел в виду, когда говорил, что это приносит тебе наслаждение. Потому что, честно говоря, мне это все именно наслаждение не приносило ни разу. Оргазм да, но не наслаждение. А сегодня… этот альфа хорош, Чан. — Да, я заметил, что он тебе понравился, — отозвался Чан, криво усмехнувшись. Он был недоволен, может быть, не раздражен, но точно не спокоен, и Сынмин это прекрасно чувствовал, но вместо того, чтобы устыдиться или попытаться успокоить мужа, он расплылся в довольной улыбке победителя и сладко протянул: — Ты ведь договоришься с ним еще раз? Это ведь не проблема? — О чем вы с ним шептались? — спросил вдруг Чан, и Сынмин удивленно на него уставился. Значит, тот следил внимательно. Значит, прислушивался. Значит, не смог разобрать, а теперь не может удержать свой интерес при себе. — Ни о чем конкретном. Он хотел, чтобы я расслабился. — И все-таки? — Присоединяйся к нам в следующий раз, если хочешь узнать, — не сдается Сынмин и видит, как Чан сжимает челюсть. — Ты хочешь именно его? Мы можем поискать еще. Вдруг смысл не в нем, а в том, что ты наконец настроился на нужную волну. Тогда не стоит зацикливаться на ком-то одном. — Я так не думаю, — Сынмин развернулся и посмотрел Чану прямо в глаза. Чужая ревность ощущалась. Может, не била набатом и не сносила с ног, но ощущалась. И Сынмин считал это очень хорошим признаком. Раньше он считал, что должен завлечь Чана, показать себя, сделать то, что тот хочет, чтобы Чан наконец присоединился к нему и второму альфе в их постели. Или после возжелал его сам вообще без всяких третьих лиц. Но Чан был неизменно вежлив, печален и равнодушен. Его тело может и отзывалось возбуждением, но он не спешил присоединяться и принимать активное участие в их сексе. Втроем или наедине с Сынмином. Но не сегодня. Сегодня с Чаном что-то творилось, и Сынмин собирался поддерживать это его ощущение и дальше. Для него казалось, что лед наконец-то тронулся, что Чан, испытывая удовольствие, разглядывая, как его трахают другие, очевидно, всерьез никогда его не ревновал. Возможно, потому что у него никогда не было на то причины. Ведь Сынмин никогда по-настоящему не хотел тех, кого Чан приводил в их постель. А сегодня причина появилась — очень привлекательная смешливая причина с красивыми глазами и самой яркой улыбкой на свете. Чанбин галантно поцеловал его руку на прощание, коснулся губами запястья, задержался на несколько секунд, и Сынмин едва удержался от того, чтобы не попросить его остаться еще. Сынмину очень хотелось, чтобы тот остался. А Чан впервые прощался натянуто, улыбаясь лишь губами, а глазами сверкая очень-очень недобро. Поэтому Сынмин сейчас смотрел на Чана с вызовом и, сложив руки на груди и склонив голову набок, произнес: — Я хочу, чтобы это был Чанбин. Он будет не первым, кто приходит не на один раз. Но он будет первым, кого лично я хочу пригласить еще раз. И нет, я не хочу других, и да, если ты за моей спиной договоришься и притащишь какого-то другого альфу, я его вышвырну отсюда вон. А тебя вышвырну к врачу. — Со мной все в порядке, мне не нужен врач. — скрипнул зубами Чан, — Это психосоматика. У меня нет импотенции, я чувствую возбуждение, просто я… — Да, ты все это говорил не единожды, и я тебе все время верил и старался тебя понять. И мы молоды, не обременены детьми и, когда еще творить глупости, если не сейчас, да? Получить такой крышесносный сексуальный опыт — так ты мне говорил полгода назад, когда еще полгода до этого бегал от меня, как от огня. И я тебе доверился. Сначала игрушки, потом живые люди. Я пошел тебе навстречу. Но время идет, и эта проблема не исчезает, и, знаешь, я полагаю, что я имею право ставить какие-то свои условия. Спустя столько времени это должно перестать быть лекарством и развлечением только для тебя. Иначе уже я начну сходить с ума и пугаться альф. Я тоже хочу комфорта и реализации своих желаний. И я хочу Чанбина. — Все это всегда было только ради тебя, — пробормотал Чан и отвернулся, качая головой. — Хочешь это поподробнее обсудить? — с нажимом проговорил Сынмин, следуя за ним, — или может сегодня мы попытаемся что-то сделать друг с другом? Ну, знаешь, на волне той энергетики, которую я получил от другого альфы? Чан явно хочет поспорить, но внезапно осекается и смотрит на него затравлено. Что-то мелькает в его взгляде, прежде чем он отводит его в сторону и тихо примирительно говорит, проводя рукой по лицу: — Нет, я… я правда устал, Сынмин, и ты ведь знаешь, что завтра у меня серьезное совещание и вообще сейчас конец квартала… Отчетность, сроки… И я ни за что не пренебрег бы тобой, и именно поэтому эта встреча была устроена сегодня, я не хотел, чтобы ты чувствовал себя одиноко, когда мне снова придется пропасть на работе. Но я правда… — Я понял тебя, — перебивает Сынмин, раздраженно дергая плечами, — поэтому и ты пойми меня. Позови Чанбина еще раз.

***